— М-м-мх... — простонал я, слыша где-то неподалёку приглушённые крики. Будто кто-то пытался кричать, зажав что-то зубами. Вся верхняя половина моего тела неописуемо болела, словно я потянул каждую мышцу в руках, плечах и спине. И если к ощущению после слишком сильного перенапряжения я привык, то в этот раз я реально перестарался. Вряд ли я следующую неделю смогу поднять руки выше головы. Хотя нет, стоп... у меня же есть «Быстрое исцеление». Значит, несколько дней.
Стоило мне пошевелить головой, как я открыл глаза и обнаружил, что они полностью залеплены засохшей кровью. Мне пришлось буквально отдирать себя от кровати, на которую я рухнул лицом, – причём кровать была не моей. Я просто ввалился в первую попавшуюся в лагере и отключился. Когда я с тихим стоном заставил себя сесть, голова у меня бессильно свесилась вперёд, а на лицо мне упали слипшиеся пряди волос, наглядно показывая, что даже они насквозь пропитались чужой кровью.
Я мельком взглянул на свои руки и рассеянно отметил, что мелкие порезы и царапины на них чем-то замазаны. Пока я спал, мои раны обработали. Там было несколько порезов, несколько ссадин, и только теперь я заметил, что в бою мне ещё и рассекли икру. Всё было обработано и перевязано. Пока я спал, потому что сам я этого совершенно не помнил.
Сколько людей я убил в той битве? Скольким людям принадлежала кровь, которой я оказался залит с головы до ног? Казалось, очень многих. Больше дюжины. Может... дюжины две или три. Может, даже четыре. Сотню – хотя вряд ли. Это уже слишком. Но людей я всё равно убил много. И получил за это награду.
Моя Доблесть достигла очередного рубежа. И после такой битвы ничего удивительного. Убийство людей давало гораздо больше опыта, чем спарринги с братьями, а людей к этому моменту я убил уже немало. Из прежних моих вариантов осталось «Сокрушение защиты», но появились два новых навыка: «Предсказание траектории» и «Автоматическое действие». Оба были... интересными.
«Предсказание траектории» позволяло мне видеть точное место, куда попадёт предмет, а ещё весь путь его полёта – будь то стрела, дротик или что угодно ещё. Причём как мои снаряды, так и, что ещё полезнее, летящие в мою сторону. А вот «Автоматическое действие» было куда любопытнее – почти... нечеловеческим. Я мог сохранить определённые действия, которые совершал, и при возникновении подходящего условия они выполнялись бы без единой сознательной мысли с моей стороны. Если кто-то рубит меня по шее, я могу выставить блок, который остановит удар. Более того, можно было пойти дальше и превратить его в контратаку, убив противника. А если он заблокирует её, задать ещё одно движение в ответ на то, что сделает он.
В теории бой становился бы... автоматическим. Мне вообще не пришлось бы о нём думать. Настоящий дар богов, и я прекрасно понимал, насколько могущественным он меня сделает. Но всё равно я не хотел его брать. Да и как я мог? Какая вообще честь в бою, если противник никогда не сможет даже коснуться меня? Если мне не требовалось ни усилий, ни мыслей, каким образом я заслуживал бы свои победы? В этом нет славы. Нет чести. Это... я даже не знал, что это такое.
Нет. Нет, это явно испытание богов. Проверка, стану ли я бездумно выбирать силу вместо того, чтобы чтить их как должно. И это испытание я не провалю.
Поэтому я выбрал «Предсказание траектории». Оно должно было прикрыть мою самую очевидную слабость против метательного оружия, а заодно улучшить мою меткость. Может, мне стоит раздобыть лук. Я любил свою пращу, но, какой бы мощной она ни была, обычно я успевал сделать всего несколько выстрелов из неё, прежде чем мне приходилось вступать в ближний бой. С хорошим луком и достаточной дистанцией я смог бы убить с дюжину человек ещё до того, как они вообще приблизятся ко мне.
— Ты проснулся, — раздался чей-то голос, и я посмотрел на незнакомого мужчину, настороженно наблюдавшего за мной. Я понятия не имел, кто это такой.
— ...Я занял твою кровать? Прости, — сказал я, с тихим стоном поднимаясь, а мужчина недоверчиво усмехнулся, продолжая меня разглядывать. — Я тогда устал, и выбирать пришлось между ней и землёй, — пояснил я. Он смотрел на меня с каким-то настороженным трепетом. Хотя, может, «трепетом» – не совсем то слово. Примерно так люди смотрели на ярла Хоррика или короля Сигфреда. С уважением.
— Ещё бы, Поцелованный Волком, — с явным весельем заметил он. — За твоим ручным святошей присмотрели. Его не казнили, — добавил он, заставив меня нахмуриться, отчего засохшая кровь на моём лице потрескалась. Видимо, мужчина заметил мою реакцию, потому что пояснил: — Твой ярл решил, что ещё слишком рано брать побеждённых в трэллы, а держать их пленниками обошлось бы слишком дорого. Большинство защитников казнили.
На несколько мгновений повисла тишина, пока я осмысливал услышанное. Под конец битвы я уже почти ничего вокруг не воспринимал, но к тому моменту, когда помог ворваться в ту комнату, люди уже сдавались. Мы слишком быстро взяли стены, а после открытия ворот защитники поняли, что надежды у них нет. Они сдались. Значит, казнили сотни пленников.
Такая мера казалась жестокой, но я и сам не знал, что ещё можно было сделать с пленными. Какой бы мерзкий привкус это ни оставляло, предложить лучшего решения я не мог, а значит, не имел права осуждать. Оставалось лишь надеяться, что казнённые умерли достойно и тем самым впечатлили своего Бога.
Я кивнул:
— Когда выступаем на Эресбург? — спросил я, и мужчина слегка кивнул.
— Меня как раз послали тебя разбудить. Скоро выдвигаемся, — сообщил он. — Ярл Хоррик и король Сигфред хотят, чтобы ты к ним присоединился, — добавил он и уже собрался уходить, но остановился, словно только сейчас осознав, что я с головы до ног покрыт кровью. — Могу сказать им, что ты подойдёшь, когда отмоешься? — предложил он, и я благодарно кивнул.
— Спасибо, — сказал я и сразу направился туда, где, как знал, протекала река. Течение было медленным, вода мутной, по обе стороны тянулся берег. Я выбрал вариант почище, зашёл в реку и ногтями начал соскребать с себя засохшую кровь. Единственными относительно чистыми местами у меня оставались спина, которую защищал щит, и штаны. Даже ступни у меня были в крови.
Окунув голову в мутную воду, я яростно принялся оттирать себе кожу под волосами. Добрых десять минут купался в холодной реке, а потом ещё десять вычищал кровь из-под ногтей. Когда я наконец выбрался на берег, кожа на моих пальцах уже вся сморщилась, а там меня встретил мой отец, появившийся неизвестно когда. Он протянул мне чистую одежду, но ничего не говорил, пока я не оделся.
— Закрепиться на стене или открыть ворота, — произнёс отец, когда я закончил, и посмотрел на меня сверху вниз с совершенно непроницаемым выражением. — Ты ведь понимаешь, что значит «или», да? Одно или другое, — объяснил он, внимательно всматриваясь в моё лицо голубыми глазами.
— Оно как-то само так вышло? — попытался оправдаться я, слегка пожав плечами. — Когда я оказался на стене, увидел, сколько их там, и они пытались вытеснить нас с захваченного участка. Ярл Хоррик сказал, что хочет сократить потери, поэтому... — я замолчал, когда отец громко вздохнул.
— Зигфрид, я тебя люблю. Ты заставляешь меня, блин, так сильно тобой гордиться, но иногда мне хочется свернуть твою маленькую шейку, — признался он и обнял меня. Какие-то очень противоречивые сигналы здесь посылали. — Не знаю, что тобой движет, сын. Ты всегда старался превзойти самого себя... но пусть день нашей смерти и записан судьбой, тебе необязательно нестись ему навстречу с таким безрассудством.
Наверное, со стороны всё и правда выглядело именно так. Я отступил, разрывая объятия:
— Я не собираюсь в ближайшее время умирать. Просто делал всё, что мог, — ответил я.
Ярл Хоррик был прав насчёт того, что нужно сделать всё возможное для сокращения потерь. Насколько я слышал, штурмы крепостей были долгими и кровавыми. Сделав всё посильное, я спас жизни и время, которое теперь можно было использовать против франков.
Полностью изменить ход войны было мне не под силу. Я мог сделать лишь столько, сколько мог. Участие в той битве в каком-то смысле расширило моё восприятие. Сколько бы всего я ни сделал, в конечном счёте я оставался лишь крохотной частью сражения. Количество убитых мною людей практически ничего не значило. Самым важным моим поступком, сильнее всего повлиявшим на битву, стало открытие ворот, чтобы в бой смогло вступить больше наших воинов. Именно это принесло нам победу.
Чтобы победить, недостаточно быть великим воином. Битвы выигрывает тот, кто оказывается в правильном месте в правильное время и совершает правильное действие. Великим воином быть полезно лишь потому, что так проще оказаться там, где нужно и когда нужно. А вот понять, какое именно действие будет правильным, могли сказать только время или стратегия. Моя Доблесть выросла, но сильнее всего изменилось моё понимание Тактики.
Отец ещё некоторое время всматривался в моё лицо, а затем медленно кивнул:
— Я тебя услышал, сын.
— С остальными всё хорошо? — спросил я, когда мы двинулись обратно к лагерю. Сквозь деревья я видел, как люди сворачивают стоянку. Хотя, судя по всему, часть воинов собиралась остаться в крепости – наверное, чтобы её никто не занял после нашего ухода.
— Да. Просто дуются, что ты их затмил. Всю ночь только о тебе и говорили, — ответил отец, заставив меня взглянуть на него.
— Ночь? — переспросил я и едва не споткнулся о корень. Я был рад, что с остальными всё в порядке, но последняя часть удивила меня куда сильнее.
Отец тихо рассмеялся:
— Ты проспал полдня и всю ночь, парень, — сообщил он, разрушив моё предположение, что прошло всего несколько часов. — Мы ждали, чтобы Видукинд успел уйти вперёд и наш гонец его догнал. Нам понадобится полдня марша, чтобы наверстать расстояние. Либо он уже мёртв, либо его план сработал, либо нам придётся штурмовать ещё одну крепость, — добавил он с безразличным пожатием плеч, словно любой из вариантов его вполне устраивал.
У меня было полдня на восстановление. Когда мои мышцы немного размялись, стало уже полегче, хотя всё моё тело по-прежнему страшно болело. И всё же я выпрямился, увидев ярла Хоррика и короля Сигфреда, тихо разговаривавших друг с другом. Заодно я заметил человека, которого я... забрал, похитил и обратил в рабство. Хм. Я знал, что люди говорили, будто в пылу боя просто делаешь что придётся, но я случайно похитил и поработил человека. Священника христианской религии. Случайно. Вроде как.
Священник опустил глаза в землю и прижимал к себе тяжёлый серебряный крест с драгоценными камнями, словно это было его единственным спасением. Губы у него шевелились в молитве на языке, который звучал чуждо, даже более чуждо, чем франкский. Он знал ещё один язык? Если да, то это ещё одна причина пока его не отпускать. Мало того что освобождение почти наверняка означало бы его смерть, так ещё здесь и два языка по цене одного.
— Поцелованный Волком! А я уж думал, придётся нести тебя в бой на руках, — поприветствовал меня король Сигфред, и я заметил, как по лицу ярла Хоррика на кратчайшее мгновение скользнула кислая гримаса, прежде чем он тоже повернулся ко мне. Рядом с ним верхом ехал его сын Торфинн, с некоторым интересом наблюдавший за мной, но ничего не сказавший.
Я слегка улыбнулся, совершенно не представляя, как положено обращаться с королём. Никто меня этому не учил, потому что никто и не думал, что я когда-нибудь действительно встречу такого. Поэтому просто продолжил вести себя так же, как прежде:
— Я вполне мог всё проспать, — сказал я, вызвав добродушные смешки.
— Твоему священнику и твоей добыче ничего не угрожает, хотя зачем тебе ручной священник – выше моего понимания, — заметил ярл Хоррик, бросив неприязненный взгляд на бормотавшего молитву пленника. — Я также выделил тебе сундук с заслуженной наградой – моей долей добычи из крепости, — сообщил он с улыбкой, которую мне было трудно понять. В воздухе словно из ниоткуда возникло напряжение.
На самом деле оно всегда существовало между ними двумя. Раньше я видел их не так часто, но теперь становилось очевидно, что неприязнь между ними была куда глубже простой политики. Они друг друга не любили. Точка. Или, по крайней мере, ярл Хоррик совершенно точно терпеть не мог короля данов. А теперь это начало затрагивать и меня. Что и подтвердилось, когда заговорил король Сигфред:
— Твои трофеи повезут с обозом, но я узнал, что тебе кое-чего недостаёт. Такому прекрасному воину не пристало ходить по земле вместе с простыми людьми, — сказал он, и по его жесту человек, державший коня за повод, тут же вывел животное вперёд. Конь этот был крепкого сложения, каштановой масти, со светлой гривой. На спине у того лежали меха и шкуры, служившие подстилкой для долгой езды.
А-а. Кажется, я начинал понимать, откуда взялось это напряжение.
Я кивнул королю Сигфреду:
— Благодарю за такой щедрый подарок. У него есть имя? — спросил я, пока ярл Хоррик сохранял настолько бесстрастное лицо, что сразу становилось понятно, насколько же он взбешён. Король дарил мне подарки. Конь был демонстрацией богатства. Даже Агро, моя лошадь для работы, показывал окружающим, что у меня водятся деньги, пусть на самом деле их почти и не было. Но между старой тягловой лошадью и боевым конём лежала огромная пропасть. На последних ездили только тэны, ярлы и короли. Я не был ни одним из них.
Я погладил зверя, давая ему привыкнуть ко мне, пока он смотрел на меня умными глазами. Король Сигфред покачал головой:
— Нет. Считай это моим подарком. Благодаря твоим стараниям мы взяли крепость почти мигом, — сказал он, пока я забирался на коня. Было немного непривычно. Шкуры крепились ремнями, конь переместил вес, когда я сел ему на спину, но уже через мгновение я устроился и смотрел на всех сверху вниз. Наши взгляды встретились с отцом, и тот одарил меня очень многозначительным взглядом.
Слов не требовалось. Взгляд говорил всё.
Следи за языком и ничего не обещай.
Ярл Хоррик кивнул:
— Верно. Мы рассчитывали провести здесь как минимум неделю. А уж о том, чтобы взять крепость с первого штурма, и речи не было. Люди говорят, что ты сражался словно сам Тор, — заметил он, и в его словах слышалась какая-то странная нотка. Он явно меня задабривал, словно хотел напомнить, кому именно я должен быть благодарен, но вместе с этим в нём ощущалось и какое-то тихое беспокойство, когда мы двинулись вперёд во главе с ярлом Хорриком и королём Сигфредом. Его сын открыто кривился, будто укусил что-то горькое, но сразу стёр выражение со своего лица, заметив, что я смотрю. Я воспользовался моментом и взглянул на священника. Тот поднял на меня испуганные глаза, а я жестом приказал следовать за нами.
— Преувеличивают, — сказал я, быстро привыкая к верховой езде. Я слегка придерживал коня за гриву, направляя его, но по большей части позволял... Эпоне самому выбирать путь. Отец шёл рядом с нами, а позади двигались дружины обоих правителей – в общей сложности около шестидесяти человек, шагающих по грунтовой дороге, которая стремительно превращалась в склизкое месиво.
— Скромный, — заметил король Сигфред. — Но не спеши отмахиваться от похвалы. Особенно когда её говорит король, — добавил он, даже не оборачиваясь. — Мне рассказывали, что это уже далеко не первый случай, когда ты проявил себя в бою. В одиночку отбил нападение на ферму, спас почти провалившийся набег... а теперь взял стены крепости для целой армии. Это, Поцелованный Волком, уже закономерность.
Король под конец посмотрел на меня.
Я совершенно не понимал, как вести себя в подобной ситуации. Жаль, что я не развивал Дипломатию сильнее. Или хотя бы Интриги. Хоть что-нибудь, что избавило бы меня от ощущения, будто каждый раз, открывая рот, я вот-вот выдам что-то совершенно лишнее. Нужно было мне брать «Подвешенный язык», когда была возможность.
— Закономерность, которая, надеемся, сохранится, — вмешался ярл Хоррик, бросив на меня взгляд. — Щиту, который подарила тебе моя дочь, досталось изрядно. Доски заменили, умбон восстановили. К следующей битве он будет готов.
И именно сейчас ярл Хоррик решил напомнить, что я помолвлен с его дочерью. Я сказал «напомнить», потому что предназначалось это напоминание в той же мере мне, как и королю Сигфреду.
— Благодарю, ярл Хоррик, — сказал я тем же тоном, каким благодарил за подаренного коня, и приготовился к очень долгой и очень неловкой дороге.
Постепенно, по мере того как тянулись часы, всё стихло и погрузилось в неловкое молчание. Зато у меня появилось время поговорить со священником, которому становилось всё труднее поспевать за нами. Переход был не особенно долгим, но восемь часов пешком оказались серьёзным испытанием для грузного мужчины. К тому же он ни на миг не ослаблял мёртвой хватки на своём кресте, а это явно ему не помогало.
— Как тебя зовут? — спросил я по-германски, заставив его поднять на меня взгляд.
— Отто, господин, — представился он с лёгкой дрожью в голосе.
— Я не господин, — быстро поправил я, заставив его тяжело сглотнуть и отвести взгляд.
— Что со мной будет? — спросил он, и вопрос этот был вполне справедливым. Я бы на его месте тоже хотел знать.
— Пока что ты мой раб, — прямо сказал я, не пытаясь щадить его чувства. Он стиснул крест так сильно, что костяшки его пальцев побелели. — Ты будешь учить меня франкскому. И ещё я слышал, как ты что-то бормотал. Это был франкский? — спросил я, и он нерешительно покачал головой.
Он тяжело сглотнул:
— Это была молитва, господин. Богу. На... э-э... латыни, господин, — объяснил он, начав слегка запинаться, когда я нахмурился. Пугливый он всё-таки, отметил я.
Но сказанное им привлекло моё внимание.
— Твой бог мёртв. Как он может слышать твои молитвы? — спросил я, указывая на крест, который он нёс. Гвозди в ладонях и ступнях, возможно, сами по себе его и не убили бы, но рана между рёбрами наверняка пробила ему сердце. А от такого умирают.
Отто открыл рот, закрыл его, затем снова открыл и нервно облизнул губы, прежде чем после долгой паузы наконец нашёл слова:
— Это Иисус Христос, Сын Божий и наш Спаситель. Он умер за наши грехи, чтобы нам могли простить наши проступки и прегрешения, если мы раскаемся в них и будем славить имя Его, — объяснил он медленно, даже осторожно.
— А-а, тогда понятнее, — признал я. За этим явно стояла целая история, но мысль о том, что они поклоняются не просто мёртвому богу, звучала куда разумнее. — Значит, он не твой бог?
— Нет, он Бог, — поправил Отто, и всё снова стало куда менее понятно. — Он... э-э... есть Отец, Сын и Святой Дух – и все они Бог. Иисус был Сыном Божьим, но при этом Он был Богом, — объяснял он довольно путано, и я надеялся, что виной тому страх, потому что с каждой секундой я понимал всё меньше. — Это проще понять, если принять, что Бог всемогущ. Он может быть Собой и в то же время не быть Собой.
Я нахмурился:
— Никто не всемогущ. Даже Один вынужден склоняться перед волей судьбы, — возразил я. Ну и запутанная же у них религия. — Если бы он был всемогущ, нас бы отбросили от ваших стен. Вы бы выиграли битву, и мы бы сейчас не вели этот нелепый разговор.
Отто, что удивительно, улыбнулся, явно немного осмелев:
— Пути Господни неисповедимы, и всё происходит согласно Его замыслу. Наше поражение горько, это правда. Многие погибли, многие пострадали. Но я верю, что вам просто не суждено было потерпеть поражение у тех стен. Оно ждёт вас дальше в глубине страны – от руки великого короля Карла, — заявил он, гордо расправив грудь.
Торфинн замедлил шаг.
— Что он говорит? — спросил он, кивнув на священника.
— Что Карл нас победит, — ответил я, и Торфинн презрительно фыркнул. Я разделял его возмущение, хоть и выражал его не так открыто. Священник говорил о вещах, которых не понимал. Если нам суждено проиграть, значит, такова судьба. И воля богов. Но не его Бога. Я снова посмотрел на Отто. — Почему ты так уверен, что он нас победит?
— Такова воля Бога, — без промедления ответил Отто.
— А если наши боги желают нашей победы? — спросил я. — У нас могучая армия в несколько тысяч человек.
Отто выглядел почти оскорблённым, быстро позабыв о страхе, стоило задеть его гордость.
— У короля Карла тоже есть армия! Он располагает десятками тысяч солдат, и все они готовы исполнить волю Бога, — сказал он, и я поджал губы. Это заметили и он, и Торфинн. — Теперь-то вы понимаете своё безрассудство? Покайтесь и впустите Бога в своё сердце, и, уверен, Он явит вам милость. А если нет, то вас примут в Раю.
Я отвернулся от него и обратился к Торфинну:
— Он говорит, что король франков Карл командует несколькими десятками тысяч человек, — сказал я, заставив Торфинна глубоко нахмуриться.
Не оборачиваясь к нам, ярл Хоррик отмахнулся:
— Брешит. Когда франки покоряли Саксонию, у них было не больше пяти тысяч воинов. Вот предел их силы. Он преувеличивает, чтобы влить тебе в уши яд сомнений. Не слушай его, — он говорил уверенно, и, признаюсь, это немного успокоило худшие мои опасения.
Торфинн кивнул, явно повеселев:
— А когда мы освободим Саксонию, то сможем сравняться с ними числом. Даже если саксы мягкие, как девчонки, — заметил он, вызвав смешок ярла Хоррика. Но мне не казалось, что всё будет настолько просто.
Как бы то ни было, пищу для размышлений я получил. Но пока у меня были более насущные заботы.
— Проиграем мы или нет, ты научишь меня франкскому и латыни, — сказал я Отто. — Если победит твой бог, тебя освободят, а я буду мёртв. Если победят мои боги, то, когда научишь меня тому, что знаешь о языках... и своей религии, я тебя отпущу, — добавил я, и брови Отто взлетели вверх. Думаю, он ожидал получить свободу разве что вместе с ударом топора.
— Вы хотите обратиться? — спросил он, и в его голосе отчётливо прозвучала надежда.
— Я просто хочу учиться, — пояснил я. Отто заметно разочаровался, но тут же приобрёл странно решительный вид. Я буквально видел, как обращение меня к небесному свету становится его личной миссией, и мешать я ему в этом не собирался. Так он будет охотнее меня учить. А я хотел учиться. В своей вере в богов я не сомневался – каждый день я видел доказательства тому хотя бы во время своего ежедневного ритуала. Обращаться в другую веру я точно не собирался, а знания оставались знаниями. Даже Всеотец Один учился у йотунов, своих врагов. — Расскажи мне ваши притчи, истории и чему они должны учить.
Мне стоило ожидать, что первым делом он выставит вперёд крест и произнесёт незнакомое слово:
— Иисус, — сказал он, а затем повторил слово по-франкски. Потом он указал на крест, назвав его сначала по-франкски, а затем на латыни. Я повторил оба слова, а «Полиглот» разложил языки у меня в голове по отдельности.
Всю дорогу Отто указывал на разные вещи и называл их по-франкски и на латыни, а моё понимание языков понемногу росло. Иисус, крест, одежда, лошадь, земля, грязь, трава, деревья и так далее. Он учил меня и простым предложениям – для начала вроде «Иисус, наш Господь и Спаситель, умер за наши грехи» и «Гори в аду, язычник». Скорость, с которой я всё запоминал, только сильнее его воодушевляла. По крайней мере, с этим дорога проходила быстрее.
Но всё резко закончилось, когда солнце поднялось в зенит. Разведчик во весь дух примчался к королю Сигфреду и ярлу Хоррику, выкрикивая:
— Франки вышли из крепости! Они наступают на саксов! Саксов прижали к берегу реки!
Король Сигфред пришпорил коня и едва не сбил разведчика, доставившего весть.
— План сработал! Вперёд! В бой! — крикнул он, и Отто испуганно посмотрел на меня, не понимая происходящего. Объяснять было некогда – меня уже подхватила волна воинов, рванувших вперёд.
По мере того как мы ускоряли марш, строй армии быстро менялся. До этого мы двигались неровной колонной, и я находился впереди, но, несмотря на всё ещё густой лес вокруг, теперь войско разворачивалось в линию. Отто вместе с остальными трэллами отошёл к обозу, а я оказался во главе армии. Даже в ускоренном темпе добирались мы не мгновенно, но спустя некоторое время между деревьями впереди показалась поляна.
И люди.
Франкская армия стояла к нам спиной, выстраиваясь в боевой порядок. Моему «Быстрому счёту» понадобилось несколько долгих секунд, чтобы насчитать шестьсот человек. Основу их строя составляли щиты и копья, а перед стеной копий стояла тонкая линия лучников, осыпавших стрелами войско короля Видукинда. Саксы терпели обстрел, надеясь, что мы успеем прийти.
Когда протрубил рог, возвещая о нашем прибытии, и армия начала выходить из-за деревьев, ярл Хоррик сказал:
— Останься с нами, Зигфрид. И смотри. Битва выглядит совсем иначе, когда ты не находишься в самой гуще. Поэтому сиди и смотри, — «и учись» осталось невысказанным, пока наша линия строилась.
В тот миг, когда раздался рог, франкская армия едва не обделалась со страху. Их командир резко обернулся, и на его лице застыло неподдельное потрясение.
Впереди строя короля Видукинда стояли люди без доспехов. В руках у них были метательные копья, щиты и топоры. За ними тянулась сплошная стена перекрывающих друг друга щитов, почти не оставлявшая передовым воинам возможности отступить обратно под её защиту. Лучники в тылу начали обстреливать франков, которые поспешно перестраивались навстречу новой угрозе.
Приказ начать сражение отдал король Видукинд. В тот миг, когда строй франков оказался сильнее всего нарушен перестроением, его люди бросились вперёд. Они пронеслись через поляну и врезались во франкскую армию, и я увидел, как масса людей прогнулась от удара. Строй врага не рассыпался мгновенно, как я почему-то ожидал. Саксы тоже не прорубили в нём проход. Это было похоже на столкновение двух тяжёлых предметов, и франки просто оказались мягче.
Норманнская армия ринулась вперёд, и воины первой линии куда сильнее ударили по ещё не до конца сформированной стене копий противника. Я видел, как людей рубят насмерть, а некоторых снимают франкские лучники. Через несколько секунд подошла остальная армия, ударив франкам в тыл, и те оказались полностью окружены.
До нас издалека доносились крики и вопли. Линии сражения двигались, словно песок: франки выпирали в одном месте, но их оттесняли в другом. Я видел, как ломаются копья, как взлетают и опускаются топоры. Всё выглядело совершенно не так, как я себе представлял. Отдельных поединков почти не было. Чёткие линии франков, норманнов и саксов никуда не исчезали – они лишь смещались в одну сторону, когда на них давили, или в другую, когда давили уже они сами.
Я искал хоть что-нибудь, что могло бы закончить сражение раньше, как открытые ворота решили исход битвы за крепость. Какой-нибудь манёвр, после которого враг поймёт, что проиграл. Но найти такое оказалось куда сложнее, чем при штурме крепости, особенно когда я толком не знал, что именно ищу. Если бы я находился там, хватило бы просто прорваться через их линию? А если убить командира, которого я пару раз видел отдающим приказы и сражающимся вместе со своими людьми?
Как вообще одержать решительную победу в такой битве? Сколько я ни смотрел, ответа я так и не находил.
Да и сама битва длилась гораздо дольше, чем я ожидал. Я внимательно наблюдал, пытаясь высмотреть короля Видукинда, моих отца или братьев, но различал лишь сплошное море людей. Я думал, что, увидев себя полностью окружёнными, франки сломаются – либо сдадутся, либо попытаются прорваться в одном месте. Вместо этого я просидел на коне целых два часа, прежде чем командир франкской армии сорвал с себя плащ и, сидя верхом, начал размахивать им из стороны в сторону в знак капитуляции.
На сторонах саксонцев и норманнов протрубили рога, и за следующую долгую минуту бой словно постепенно угас сам собой. Франки начали бросать оружие, хотя многие всё ещё держали его наготове на случай, если сражение возобновится. И вот так битва закончилась.
Я нарушил многочасовое молчание:
— Всё совсем иначе.
И это действительно было так. Битвы длились часами. В них был постоянный прилив и отлив. Целостность строя имела огромное значение. Как и наличие нескольких линий, потому что я видел, как франки сменяли передний ряд, когда люди у них начинали уставать. Наши так не делали.
Если бы франки не сдались, сражение могло продолжаться ещё часа два. А то и дольше.
Король Сигфред кивнул:
— Именно. Что бы ты сделал иначе? — прямо спросил он, посмотрев на меня. На мгновение я растерялся, совершенно не зная, что ответить. Настоящее полевое сражение настолько отличалось от моих представлений, что я даже не был уверен, имеют ли мои идеи хоть какой-то смысл. Но спустя мгновение я всё же нашёл слова:
— Оставил бы им путь для бегства? — произнёс я, хотя прозвучало это скорее как вопрос. — Не найти в мире создания яростнее крысы, загнанной в угол. Но дай ей путь к бегству, и она всегда убежит, — сказал я, заставив ярла Хоррика задумчиво хмыкнуть.
— Тогда мы позволили бы им перегруппироваться, — заметил он, «но только если бы мы не бросились следом», осталось невысказанным.
Я ничего не ответил – весь мой опыт игры в хнефатафл совершенно не подготовил меня к такому. Пусть я и достиг рубежа в Тактике, эта битва наглядно показала, насколько мало я на самом деле понимаю. Она полностью изменила мой взгляд на настоящую войну.
Я был благодарен за возможность это увидеть.
Но благодарность медленно сменилась сожалением, когда я увидел, как с поля уносят раненых. Благодаря росту моего отца и его волосам мне наконец удалось разглядеть его среди всех остальных... и тогда я заметил, что он кого-то несёт, а на лице у отца застыло отчаяние.
В тот же миг я понял, что только что потерял ещё одного брата.