Существует особый, неописуемый ужас в том, чтобы смотреть, как твой сын бросается на врага без малейшего намёка на страх. Зигфрид атаковал в одиночку, гонимый вперёд непонятно чем, пока остальные из нас выстраивали стену щитов, которую он возглавлял. Позади встали лучники, а оставшиеся без дела мужики подняли их повыше, чтобы те могли прицелиться. Позиция выходила крепкой. Оборонительной. И всё же Зигфрид бросился вперёд, навстречу несущимся на них врагам.
И, словно волна о камень, они разбились о его сына.
Часть его была в ужасе от того, что вот-вот увидит смерть любимого сына. Другая же его часть гордилась им сильнее, чем можно было выразить словами. Потому что за всю свою жизнь он ни разу не видел, чтобы кто-то сражался так, как его сын. Одним взмахом Зигфрид срубил наконечник копья, метнувшегося к нему, будто змеиный язык, а затем продолжил наступать: краем щита он врезал саксонскому воину в горло, смял его и тут же двинулся дальше, одним ударом топора расколов щит и врубившись в грудь следующему воину.
Его сын нёс врагам смерть. Каждое его движение либо убивало, либо подготавливало смертельный удар. Это было почти красиво. Нет, это было красиво – над ними сияли луна и звёзды, их слабый свет заставлял воду и кровь тускло блестеть, позволяя всем видеть славу его сына. Они смотрели, как тот продвигается через мост, по ходу дела убивая саксонцев одного за другим.
Всадник на лошади рванул вперёд, но топор Зигфрида врезался ему в голову. Мужчина замертво рухнул на землю, и Зигфриду пришлось подобрать боевой топор у одного из павших врагов.
Им он убил следующего воина. Одним взмахом лезвие вошло тому у ключицы, прорубило рёбра, словно мягкий хлеб, перерезало позвоночник и прошло насквозь. За все свои годы Эрик никогда не видел ничего подобного. Он состоял в дружине Хоррика с тех самых пор, как сам был мальчишкой. Участвовал в стольких сражениях, что уже не мог их сосчитать, но ничего подобного своему сыну не видел никогда.
— Боги милостивые, — пробормотал Хоррик, пока его мальчик продолжал наступать. Прошло всего несколько секунд, а уже около двадцати мужей лежали мёртвыми. Эрик посмотрел на старого друга и увидел, как тот оценивает обстановку и их положение. А затем Хоррик пришёл к тому же выводу, к которому Зигфрид пришёл ещё в начале боя. — Вперёд! Вперёд! Мы должны прорваться! — закричал он, и Эрик ринулся помогать сыну.
Зигфрид почти добрался до другого конца моста и ничуть не замедлялся. Оставшиеся враги сбились вместе, образовав живую стену. Не совсем стену щитов, но этого хватило. Сердце Эрика замерло, когда они окружили его сына, пытаясь задавить числом. Эрик ещё никогда в жизни не нёсся так быстро, как в тот миг, когда Зигфрид ненадолго исчез из виду, поглощённый толпой саксонцев.
Он врезался в их ряды, с яростным воем вонзив топор в саксонца так глубоко, что хоронить того, пожалуй, придётся вместе с этим же оружием. Выпустив рукоятку, Эрик ударил кулаком другого человека в висок, а мгновение спустя вновь появился Зигфрид и всадил тому топор в горло.
Его мальчик был ранен, но невозможно было понять, сколько крови принадлежало ему, а сколько врагам. Боевой топор он потерял и теперь с убийственным мастерством орудовал двумя бородовидными топорами. У его ног лежало множество мёртвых саксонцев, и даже окружив его, они так и не смогли его убить. Эрик закричал, выпуская наружу ярость от того, что эти люди посмели ранить его мальчика, и бросился в бой. Остальные их воины врезались в уцелевших саксонцев, и так началась настоящая рубка. Зигфрид упорно лез на самый острый край боя, пробиваясь туда, где схватка была яростнее всего, и убивал любого, кто вставал у него на пути.
Из ночной тьмы ранее вышло добрых сорок саксонцев. Эрик был уверен, что не меньше трети из них его сын убил самолично.
— Ра-а-а! — взревел Зигфрид, одним топором отводя наконечник копья, а вторым тут же срубая саксонцу голову. Внезапно он резко откинулся назад, и стрела просвистела мимо него, вонзившись в незащищённый бок одного из их воинов. Тот рухнул на землю, пока Эрик убивал другого врага, выпуская тому кишки топором. Зигфрид метнул один из своих топоров и с расстояния больше тридцати пяти метров попал лучнику в голову, а затем бросил второй топор, угодив им уже во всадника на коне, который гарцевал неподалёку и выкрикивал приказы на своём чужом языке.
Человек свалился из седла с топором в плече и тяжело рухнул на землю. А с падением предводителя дрогнули и саксонцы. Кто-то бросился бежать, оставляя боевых товарищей умирать от их рук. Через несколько минут всё было кончено, и Эрик запрокинул голову, издав победный выкрик.
— Добить раненых, — приказал Хоррик, хлопая мужиков по плечам, пока те оценивали собственные раны и потери. Из пятидесяти человек, приплывших сюда, десятерых они потеряли во время нападения на деревню и последующей внезапной атаки. Ещё трое не доживут до утра, пятеро получили ранения разной тяжести. На деле это означало, что в строю у них осталось тридцать бойцов.
— Нам понадобятся рабы для вёсел, — заметил Эрик. Три корабля, по дюжине гребцов на каждый. Хоррик кивнул.
— Уходим немедленно. Соберите рабов – мужиков и баб, детей оставьте. Они только замедлят нас. Когда окажемся вне опасности, принесём богам жертву за эту победу! — крикнул он, и люди громко поддержали его. Тогда же им можно будет позаботиться и о собственных мертвецах. Затем, понизив голос, Хоррик обратился к Эрику: — Твой парнишка благословлён, Эрик. Боги раздери, даже представить не могу, каким он станет, когда окончательно вырастет. Он один зарубил почти сорок человек.
Эрик кивнул, посмотрев на сына. Для своего возраста тот был высоким, но до взрослого мужчины всё ещё не дотягивал. Он продолжит расти и крепнуть. Судя по всему, со временем он станет ростом не ниже самого Эрика.
— Я всегда боялся, что для боя он будет слишком мягок, — признался Эрик. Всё было именно так, как он ранее говорил Зигфриду: в некоторых вещах его мальчик оставался мягкосердечным. Когда он впервые убил оленя, то разревелся как маленькая девчонка. Он всё рыдал и рыдал, пока не выдохся и не уснул.
И хотя время закалило его, вот только мягкость в нём никуда не исчезла. Одного взгляда на его лицо, когда он увидел, как ярл тащит прочь женщину, Эрику хватило, чтобы всё понять. Он боялся, что сын будет колебаться в бою. Что дрогнет перед той ценой в крови, которую приходится платить за победу. Но нет. Даже не близко.
— На поле боя он станет настоящим кошмаром, — сказал Хоррик, и Эрик понял, что Зигфрид заслужил его расположение. Быть может, ему даже предложат место в дружине. Для Зигфрида это была бы хорошая жизнь – стать телохранителем ярла. — Боги, да он уже сейчас такой.
Эрик посмотрел на сына, который осматривал свои раны и обнаруживал, что все они неглубокие. После первого настоящего сражения у него останется несколько шрамов, но ни один не помешает его воинскому мастерству. А ведь его тогда окружили...
— С братьями он никогда так не дрался. Всегда был бойцом хоть куда, но... я не знал, что он способен на такое, — признался Эрик самому себе, пока Зигфрид собирал свои топоры. А ещё кольчугу, которую даже не удосужился надеть.
— Когда вернёмся в Алабу, будет что отпраздновать, — сказал Хоррик. — И будет что обсудить.
Эрик сдержал улыбку и кивнул. За будущее его семьи можно было не опасаться.
Во время битвы я поднял уровень и теперь был шестого уровня. Моё Военное дело тоже выросло до пяти благодаря огромному скачку в Тактике и Доблести. За достижение нового рубежа уровня я получил ещё одно очко навыка, которое мог потратить в ветке Военного дела. Поскольку у меня всё ещё оставалось свободное очко за пятый уровень, теперь дополнительных очков было два – одно можно было вложить куда угодно, а второе требовалось потратить именно на Военное дело.
В Доблести у меня для выбора оставался мой старый вариант – «Твёрдая рука», благодаря которому мой прицел больше никогда не дрогнет. Однако появились и два новых варианта: «Сокрушение защиты» и «Непробиваемая оборона» – первое гарантировало, что никто не сможет заблокировать мои атаки, а второе не позволяло никому достать меня, пока я активно защищаюсь.
Учитывая добрый десяток порезов и царапин по всему телу, я выбрал «Непробиваемую оборону». «Мощный удар» и без того в каком-то смысле делал то же самое, так что ещё сильнее вкладываться в атаку особого смысла не было.
В Тактике я достиг первого рубежа и получил выбор между «Вдохновляющим лидером», «Агрессивным нападающим» и «Стойким защитником». Каждый повышал боевой дух, когда я сражался соответственно во главе войска, в нападении или в обороне. Учитывая обычаи моего народа, выбор был очевиден, и я взял «Вдохновляющего лидера». Дополнительное очко Военного дела пока никуда тратить я не стал, надеясь позднее вложить его в навык получше.
Прошедшая битва также заметно подняла мне показатель, которым я пользовался настолько редко, что почти забыл о его существовании, Престиж. Он так долго держался у меня на нуле, что, когда внезапно подскочил до двадцати, я чуть глазам своим не поверил. Правда, ничего мне это пока не давало. Я всё ещё оставался в области неизвестности, но двадцать всё-таки лучше нуля.
Заодно я наконец выбрал «Быстрый счёт» в качестве навыка Управления. В битве он бы пригодился, и я знал, что пригодится в будущих.
— Корабль, — произнёс я на германском, повторяя за пленным саксом. Корпус нашего корабля был набит чуть ли не до отказа добычей из деревни, но главным образом едой, животными... и людьми. Большинство из них без устали гребли, поскольку на обратном пути нам дул ветер с севера.
Тот, с кем я разговаривал, сейчас отдыхал, пока я грёб вместо него. Поскольку мы находились в море, моё ежедневное задание изменилось: теперь мне требовалось пройти на вёслах определённое расстояние. А сакс был только рад позволить мне грести часами, если взамен мог учить меня своему языку.
— Да, это... корабль. Корабль в море, — сказал мужчина, и я понял, что сильно недооценивал мощь «Полиглота». С тех пор как я начал учиться другому языку, прошло всего три дня, а мы уже могли более-менее свободно общаться. Начали мы с основ – кто, что, когда, где, почему. Потом перешли к обычным фразам вроде «да пребудут с тобой боги». Теперь он давал мне слова вроде «овца», «курица», «человек», «воин», «корабль», «море», «река», «вода» и так далее. При таком темпе ещё неделя, и я буду свободно говорить по-германски. — Куда мы плывём, мой господин?
— Я не господин. Мы плывём в Алабу, — ответил я, продолжая грести. Меня раздражало, что приходилось держаться общего темпа, который казался мучительно медленным. Зато теперь я хотя бы примерно понимал, где живу. Северная часть Ютландии, река, перерезающая самый верх полуострова и превращающая оконечность Дании в остров. Алабу стоял у восточного края этой реки. Моё представление о мире заметно расширилось.
— Что будет там? — спросил он, глядя прямо перед собой. — Я (...) рабом?
Я повторил непонятное слово, и он пояснил, что сказал «стану». В ответ на вопрос я взглянул на ярла Хоррика, который с самого отплытия не переставал радоваться. Если честно, по-моему, с тех пор как мы вышли в море, он вообще ни разу не протрезвел. Я снова посмотрел на мужчину и кивнул:
— Скорее всего.
Смягчать ответ мне не было смысла.
Он вздохнул:
— Если повезёт, мне достанется добрый (...) — последнее слово я не понял, но, судя по всему, оно означало «хозяин». Я почти не сомневался, на что он намекал: он надеется, что куплю его именно я, однако отвечать я ничего не стал, чтобы не давать ложной надежды. На мои деньги у меня уже были планы. И покупка рабов в них не входила. — Жизнь-то такая не самая плохая. Тяжёлая, это да, но не плохая. Хотя я бы (...) пасть от твоего клинка в бою. В этом была бы честь.
Похоже, подобные чувства разделяли и остальные. После битвы меня стали заметно больше уважать. Не то чтобы раньше со мной обращались без уважения, скорее... от меня легко отмахивались из-за возраста. Теперь же, когда я говорил, люди слушали. Меня звали участвовать в играх, которыми коротали время, и ко мне относились как к равному. Отец на это дал отмашку, потому что перестал постоянно следить за мной. Хотя, скорее всего, главным образом потому, что ему поручили командовать одним из других кораблей.
Теперь меня уважали. Уважали как великого воина. У меня аж грудь распирало от гордости: одобрение богов значило для меня очень и очень многое, но и одобрение других воинов для меня было почти столь же важно.
— Для меня тоже было бы честью сразиться с тобой, — ответил я главным образом затем, чтобы не создавать неловкость. Судя по лёгкой улыбке мужчины, он это понял.
— Ну лучше уж вы, чем франки, — заметил Вильфред, так звали человека, учившего меня своему языку. — С вами-то я хоть знаю, что мёртвых не проклянёт их христианский бог, — горько пробормотал он себе под нос.
Я насторожился:
— Франки? Христиане?
Он мрачно кивнул:
— Угу. Их король почти захватил всю Саксонию. И по праву стал бы её королём, если бы король Видукинд не продолжал с ним сражаться. Он бьётся где может, но... эти христиане и их мёртвый бог не успокоятся, пока каждый «язычник» либо не крестится, либо не умрёт. И похоже, смерть им по нраву больше.
Кто вообще станет поклоняться мёртвому богу? В этом не было никакого смысла – мёртвый бог ведь ничего не может сделать. Он, ну, мёртв. Какая у него тогда может быть сила? Что бы ни мог бог при жизни, после смерти он лишался всего, точно так же, как могучий воин после гибели становился всего лишь очередным трупом.
Вильфред перевёл взгляд на ярла Хоррика и прищурился:
— Вашему главарю лучше бы идти дальше на запад. Франки – вот настоящие враги что для нас, что для нашего образа жизни. Королю Сигфреду не помешало бы заключить союз с королём Видукиндом. Это единственная надежда Саксонии прогнать захватчиков... а когда падём мы, следом падёт и ваша родина.
Он покачал головой, и казалось, политика досаждала ему куда сильнее собственного рабства.
Король Сигфред. Это имя я знал, пусть главным образом по ругательствам, которые отец время от времени бормотал в его адрес. Особо он об этом не рассказывал, но я знал, что между ярлом Хорриком и королём Сигфредом тянется давняя кровная вражда, начавшаяся ещё тогда, когда оба были мальчишками. Как-то раз я даже спросил отца, почему меня назвали почти так же, как человека, которого ярл Хоррик ненавидит настолько сильно.
Отец ответил, что меня назвали в честь героя, убившего могучего дракона, а не короля Сигфреда... но даже тогда его слова почему-то казались ложью.
Однако слова Вильфреда породили во мне новую тревогу – я понятия не имел, правду ли он говорит. Моей родине действительно угрожало вторжение? Следовало ли мне бояться христиан и их бога? Когда остальные рассказывали о Саксонии, она казалась огромным королевством, но теперь её захватили франки. И, судя по словам Вильфреда, саксы при этом страшно страдали.
Звук рога отвлёк меня, и я посмотрел на ярла Хоррика. Тот широко улыбнулся мне:
— Мы дома! И нас будут встречать как героев! — сказал он.
Мы продолжали грести, впереди показалась знакомая береговая линия, а затем вошли в залив и поднялись вверх по реке. Я не отрывал взгляда от берега и вскоре увидел родные места с непривычной стороны. К сожалению, когда мы проходили мимо дома, я никого там не заметил. Отец, похоже, был раздосадован не меньше моего. Мы продолжили подниматься по реке, и вскоре впереди показался город Алабу.
И встретили нас действительно как героев. Когда наши корабли заметили, у причалов собралась целая толпа, и стоило нам пристать к берегу, как люди громко возликовали, увидев, насколько доверху нагружены суда.
Некоторые были убиты горем, узнав о смерти близких. Среди них была и женщина на последних месяцах беременности, но они утешали себя мыслью, что павшие теперь пируют в Вальгалле. Всего мы потеряли пятнадцать человек. Десятерых в бою, ещё пятеро умерли от ран по пути домой.
Нас провели в длинный дом, пока остальные разгружали корабли. Внутри яблоку негде было упасть, и уже начинался пир, во главе которого стоял ярл Хоррик:
— Боги даровали нам великое богатство! Сам Один послал знак и указал на деревню, на которую мы налетели, а затем Тор ниспослал испытание, дабы мы доказали, что достойны добычи! Из леса на нас хлынуло больше сотни саксонцев – и не знаю, жили ли они там или задумали то же самое, что и мы!
Толпа взревела, а я отметил, что число саксонцев он раздул больше чем вдвое.
— Нас всех застали со спущенными штанами – а некоторых буквально!
Снова раздался рёв, на этот раз вперемешку со смехом.
— Зигфрид, иди сюда, — сказал ярл Хоррик, пока я сидел за длинным столом рядом с отцом. Отец предупреждал, что так будет. Меня собирались чествовать, и он заранее объяснил, что от меня потребуется.
Он называл это игрой. Политикой. Что не было похоже на те игры, в которые мне нравилось играть.
Пока я шёл к ярлу, люди хлопали меня по спине. Рядом с ярлом на одном троне сидела жена, а возле второго трона, свободного, стояла женщина постарше, хотя всё ещё достаточно молодая. Хоррик поднялся, широко улыбаясь так, чтобы видели все:
— А вот и Зигфрид! Некоторые из вас, возможно, уже знают его благодаря его засранцу-отцу! — добродушно объявил он, вызвав у отца смех. — Всего несколько дней назад он пришёл сюда, чтобы стать мужчиной. И скажу честно: когда я услышал, что малютка Зигфрид прикончил дюжину взрослых мужиков, я засомневался, — сказал он, подняв кружку и состроив гримасу.
— Я подумал: «Какому мальчишке под силу убить дюжину взрослых мужиков?» Решил, что наверняка всё приукрашено! Точно так же, как я только что сказал вам, будто саксонцев было сто! — признался он, и толпа встретила признание восторженно. — И так я буду рассказывать эту историю каждый раз! К концу года окажется, что мы сразились сразу с тремя армиями!
Толпа была от него в полном восторге, пока я подходил, а люди продолжали хлопать меня по спине.
Он умел обращаться с людьми, подумал я. Точно знал, как завести толпу. Прямо сейчас он мог сказать что угодно, и люди всё равно ели бы у него с рук. Теперь я понимал, почему он оставался ярлом почти тридцать лет, став старым человеком в ремесле, где большинство погибает задолго до такого возраста.
— Но вот что я вам скажу, людишки Алабу: ни единого ложного слова не будет в том, что Зигфрид в одиночку переломил ход битвы. За всю жизнь я не видел воина лучше. Когда саксонцы ударили нам в спину, Зигфрид один остановил их натиск на мосту. Он рубил их так же легко, как земледелец косит траву, и падали они столь же легко. Настолько велик этот воин, что саксонцы почти позабыли о пятидесяти закалённых бойцах, потому что угрозой страшнее считали Зигфрида! — он прервался, позволяя толпе реветь так громко, что казалось, ещё немного – и стены развалятся.
Воины начали размеренно топать ногами, и остальные подхватили ритм. Вскоре весь зал топал в унисон, земля дрожала под ногами, люди выли, а моя слава росла с каждой секундой. Все глаза были обращены на меня, и я вдруг остро осознал, что на мне нет даже приличной туники, волосы у меня растрёпаны и я уже два дня не мылся с тех пор, как смыл с себя всю кровь.
— За это Зигфрид получит четверть всей добычи, — объявил ярл Хоррик, и воины, с которыми я сражался, одобрительно закричали. — Это награда за его деяния в бою. Но подозреваю, что его сага только начинается. И как я могу не захотеть стать её частью?!
Толпа снова заревела, пока ярл Хоррик не поднял руку, призывая всех к тишине.
— Эрик! Вставай, гад ты эдакий! — крикнул он, и отец поднялся. — Друг мой, ты служил мне верой и правдой. Как воину я всегда мог доверить тебе свою жизнь. Как другу всегда мог рассчитывать на твою честность. Как подданный ты всегда исправно отдавал мне всё, что должен.
Отец выпрямился и расправил плечи.
— У тебя много сыновей. У меня много дочерей. Большинство уже обещаны другим, но помолвка моей младшенькой, Гунджилл, распалась из-за смерти её жениха. На глазах у всех вас, моих людей, я хочу наконец связать наши семьи – выдать мою младшую дочь за твоего младшего сына.
Я женюсь? Я несколько раз моргнул, совершенно изумившись таким поворотом. Судя по лицу отца, он тоже.
Следом вывели девушку, которая выглядела на несколько лет старше меня. Тёмно-каштановые волосы были собраны у неё в длинную косу, лицо круглое, а её голубые глаза отливали зеленью. Одета она была нарядно, значит, всё это подготовили заранее. Девушка неуверенно улыбнулась мне, разглядывая меня примерно так же, как я её. Я улыбнулся в ответ главным образом потому, что не знал, что ещё делать.
— Ничто другое не обрадует меня сильнее, друг мой. Пусть наши семьи соединятся супружеством и кровью, — произнёс отец, и голос его разнёсся по залу. И вот так я оказался обручён.
Это... произошло быстро. Гунджилл подошла и встала рядом со мной. Мы снова посмотрели друг на друга, и я заметил, что ростом мы примерно одинаковы: я был высоким для своего возраста, а она – немного ниже среднего.
— Её приданым станет ферма – двадцать гектаров богатой дичью и плодородной землёй, — объявил ярл Хоррик, улыбаясь мне. — Свадьба состоится, когда она достигнет нужного возраста, так что у тебя будет время подготовить для моей дочери достойный свадебный дар. Ты будешь обрабатывать эту землю, а всё богатство, которое она принесёт до свадьбы, пойдёт на её свадебный дар.
Значит, до свадьбы оставалось около двух лет. И ещё это означало, что у меня будет двадцать гектаров – судя по словам, часть там занимают поля под обработку, а часть – лес. Для приданого это было щедро. Земля стоила невероятно дорого, а мне дарили хозяйство больше того, которым сейчас владела моя семья.
Я склонил голову:
— Я благодарю вас, мой господин. Я дам ей то, чего она достойна. И докажу, что заслуживаю оказанную мне милость. Клянусь, — сказал я, протянув руку и сжав свой наплечный браслет.
Улыбка ярла стала шире, и он коротко кивнул.
— Хорошо! Тогда отпразднуем же наше возвращение и помолвку моей дочери! — крикнул он, и зал снова взорвался одобрительными воплями.
Праздник продолжился с новой силой, ведь теперь поводов напиться было ещё больше. Я на мгновение перестал обращать внимание на происходящее и посмотрел на Гунджилл, которая таращилась на меня широко раскрытыми глазами.
Первой набралась смелости заговорить она:
— Можешь звать меня Джилл, — сказала она с улыбкой, казавшейся настолько хрупкой, что могла рассыпаться от малейшего прикосновения. Она явно не знала, как себя вести. Не то чтобы боялась, скорее, у меня складывалось впечатление, что для неё всё случившееся стало такой же неожиданностью, как для меня. — Все так зовут меня. Отец... любит давать дочерям имена, начинающиеся на «Гун», так что... так проще... различать нас...
Она умолкла, словно уже жалела, что рассказала это.
— Тогда Джилл, — сказал я, улыбнувшись ей так, чтобы хоть немного её успокоить. Я знал, что когда-нибудь женюсь. Всё-таки обязанность каждого мужчины – жениться, завести детей, а потом научить своих детей и, возможно, внуков тому, что значит быть мужчиной. Но всё это всегда казалось мне таким далёким. Я никак не ожидал жениться настолько скоро. Тем более на дочери ярла. Я... совершенно не представлял, что теперь должен делать, и, похоже, от моего замешательства она нервничала всё сильнее. — Надеюсь, мы поладим? Я... обещаю никогда плохо с тобой не обращаться. Я... хотел бы, чтобы ты была счастлива?
С каждым словом мне казалось, что я говорю что-то не то.
Но мои неуклюжие попытки её успокоить почему-то сработали. Джилл хоть и слегка, но уже искренне улыбнулась, прежде чем слуга позвал её прочь:
— Я тоже хотела бы, чтобы мы были счастливы, Зигфрид, — сказала она, пока её уводили, а меня уже подталкивали к пиршественному столу.
Наверное, для начала вышло неплохо, но долго размышлять об этом мне не дали.
Меня усадили на почётное место, и моя чаша из рога ни разу не успевала опустеть больше чем наполовину. Праздник был в самом разгаре, когда я вдруг понял, что ярл Хоррик что-то мне говорит. Я не напился вхлам, однако никогда прежде я не напивался настолько сильно. Понял я, что он обращается ко мне, лишь где-то на середине его фразы:
— ...пир? — спросил он, и моего медленного моргания оказалось достаточно вместо ответа.
Он громко расхохотался:
— Я уже и забыть успел, сколько тебе лет, парень. Но напиться – дело-то хорошее! — радостно заявил он и хлопнул меня по плечу так сильно, что я едва не свалился со стула.
— Почему... — начал я и лишь после того, как слово сорвалось с губ, осознал, что заговорил. Он посмотрел на меня, а я силой заставил свой язык слушаться. — ...вы дали мне двадцать гектаров земли? Это... очень много... — пробормотал я, моргая и пытаясь прогнать туман, застилавший мне зрение. Ярл Хоррик несколько мгновений пристально смотрел на меня. В его глазах мелькнул блеск, показавшийся мне почти... расчётливым.
Земля ценилась сильно. Хорошая пахотная земля – ещё сильнее. Двадцать гектаров были невероятным богатством, особенно для человека моего возраста. И всё это за одну битву. В этом не было никакого смысла. Что-то здесь не сходилось. И пусть я был немного пьян, этого я всё равно не мог не заметить.
Ярл Хоррик глубоко вдохнул и жестом велел рабу снова наполнить мой рог:
— Тебе когда-нибудь объясняли, зачем нужен свадебный дар, то есть выкуп за невесту? — спросил он, отвечая вопросом на вопрос. Я открыл рот, чтобы ответить, но он продолжил, не дав мне времени. — Это защита для жены. Средство ей обеспечить себя, если её муж погибнет в бою или какая-нибудь хворь его возьмёт. Поэтому можно сказать, что выкуп за невесту показывает, чего стоит мужчина. Потому что ценность мужчины определяется тем, насколько хорошо он способен обеспечить свою семью, — ярл Хоррик говорил медленно и тихо, так что шум пира заглушал его для всех, кроме меня.
— У твоего отца большая семья, — продолжил он, и я полностью сосредоточился на его словах. — Боги ему благоволят: почти все его отпрыски дожили до взрослого возраста. Такое случается очень редко. Но это также означает, что на нём лежит обязанность прокормить большую семью. Одной вашей ферме не по силе такое. Она даже слишком мала, чтобы я мог получать с неё положенное мне. Ваш достаток пополняют охота, рыбалка... и продажа излишков ячменя, овса, репы и лука, — ярл Хоррик улыбнулся мне, и я очень быстро начал трезветь.
— Уже видишь противоречие? Хорошо. Терпеть не могу тех, кто напивается до потери рассудка, — сказал ярл Хоррик и протянул мне свой рог. Внутри был не мёд и не эль. Там была вода. — Много лет вашей ферме с трудом удавалось выплачивать всё положенное. Не раз твоему отцу приходилось брать из своих запасов, чтобы покрыть разницу, потому что вашей семье, полной растущих дитяток, угрожал голод. Я знаю об этом, потому что люди, у которых он покупал еду, отчитываются передо мной. Потому-то меня так и удивило, что в последние годы твой отец не просто перестал покупать продукты... но и сам начал продавать излишки.
Я тяжело сглотнул, и, несмотря на грохот праздника, весь зал словно начал исчезать вокруг меня. Я всего этого не знал. Как я это видел, ферма давала достаточно еды, чтобы прокормить нас всех и выплатить всё положенное без каких-либо покупок. Получается, отец в этом отношении нам лгал. Или, по крайней мере, мне. Но злиться на него я не мог. Он ставил наше пропитание выше выплат, а затем тратил богатство, которое копил для Вальгаллы, лишь бы мы не лишились фермы.
Немногие поступили бы так же.
— Это испытание? — спросил я, и ярл Хоррик кивнул.
— Ты уже доказал, что даже в своём возрасте являешься могучим воином. Я тогда говорил серьёзно, Зигфрид. Через несколько лет, когда ты станешь мужчиной не только духом, но и телом, ты будешь нести настоящий ужас на поле боя. Теперь же я хочу увидеть, чего ты стоишь как мужчина... как муж моей дочери, которую я очень люблю, — прямо сказал он, протянул руку и забрал свой рог с водой. Он поднёс его к губам, после чего велел слуге снова наполнить. — Поэтому я хочу, чтобы через труд на этой земле ты показал мне, какую жизнь способен обеспечить моей дочери.
У меня появилось тягостное ощущение, что он чего-то не договаривает или намеренно что-то опускает, но хоть убей, я не мог понять, что именно. У меня оставалось лишь неприятное чувство...
А ещё мысль, что ярл Хоррик был куда хитрее, чем все привыкли считать.