Мне довелось понять, что перемены – штука непостоянная. Иногда они обрушиваются на тебя приливной волной и уносят в открытое море. А иногда приходят медленно. Постепенно. Как ледник. От перемен нельзя убежать. Нельзя и спрятаться. Перемены были одной из основ мира – добиться их легко, а вот управлять ими почти невозможно.
Потому что, когда что-то менялось, прежняя «норма» исчезала навсегда. И людям приходилось приспосабливаться к новой «норме».
Мои отец и братья вернулись только через две недели – всё это время они ходили на восток в набег за едой и добычей. За эти две недели жизнь снова успокоилась и стала почти такой же, как прежде. Я выполнял свой ежедневный ритуал. Делал работу по хозяйству. Проверял ловушки и рыболовные снасти. Ткал вместе с девушками и, кажется, даже сумел уговорить маму разрешить мне научиться играть на лютне.
Но это была лишь мелочь. Настоящая перемена заключалась в том, что теперь мой взгляд постоянно обшаривал опушку леса в поисках чужаков. Топор всегда был при мне. Мой запас камней для пращи рос. Мёртвых воинов раздели, а тела сожгли, так что их снаряжение досталось мне. Из нескольких кольчуг, оказавшихся теперь в моём распоряжении, одну я с тех пор носил постоянно. По всей ферме у меня появились тайники с оружием и доспехами, чтобы, где бы я ни находился, я мог быть готовым к следующему нападению.
Всё изменилось. Всю мою жизнь ферма казалась такой... отрезанной от остального мира. Безопасной.
Теперь же безопасной она больше не казалась. И я сомневался, что когда-нибудь снова покажется. Теперь я знал, насколько хрупким был этот покой.
Когда мои братья вернулись и узнали, что на ферму напали, новость им совсем не пришлась по душе. А после того, как выяснилось, что я один убил одиннадцать человек, все стали как-то странно на меня поглядывать. Отец всегда говорил, что из меня выйдет великий воин, но сомневаюсь, что остальные реально в это верили. Брандр благодарил меня со слезами на глазах. Остальные просто радовались, что им было куда возвращаться.
Отец же сел перед очагом с кружкой эля:
— Я знаю, кто это сделал, — тихо сказал он после того, как мама и остальные всё ему рассказали. — Один говнюк по имени Кальф. У него большая ферма возле Алабу. Больше нашей. Когда-то она была меньше... но он давно мутит всякое с ярлом Хорриком. Он у него в милости. Поэтому, если соседняя земля вдруг остаётся без хозяина и никто не может заявить на неё законное право, мало кого удивит, что она достанется ему.
После его слов повисла оглушительная тишина. Вся семья собралась вместе. Через мгновение Брандр заговорил:
— Ты тоже в милости у ярла. Неужели Кальф и правда рискнул бы навлечь его гнев, напав на нас?
Отец фыркнул:
— Мы с ярлом Хорриком уже старые мужики, а эту ферму я заслужил, доказав себя в бою. Напав на нас, Кальф хотел опозорить меня. Что толку от воина, который больше не способен защитить собственный дом? — спросил отец, допивая кружку и глубоко вдыхая. Он протянул руку, обхватил меня за плечи и притянул ближе. — После такого Кальфу и делать почти ничего не пришлось бы. Ещё один-два набега, сжечь урожай, перебить скот, чтобы окончательно закрепить мой позор... а потом я бы умер. А тебе, Брандр, предложили бы продать ферму, которую ярл всё равно мог бы отобрать. Предложение такое было бы паршивым, но всё же лучше смерти.
Он говорил об этом совершенно бесстрастно, а затем потянул меня за ухо:
— По крайней мере, так всё и произошло бы, если бы здесь не было малютки Зигфрида, — по кругу раздалось «сколь!», семья подняла кружки в мою честь, а братья один за другим похлопали меня по спине. — И хорошо ещё, что нападение на ферму принесло нам больше добычи, чем наш же набег.
Мама слегка удивилась:
— Всё настолько плохо?
Хави подал голос:
— Там голод. В прошлом году урожай был плохим, люди обнищали. Половина рабов, которых мы взяли, умерла по дороге сюда, — он говорил с досадой и бросил в огонь палку. — И славы там тоже никакой не было. Мы просто избавляли их от мучений, будто целую деревню больных собак.
— Будет ещё один набег, — спокойно сказал отец. — Ярл Хоррик говорил со мной об этом перед нашим возвращением. Он хочет идти на юг, в налёт на саксов или франков и забрать их богатства себе.
— Я останусь на ферме, — решил Брандр, покачав головой. Похоже, с набегами он закончил. По крайней мере, на этот год. Тормонд и Хальфдан быстро сказали то же самое. За ними и остальные братья, хотя некоторые заметно неохотнее.
Отец кивнул:
— Угу, я примерно этого и ожидал... поэтому пойдём только мы с Зигфридом, — решил он, и я тут же вскинул голову. Увидев моё недоумение, отец рассмеялся. — Теперь ты мужчина, сын. Можешь получить свой наплечный браслет и сделать всё официально. Заодно неплохо будет рассказать ярлу Хоррику о нападении на ферму.
Это... было раньше, чем я ожидал. И ещё...
— Теперь наша очередь присматривать за семьёй, Зигфрид, — сказал Брандр, сразу поняв, что именно меня беспокоило: а что, если на ферму снова нападут, пока меня не будет? Я посмотрел на остальных у очага. Все поддерживали это решение. Значит, спорить было бессмысленно.
Я поднял взгляд на отца:
— Когда выходим?
— Утром. С первым светом, — решил он, что было довольно скоро, учитывая, что вернулся он лишь сегодня. Но никто не возразил.
— А мы можем навестить Мудрую Женщину? — попросил я, и брови отца резко поползли вверх. — Её дочь предупредила меня о нападении. Если бы не она, я бы ничего не узнал, пока не стало бы слишком поздно. Она дала нам время подготовиться и застать их врасплох раньше, чем они напали.
Мама обеспокоенно посмотрела на меня:
— Её дочь? У Мудрой Женщины нет дочерей. Ты же только что сказал, что тебя предупредила девушка.
Я нахмурился:
— Я видел её, когда отец водил меня туда. Она представила её как одну из своих дочерей, — объяснил я, и отец хмыкнул.
— Ведьма из Диких земель, — со вздохом произнёс он. — Мудрая Женщина воспитывает девушек, которые каким-то образом находят дорогу к ней, и учит их своим обычаям. Странной магии, проклятиям, а потом отправляет в мир исполнять волю богов. И, подозреваю, её собственную тоже. По крайней мере, о таком я слышал. До сих пор причин верить в это не было, — затем он пристально посмотрел на меня. — Зачем тебе вообще навещать Мудрую Женщину?
— Поблагодарить её, — тут же ответил я. А ещё выяснить, откуда она знала о нападении. Это была судьба? Она говорила с богами, и те послали её предупредить меня? Или она сама была с теми людьми, а потом предала их? Я не знал, и отсутствие ясного ответа меня ужасно раздражало.
Отец рассмеялся:
— Не нужно, парень. Если она ведьма, не сомневаюсь, она и так всё знает. А теперь все спать. Завтра у нас у всех будет долгий день, — сказал он и столкнул меня с бревна, служившего мне сиденьем. Я шлёпнулся спиной на земляной пол, перекатился и тут же вскочил. Отец ухмыльнулся, а я отправился в комнату, которую делил с Хави и Кирком.
Но я не спал. Ещё долго я лежал без сна, даже когда весь дом наполнился разномастным храпом. И тогда мой слух уловил едва различимый шёпот отца, Иды и матери.
— У Кальфа нет причин нападать на нас, — тихо сказала Ида. — В чём вообще смысл? Это не он. Между нами полно других ферм, с которыми он мог бы провернуть то же самое.
— Наша ферма слишком хорошо себя показывает, Ида, — ровно ответил отец. Спокойно. Словно давно ожидал чего-то подобного. — С тех самых пор как мы начали всё делать по способу Зигфрида, урожаи у нас стали обильными. Это не осталось незамеченным. Ни ярлом Хорриком, ни Кальфом с такими, как он.
Значит, нападение на ферму произошло из-за меня. Это была не моя вина. Я это знал. Виноват был тот сучёныш, который пытался убить мою семью.
— А союз с соседями угрожает Кальфу, — пояснила мама. — Вдвоём наши хозяйства сравняются с его, а милости ярла ему никогда не заслужить, если мы продолжим производить больше него. Поэтому-то он и хочет убить нас до того, как это произойдёт.
Я услышал, как отец вздохнул:
— Политика. Ненавижу, мать её, политику.
— Но играть в неё придётся, Эрик. Хотим мы того или нет – а придётся.
Город Алабу был... невероятным, иначе и не скажешь. Я никогда прежде не видел ничего подобного. По сравнению с маленькой деревушкой Айварстед это был совершенно иной мир. Город стоял у воды, на той самой реке, к которой примыкал край нашей фермы. Никаких стен вокруг не было. Дома здесь были одноэтажные, с покатыми крышами, улицы – сплошная грязь, а в самых худших местах поверх этой грязи просто бросили несколько досок.
Мимо нас шли люди: одни совали нам под нос товары, другие предлагали свои услуги. Животные разгуливали по улицам так, будто тоже были горожанами. В конце главной дороги находились причалы, у которых стояло несколько кораблей. Самым высоким зданием был длинный дом – длинное, как и следовало из названия, здание, которое было раза в три больше окружавших его построек. А ещё оно было шире их. Высокая крыша делала его ещё примерно на два этажа выше обычного дома. Я и не знал, что люди вообще способны построить нечто настолько умопомрачительно огромное.
Всё это было совершенно невероятно, и я пытался охватить взглядом сразу всё.
— Сколько людей здесь живёт? — спросил я отца, пока он вёл меня к длинному дому, проталкиваясь сквозь толпу. Народу здесь было вот настолько много. Даже на празднествах в Айварстеде, когда все собирались вместе, чтобы чествовать и благодарить богов, людей там было несравнимо меньше.
— Без понятия. Тысяча как минимум. Может, чуть больше, но на две тысячи я бы не поставил. Даже на полторы, — ответил отец, грубо оттолкнув человека, который в него врезался, и продолжил идти. Значит, тысяча пятьсот человек? Я попытался представить перед собой такую толпу и даже не смог вообразить, как она должна выглядеть. — Совсем не то, что на ферме, а?
Мы с улыбками переглянулись с отцом и вошли в длинный дом. Здание это было широким, и первым делом я увидел очень длинный стол, протянувшийся прямо по центру зала. Потолок здесь поднимался высоко, а ещё здесь был недостроенный второй этаж – помост для собравшихся важных людей, чтобы они могли в буквальном смысле стоять выше тех, кто ниже их по положению. Для тэнов, торговцев и прочей знати. Всё было обращено к двум большим креслам, покрытым шкурами; тронам длинного дома. В помещении толпилось множество людей, пахло жареным мясом и дымом от очагов. Зал гудел от общего шума десятков перекрывавших друг друга голосов, пока я жадно разглядывал всё вокруг.
— Совсем иначе, — согласился я. Мой взгляд метался между бородатыми мужчинами и улыбающимися женщинами. Они разговаривали, спорили, шутили, смеялись. Зал был полон веселья...
— Эрик! А я-то думал, ты уже отправился домой к своей жёнушке, — раздался обращённый к нам голос, который иначе как громовым и не назовёшь. Все повернулись к его обладателю. Там стоял высокий мужчина с гривой тёмных волос, тёмно-синими глазами и заплетённой в косу бородой. Он был крепко сложен и слегка пузат, но при таких мощных руках и широкой груди никому бы и в голову не пришло назвать его толстым.
— Ярл Хоррик! Я уже вернулся, не мог же я позволить тебе уйти без нас, — ответил отец, шагнув вперёд, и они со смехом обнялись. Разойдясь, отец протянул руку назад, схватил меня за плечо и вытолкнул вперёд. — А это мой младшенький, Зигфрид. Он пришёл за своим браслетом.
Услышав это, ярл Хоррик удивлённо посмотрел на меня, окинув взглядом с головы до ног. Я смотрел в ответ; всю жизнь я слышал об этом человеке, но видел его впервые. На вид он был примерно ровесником отца, а возможно, и старше. Волосы у него всё ещё оставались тёмными, без единой седины, хотя его лицо избороздили морщины. Я заметил у него морщинки от улыбок. Похоже, он был из тех, кто часто смеётся.
— Так ты и есть Зигфрид. Твой отец всю дорогу только о тебе и говорил. Я уже чуть не выкинул его в реку, лишь бы хоть немного побыть в тишине, — наконец сказал ярл Хоррик со смешком и протянул руки. Он ущипнул меня за гладкие щёки, потянул за уши, а потом взъерошил волосы. — Ха! Он не такой страшненький, как ты в его возрасте, — подметил он отцу, а затем многозначительно посмотрел на него. — Но ты ведь сам говорил, что браслет он получит только в следующем году.
На невысказанный вопрос ярла отец кивнул:
— Говорил. Но, пока нас не было, мой мальчик стал мужчиной, — сказал он, повысив голос и привлекая внимание всего зала. — На мой дом напали налётчики. Всего одиннадцать человек – с топорами, щитами и копьями. На них были кольчуги, а у предводителя их при себе был кошель с монетами, — продолжил отец, снял с пояса кошель и протянул его ярлу Хоррику, с лица которого исчезла улыбка.
Никакого кошеля у налётчиков не было. Отец солгал.
— Но Зигфрид, мой сын, защитил наш дом. Он сразился с этими людьми. Один. Со всеми. Теперь их трупы кормят моих свиней, а мой мальчик доказал, что он мужчина, — сказал отец, и я почувствовал, как оказался в центре внимания всего зала. По толпе прокатился приглушённый ропот, а ярл задумчиво посмотрел на меня.
— Я знаю твоего отца почти всю свою жизнь, Зигфрид, — заговорил ярл Хоррик, и зал тут же стих. — И ни разу не ловил его на лжи. Даже когда предпочёл бы, чтобы он соврал. Поэтому спрашиваю тебя: это правда? Ты один убил одиннадцать человек? Совсем без помощи? — спросил он, положив руки мне на плечи и всматриваясь в глаза так, словно мог увидеть в них правду.
Я расправил плечи и кивнул:
— Меня предупредила одна из диких ведьм, — сказал я и ощутил, как настроение в зале переменилось. — Она сказала, что на нас нападут, и благодаря этому я успел взять пращу и топор, пока они ещё занимали позиции. Первого я свалил прежде, чем они поняли, что я их заметил. Остальных я убил, пока они бежали через поле, или раздробил им колени. Двоих я заманил в дом, забежав внутрь, а потом убил, когда они последовали за мной. Последних троих я убил в поединке... ну, он вроде как должен был быть один на один, но они себя обесчестили. А потом умерли.
Ярл кивнул:
— Честный. Весь в отца. Теперь я понимаю, что он имел в виду, когда рассказывал о тебе. Каждый отец так говорит, но в твоём случае... подозреваю, здесь не только родительское бахвальство и пустые слова, — он хлопнул меня по плечу. — Идём. Пора сделать тебя мужчиной.
Он направился к трону, жестом подзывая людей. Отец слегка улыбнулся мне и наклонился, пока мы шли следом за ярлом:
— Про ведьму можно было и не упоминать, — тихо заметил он.
— Честь надо отдавать тому, кто её заслужил, — ответил я. Навестить её я пока так и не смог. Жила она в противоположной от города стороне. И да, я уже поблагодарил её, но для меня этого было мало. Без её предупреждения всё могло сложиться совсем иначе. Я мог не заметить налётчиков, пока они не ворвались бы в сам дом. Или пока не подкрались бы ко мне. Сказать, что она помогла спасти мою семью, было ничуть не преувеличением.
Слава имела значение. Для некоторых она была единственным, что вообще имело значение. Они тратили всю жизнь на то, чтобы прославиться и заслужить сагу, которую скальды будут рассказывать до конца времён. Я ничем от них не отличался. Внимание богов у меня уже было, но мысль о том, что истории о моих деяниях будут рассказывать моим прапраправнукам как сагу... именно этого желал каждый воин. Встать в один ряд с сагами о конунге Хрольве Краки или Беовульфе. И по той же причине я не собирался лишать заслуженной славы женщину, которая помогла спасти мою семью.
Отец лишь усмехнулся, а тем временем началась довольно поспешно устроенная церемония. Из спальни вышла одна из жён ярла, облачённая в дорогие меха. Она была молодой. Примерно ровесница Асты, то есть максимум лет девятнадцати. И красивой. Очень красивой. Светлые волосы, голубые глаза, бледная кожа и высокие скулы – кажется, её звали Ойдис. Третья жена ярла. Она ухмыльнулась мне, уселась на трон и спокойно сложила руки на коленях.
— Собирайтесь, засранцы эдакие! Все сюда! — рявкнул ярл Хоррик, жестом велев всем столпиться вокруг меня. Затем он приказал мне опуститься на колено перед троном, что я и сделал. Он глубоко вдохнул, явно довольный количеством свидетелей. На его губах играла лёгкая улыбка, пока он оглядывал собравшихся, а затем он вновь посмотрел на меня. — Зигфрид, сын Эрика, — начал он, принимая меч, который подал ему слуга. Ярл положил его плашмя себе на ладони, а другой слуга посыпал отполированный клинок землёй и солью.
— Прими это подношение земли и соли, чтобы помнить: ты вышел из земли и из моря, — произнёс он так, словно много раз репетировал эту речь и столько же раз её произносил. Об этой части церемонии я уже слышал, поэтому знал, что делать. Наклонившись, я слизнул с клинка соль и землю и снова выпрямился. Ярл Хоррик без всяких церемоний бросил меч рабу, после чего принял отполированный золотой наплечный браслет, концы которого изображали двух оскаленных драконов. — Этот браслет предназначался моему собственному сыну, который вот-вот станет мужчиной. Но, быть может, сама судьба распорядилась так, чтобы ты оказался здесь именно в день, когда его закончили.
Он наклонился ко мне:
— Этот браслет священен для нашего народа. Любую клятву, принесённую на нём, нужно исполнить любой ценой, иначе ты лишишься места в Вальгалле. Нарушивший священную клятву становится нидингом – мерзким созданием без чести, проклятым вечно скитаться по этой земле. Но ещё браслет этот символизирует твою верность мне, твоему ярлу. Что скажешь, Зигфрид? Знаю, я старый толстый медведь, но вождь из меня вполне приличный. А всех, кто говорит иначе, можешь спокойно не слушать, — по залу прокатился смех.
Я кивнул:
— Клянусь тебе в верности. Твои враги станут моими врагами, — добавил я, и, судя по улыбке, это его впечатлило.
— Вот теперь мне уже спокойнее. Давай, надевай! — подбодрил он, радуясь, похоже, не меньше меня, и протянул мне браслет. Я поспешно надел его, поднял до локтя и залюбовался работой. Браслет представлял собой двух змееобразных драконов, переплетённых друг с другом. Наверное, стоил он целое состояние. Я улыбнулся, глядя на него, и тут я почувствовал прикосновение к подбородку.
Об этой части я тоже слышал от остальных. Брандр жаловался, что ему досталась старуха, пока отец его не стукнул. А вот Хави рассказывал, что его целовала самая прекрасная женщина на свете, и именно поэтому я знал её имя, хотя очень-преочень не хотел снова слышать его из уст Хави во сне.
Ойдис улыбнулась, обхватила мои щёки ладонями и наклонилась, поцеловав меня в губы. Поцелуй был коротким, но первым в моей жизни – губы у неё оказались мягкими, отметил я в лёгком оцепенении. Когда она отстранилась, толпа громко взревела. Люди топали ногами и хлопали в ладоши. Ойдис отпустила моё лицо, а ярл потрепал меня по голове и посмотрел на отца, который казался невероятно гордым.
— Семеро твоих сыновей дожили до возраста мужчины, Эрик. Боги и вправду благословили твою семью, — сказал он, обнимая меня за плечи. — И, надо думать, младший отправится с нами в следующий набег?
Отец улыбнулся:
— Боюсь, это больше не мне решать. Он мужчина. Теперь его судьбу должны решать он сам и боги, — ответил он, вызвав очередной радостный выкрик у стоявших позади. Все выжидающе посмотрели на меня, уже предугадывая ответ.
Будто я мог отказаться. Всю жизнь я видел лишь ферму и Айварстед. Город Алабу оказался за пределами всего, что я когда-либо мог представить. Какие ещё невероятные вещи ждали на далёких берегах? А кроме того, набеги помогали обеспечивать мою семью. Времена изобилия не длятся вечно. Набеги означали, что, если случится неурожай или следующие налётчики действительно сделают то, о чём говорил отец, и сожгут ферму, это ещё не будет означать для нас верную смерть.
Причин идти в набег было много. Ради славы, почёта и благополучия семьи.
— Если возьмёте меня, — ответил я, обращаясь скорее к ярлу, чем к толпе. Тот хлопнул меня по плечу своей огромной ладонью.
— Возьмём, возьмём! Не терпится собственными глазами увидеть твою доблесть в бою, — рассмеялся ярл. Я чувствовал, что он не до конца искренен. Отчасти эти слова предназначались толпе, а отчасти, подозреваю, он всё-таки не верил, что я в самом деле убил одиннадцать человек, несмотря на собственные заявления. Я мог его понять, хотя сомнения в моих способностях неприятно задевали мою гордость. Ростом я был лишь немногим больше половины отцовского и мужчиной считался всего несколько минут. — Наши корабли снова наполнятся людьми, и мы поплывём на юг, в более богатые земли. Там мы найдём славу и добычу, как то решили боги; ведь именно поэтому Фрейя поразила восточные земли голодом. Чтобы через три дня мы отправились на юг!
Толпа взревела снова, и на этот раз громче всего. Но сейчас я почти не обращал на неё внимания. Три дня в городе? Мне не терпелось узнать, что ещё он может предложить.
Став мужчиной, я, как выяснилось, вовсе не начал внезапно получать соответствующее отношение.
— Две серебряные монеты, — сказал я.
Я стоял на рыночной площади, скрестив руки на груди, пока мужчина передо мной проводил пальцами по звеньям кольчуги, которую я привёз в город. Я привёз не все кольчуги и не собирался продавать всё, что у меня было, но от лишних кольчуг я надеялся избавиться.
К счастью, сейчас был сезон набегов, так что желающих приобрести немного дополнительной защиты хватало.
— Половина серебряной монеты, парниша. Хотя она и этого не стоит! К тому же боги ко мне благосклонны, так что кольчуга мне вообще не нужна, — сказал он, и будь у меня по унции серебра за каждую подобную фразу, услышанную за последние три дня, я, наверное, уже смог бы купить целый флот.
В торге у меня не было никакого опыта. И, если честно, не думаю, что особым талантом я отличался. Но учиться этому было мне необходимо, и, по-моему, я учился быстро. Дипломатия у меня росла уже за сами попытки торговаться, независимо от того, удавалось что-то продать или нет, хотя за успешную сделку опыта давали больше, так что, по крайней мере, боги считали, что я становлюсь в этом лучше. А каждая успешно проданная кольчуга приносила мне ещё несколько серебряных монет и немного опыта Управления.
— Но боги помогают тем, кто помогает себе сам! — быстро возразил я. — Если человек прыгнет со скалы, боги не заставят у него за спиной вырасти крылья. Они просто посмеются, пока он падает! Так зачем искушать судьбу и заканчивать свою историю раньше времени? — аргументировал я, и мужчина выразительно задумался. День нашей смерти был предначертан судьбой, но ведь не каждая травма тоже. Наверное. Не знаю. Тонкости судьбы я лучше оставлю годи. — Полторы монеты, — добавил я, и мужчина улыбнулся:
— По рукам!
Он протянул руку и схватил меня за предплечье, скрепляя сделку. Затем он достал из сумки кусок серебра, который когда-то, похоже, был частью подсвечника, а вместе с ним молоток и зубило. Положив серебро на деревяшку, на которой я до этого сидел, он приставил зубило и посмотрел на меня:
— Честно? — спросил он.
Я кивнул; на глаз серебра там действительно было примерно на полторы монеты.
После этого он ударил молотком и отколол для меня кусок серебра. Я передал ему кольчугу, а серебро убрал в свой мешочек, который с каждым днём становился всё тяжелее. С собой я привёз шесть лишних кольчуг и продал все до единой, набив серебром свой увесистый кошель. Не сказать, что это было огромное богатство, но и мелочью такую сумму не назовёшь. Большая её часть отправится в общий семейный запас – на чёрный день, если вдруг придётся покупать еду. Немного я оставлю себе.
Планы на эти деньги у меня были, но пока даже без добычи с набегов семья в деньгах не нуждалась. Мой заработок просто даст нам дополнительную подстраховку.
Вдалеке протрубил рог, и я мгновенно повернул голову на звук. Подхватив свои сумку, щит и топор, я поспешил к пристани. Там уже собиралась толпа: люди стекались к причалам, чтобы попрощаться с уходившими. Обычно перед отправлением устраивали какой-нибудь пир, но после прошлого набега пир уже был, а воинам не терпелось поскорее выйти в море и возместить потери. Я протиснулся сквозь стену тел к пристани и увидел, как корабли загружают припасами на дорогу.
Моя помощь никому не требовалась и была не нужна, поэтому до официального отплытия у меня оставалось полно времени на торг и исследование города. Я поговорил с кузнецом и плотниками. Ни одному из них ученик не требовался, так что мои шансы обучиться одному из этих ремёсел накрылись. Но зато я договорился купить кузнечные инструменты.
В конце концов, кузнечное дело было тем ремеслом, где я мог хотя бы правдоподобно наврать. Да, отсутствие связи с настоящим мастером усложнит поиски человека, готового позволить мне доказать, что я чего-то стою как кузнец, но невозможным это не делало. А объяснить, откуда у меня вообще взялось такое мастерство, можно было тем, что, пусть в кузнечном деле и были свои тонкости и приёмы, я якобы научился им, наблюдая за кузнецом во время пребывания в городе. Получив инструменты, я смогу попробовать устроить кузницу у нас на ферме. Там буду что-нибудь делать, получать опыт и продвигаться дальше благодаря своему навыку в области Ремесла.
— Дорогу! Расступитесь! — крикнул я, проталкиваясь вперёд. Ещё одна вещь, которую я усвоил за время в Алабу: если хочешь чего-то добиться в городе, без определённой наглости никуда не деться.
К пристани я добрался как раз вовремя и увидел ярла с отцом у одного из кораблей. В этот набег отправлялись либо те, кто остался и на второй поход, либо бездельники, которых не взяли в первый.
Качество воинов было уже похуже: далеко не все опытные налётчики могли так надолго оставить дома и семьи. Это ещё могло аукнуться нам, но... я был уверен, что мы с отцом выживем.
При моём приближении оба мужчины замолчали, и у меня закралось подозрение, что говорили они обо мне. Отец обсуждал с ярлом нападение на наше владение. На самом деле в этом вопросе сделать можно было немного. Отец даже не назвал наиболее вероятного виновника, потому что всё свелось бы к его словам против чужих. У нас попросту не хватало доказательств для обвинений.
Всё указывало на то, что ничего предпринято не будет. Просто потому, что предпринять ничего нельзя.
Я ничего об этом не сказал и поднялся на корабль, впервые в своей жизни. Положив свои вещи рядом с отцовскими, я уселся у борта, пока остальные поднимались на судно. На пристани было шумно и тесно, в воздухе грохотал барабан, люди выкрикивали последние прощания.
Очень скоро мы оттолкнулись от причала и двинулись в путь. Я невольно перегнулся через борт, пока мы работали вёслами, двигая руками в одном ритме с отцом, сидевшим рядом со мной. Толпа на берегу всё ещё не расходилась: люди махали руками и кричали нам вслед, а их слова разносились над водой.
И, вопреки всякой вероятности, мой взгляд встретился с золотыми глазами дикой ведьмы. Она стояла среди толпы, очень легко сливаясь с окружающими. Похоже, она заметила, что я смотрю на неё, так как на её губах появилась едва заметная улыбка, и она слегка кивнула мне. Затем она отошла назад и растворилась в толпе, так что я больше не мог её увидеть.
Я ещё немного поискал её взглядом, а потом отвернулся вперёд.
По мере того как мы плыли к незнакомому берегу, возбуждение во мне понемногу сменялось тревогой. Она искала меня и просто не успела найти раньше...?
Или её появление было предзнаменованием того, что ждало нас впереди?