Следующие два года прошли без происшествий, и мне исполнилось двенадцать. После визита к Мудрой Женщине всё вернулось в норму. Когда мы вернулись, мама просто обняла меня, а отец рассказал ей, что было сказано. Она ответила, что ничего нового он ей не сообщил. Братья мои какое-то время поддразнивали меня за то, что я проклят богами, но довольно быстро им это наскучило.
В моём маленьком уголке мира по-настоящему ничего не изменилось. Брандр, мой старший брат – ну, старший после того, как умер наш настоящий старший брат – в почтенном возрасте двадцати лет женился на женщине по имени Аста. Их первый ребёнок уже был на подходе.
Но эта свадьба всё же принесла в мой мир небольшие перемены. Ферму должен был унаследовать Брандр, а он уже обзаводился собственной семьёй. Никто ничего не говорил вслух, но остальные мои братья и сёстры теперь чувствовали на себе давление. Всю жизнь мы прожили на ферме, однако вечно так продолжаться не могло. Старшие братья и сёстры всё чаще говорили о том, чтобы уйти. Жениться или выйти замуж. Освоить ремесло. Искать славы. И так далее.
Пока ещё никто не ушёл, но... думаю, уже в следующем году Тормонд и Хальфдан покинут ферму. Хельгу и Сольвейг, двух моих сестёр, уже просватали. Одну – на соседнюю ферму, другую – в семью прославленного воина. Насколько он там прославленный, если всё, что я о нём знал, это имя Кьелль, оставалось только гадать. Обе сестры, похоже, были довольны своей будущей жизнью, а моя матушка и Ида радовались за них.
Внешне пока ничего не изменилось, но перемены уже шли. Я чувствовал это нутром.
— Зигфрид, ты не можешь пойти. Ты ещё не мужчина, — отмахнулся от меня Брандр, когда после безуспешных приставаний к отцу я переключился на него. — Пока у тебя не растут волосы на груди и лице, ты всего лишь мальчишка. Тебе ещё рано даже думать о том, чтобы ходить с нами в набеги.
Я прислонился к дверному косяку, я теперь был на добрую плечами ниже Брандра. Как и у отца, волосы у моего брата были кроваво-рыжими, а глаза – голубыми; сейчас они сердито сузились, пока он повторял те же доводы, которые уже приводил мне отец. Но спор этот ещё не был проигран.
— Я не хочу идти с вами в набег, — указал я, хотя вообще-то вполне мог бы. За два года я здорово вырос и окреп. Стал выше, плечи у меня раздались, а в двенадцать лет на всей ферме уже никто не мог победить меня в драке.
Никто из братьев. Даже если они нападали на меня вместе. А зимой я наконец победил отца в поединке один на один.
Физически я был достаточно силён, чтобы сражаться. Но я не хотел. Пока ещё. Отчасти потому, что понимал разницу между учебным боем и настоящей битвой. Я не хотел причинять братьям серьёзный вред, а они – мне. Если не считать синяков. И отчасти потому, что Брандр был прав: я ещё не дорос. Я ещё не был мужчиной. Ещё два года, и вот тогда я стану сильнее. Способнее. Торопиться мне было некуда.
— Я хочу пойти на Сигурблот. Когда всё закончится и вы отправитесь в набег, я просто вернусь домой пешком, — уточнил я.
«Сигурблот» проходил каждый год с наступлением оттепели. Все отправлялись в город Алабу, где люди в огромном количестве продавали свои товары, разрешали споры, а затем ярл решал, куда весной и летом поведёт корабли в набег. Мне полагалось впервые отправиться туда лишь тогда, когда я получу свой наплечный браслет – металлическое кольцо, означавшее, что я стал мужчиной, и на котором буду приносить священные клятвы.
Аста подала голос из жилой комнаты, где вместе с моей матерью работала за ткацким станком.
— Зигфрид, а почему тебе так сильно хочется попасть на Сигурблот? Ты ведь рискуешь этим разгневать своего отца, когда пытаешься провернуть такое втихую.
Мама на это тихонько рассмеялась:
— Наказание никогда не волновало Зигфрида, если в итоге он получает желаемое, — заметила она, бросив на меня понимающий взгляд. В ответ я без тени раскаяния хихикнул. Тут она была совершенно права. Самостоятельность моя считалась ценным качеством. Вот только не настолько ценным, когда ради желаемого я раз за разом ослушивался отца.
— Потому что я хочу пойти в город и освоить ремесло, — ответил я.
Кузнечное дело, плотницкое – какое-нибудь полезное ремесло. Не только ради опыта в ремесле, но и потому, что это сделало бы меня ценным человеком. Я смог бы отправиться куда угодно и везде заработать себе на жизнь. Кузнецы и плотники нужны всем, потому что всем требуются инструменты, которые надо изготавливать и чинить, а ещё у всех них есть дома. Были и другие ремёсла – резьба по кости или, если совсем прижмёт, кожевенное дело, – но кузнечное и плотницкое были самыми ценными.
Аста посмотрела на меня:
— Так рано? Ты же ещё слишком мал, чтобы уже волноваться о том, как будешь зарабатывать себе на жизнь в будущем, — с некоторой тревогой сказала она.
— Но скоро-то я всё равно стану мужчиной, а жить на ферме вечно мне не хочется. Скоро она будет принадлежать Брандру, а вам понадобится урожай, чтобы кормить свою семью, — сказал я, кивнув на её округлившийся живот. Она положила на него руку, и на её губах появилась лёгкая улыбка.
— Ты всегда можешь остаться на ферме, Зигфрид. Я не хочу выгонять тебя из собственного дома, — сказала Аста, с теплом глядя на меня. Поначалу я не знал, что о ней думать, но, привыкнув к ней, вполне её полюбил. Она была молодой. Всего на несколько лет старше меня, но в ней от природы было что-то материнское.
Брандр приобнял меня за плечи:
— Вот прям как и сказала моя женушка, братец мой. Тебе здесь всегда рады, — сказал он и, подняв руку, похлопал меня по щеке. И похоже, говорил он искренне. Именно поэтому я улыбнулся ему снизу вверх.
— То есть ты совсем не против, если я останусь здесь аж до самой старости и седины? — спросил я и заметил, как в его глазах на миг мелькнула паника. Я рассмеялся, а он в отместку тут же взял меня в захват за шею.
— Оставайся сколько хочешь, — сказала Аста, пока я пытался выбраться из захвата.
— Какая же ты добрая, Аста. Зря только досталась моему брату, — отметил я, выскользнув из захвата, когда мой брат снова потянулся ко мне. На лице у него играла улыбка, а я нырнул под его ладонью, которая могла бы выбить из меня всё дерьмо. Открытой ладонью бить разрешалось. А вот сжатые кулаки оставляли для настоящей драки.
— Я передумал, Зигфрид – можешь убираться с фермы хоть прямо сейчас! — рявкнул он и толкнул меня, когда я проскользнул мимо, хотя сам он почти полностью заполнял дверной проём. Моя матушка крикнула, чтобы мы шли разбираться на улицу, но Брандр за мной не последовал. С любовью показав ему неприличный жест, я вышел наружу заняться хозяйством. Посевы уже были в земле, а животных уже накормили.
Дела на ферме ещё оставались, но основная работа уже была сделана. Выйдя на улицу, я увидел, что отец уже собрался и был готов отправляться. Вместе с Тормондом, Хальфданом, Хави, Хальдуром и Кирком – последние двое тоже были моими старшими братьями. Все «мужчины» собирались на Сигурблот. И, подозреваю, потом все они отправятся в набег. А значит, следующую неделю-другую здесь останемся только я и девчонки.
Отец бросил на меня понимающий взгляд, но всё же подозвал рукой:
— Знаю, тебе это говорить не нужно, но, пока нас не будет, ты остаёшься мужчиной в доме. А значит, твоя обязанность – защищать остальных и обеспечивать их, — сказал он, после чего опустился передо мной на одно колено. То, что теперь наши глаза оказались на одном уровне, больше говорило о его росте, чем о моей невысокости. — Ты сильный и умный мальчик. Я знаю, что оставляю семью в надёжных руках.
Я со всей серьёзностью кивнул. Те же самые слова я слышал от него, когда один за другим мои братья становились старшими мужчинами, остававшимися на ферме.
— Со мной им ничего не угрожает, — сказал я и заслужил от отца улыбку. Я и не понимал, насколько редко он улыбался, пока Старая Ведьма, как её называли, не заверила его, что никакие злые духи мной не овладели.
Тот случай окончательно убедил меня, что никому нельзя рассказывать ни о посланиях богов, ни о знаниях, которые они мне даровали. Люди попросту не поймут. Они скорее станут бояться этого и меня самого, чем радоваться тому, что я получил такой дар. Эту тайну придётся мне унести с собой в могилу.
— Знаю, — сказал отец, сжав моё плечо, пока к нам подходил готовый к дороге Брандр. Подошли и женщины – мои сёстры, мама, Ида и Аста. Мы все помахали им на прощание и пожелали безопасной дороги. Я смотрел, как они идут к воротам, а затем скрываются в лесу. И вот их не стало, и какое-то время мы остались одни.
После их ухода жизнь вошла в привычный ритм. Поскольку все мужчины ушли, мне пришлось взять на себя большую часть их работы. Девчонки тоже помогали, но львиная доля досталась мне главным образом потому, что за их обычные обязанности и дела мне выдавалось огромное количество заданий. Опыта каждое приносило совсем немного, но по сравнению с моим обычным развитием, которое ползло со скоростью ледника, теперь я мчался вперёд с невероятной быстротой.
Уровень 5
Военное дело: 4
Дипломатия: 1
Управление: 1
Интриги: 1
Учёность: 4
Мои характеристики определялись средним значением трёх подкатегорий. Доблесть и Физическая форма были довольно высокими, но Тактика всё ещё оставалась очень низкой, поэтому и Военное дело у меня было невысоким. То же самое относилось ко всем остальным характеристикам. За последние два года повышались они медленно. Я надеялся, что темп ускорится, когда я стану мужчиной и смогу покинуть ферму, чтобы повидать большой мир.
Зато я выяснил, что достижение определённого рубежа уровня даёт мне дополнительное очко навыка, которое можно потратить на любой навык по своему выбору. Более того, чем выше становился мой уровень, тем лучше были варианты, доступные мне при достижении следующего рубежа. Дополнительное очко навыка я пока не потратил. Я решил приберечь его, пока обдумывал, какие навыки выбрать.
Кроме того, мне предлагались навыки, называвшиеся Дарами, и они отличались от обычных. На выбор было три Дара – «Удача игрока», «Оборотень» и «Дубовая кожа». «Удача игрока» приносила бы мне благосклонность богов всякий раз, когда я играл на что-нибудь. Я бы выигрывал не каждую партию, но большинство. «Оборотень» был пугающим вариантом – он позволял мне входить в животное и действовать через него. Я знал, что это опасно, потому что слышал рассказы о берсерках, которые так делали.
А потом они утрачивали способность вернуться в человеческий облик, и дух медведя или волка навсегда вселялся в их тело. Они впадали в ярость – животные не понимали, что происходит, – и их убивали. Желательно до того, как они успевали убить кого-нибудь ещё. Поэтому выбирать этот Дар мне было страшно.
«Дубовая кожа» делала мою кожу такой же трудной для рассечения, как кора дуба. Этот вариант казался самым безопасным, поэтому я выбрал его.
А ещё я наконец получил по навыку за Управление и Учёность – в подкатегориях Управления имуществом и Ремесла. В Управлении выбор был довольно скудным: всего два варианта – «Быстрый счёт», позволявший мне с одного взгляда мгновенно определить количество чего-либо, и «Мысленные весы», благодаря которым я мог на глаз узнать вес предмета. Оба варианта были по-своему полезны.
В этом мире расплачивались в основном золотом и серебром, но ценность их определялась весом. Например, за свинью я мог отрубить кусок от серебряного подсвечника. Сколько именно я заплатил бы, зависело от того, сколько серебра отрежу. Возможность на глаз определить вес серебра, которое кто-то отдавал мне или которое отдавал я сам, могла сберечь или, наоборот, стоить мне денег, если обменяться товарами не получалось.
Учёность предлагала мне навыки ремёсел: «Кузнец», «Плотник» и «Кожевник». Последний, впрочем, отпадал, потому что кожевники считались изгоями. Главным образом из-за запаха, который не исчезал, сколько ни отмывайся. Поэтому я хотел выбрать «Кузнеца» или «Плотника». Наверное, можно было просто взять один из них, но меня уже однажды водили к Мудрой Женщине за то, что я странный. К тому же половина пользы от освоения ремесла заключалась в связях, которые оно давало. Если бы я подошёл к тэну или ярлу и заявил, что я кузнец, первым делом меня бы спросили, кто меня учил.
А поскольку сказать, что меня научили боги, я не мог, мне пришлось бы утверждать, что я самоучка. Если повезёт, мне дадут возможность доказать свои умения, изготовив что-нибудь, на что способен только искусный кузнец. А если ничего такого не будет, мне вообще не позволят заниматься своим ремеслом.
Так или иначе, дни шли, а я старался выжать максимум из нахлынувшего на меня потока опыта. Даже после долгого рабочего дня я помогал с ткачеством, раз уж рядом не было мужчин, которые могли бы надо мной за это потешаться. Заодно выяснилось, что девчонки ужасно много сплетничают. Кое-что о своих братьях я определённо узнал. Кое-что, чего я был бы рад никогда не узнать, пусть это и немного повысило мои Интриги.
Перемены, однако, имеют привычку подкрадываться незаметно, так что не замечаешь их до тех пор, пока они не врежут тебе по лицу с такой силой, что зубы застучат. Перемены, пришедшие на ферму, пока мои отец и братья были в отъезде, не стали исключением.
— Они идут, — услышал я тихий шёпот и поднял голову от козы, которую доил в построенном для них хлеву. Я резко вскинул голову, узнав прочему-то голос, хотя сам он был мне незнаком. Словно каким-то магнитом, мой взгляд потянуло к источнику шёпота, пока я не встретился с парой золотисто-жёлтых глаз. Их я узнал. Как и лицо, которому они принадлежали.
За прошедшие два года та девочка из хижины выросла примерно так же, как и я, превратившись в юную девушку. Она стала выше, немного округлилась в бёдрах и груди. Лицо у неё всё ещё казалось слегка измождённым, словно досыта ей удавалось поесть лишь изредка. Её длинные чёрные волосы были убраны наверх – признак того, что у неё либо уже есть муж, либо она его не ищет. Её глаза обрамляла сажа, а под её плотной одеждой я заметил ожерелье, которое отец отдал Мудрой Женщине.
Я приоткрыл рот, уже был готов задать вопрос, но проглотил его. Почему она здесь, как сумела подобраться настолько близко, что я ничего не заметил, и всё остальное могло подождать.
— Кто идёт? — спросил я, поднимаясь и прихватывая наполовину наполненное молоком ведро, из которого потом сделают сыр. Девушка та стояла в дверях и долго смотрела на меня с совершенно непроницаемым лицом.
— Люди, которые собираются убить вас и забрать всё, что у вас есть, — ответила она, отступая назад, а затем она исчезла из виду. Эти слова камнем рухнули мне в сердце. Ведро выпало из моих пальцев, а я бросился за ней к двери.
Выйдя под вечернее солнце, девушки я не увидел. Будто она растворилась в воздухе. Но сейчас это было неважно. К нам шли люди, и они готовились нас убить.
У меня не было ни единой вменяемой причины считать её слова правдой. Может, это была дурная шутка или ещё что-нибудь, но я нутром чувствовал, что она не врёт. Чувствовал это самой глубиной души.
Я со всех ног рванул от загона к дому и едва не снёс дверь с петель, влетев внутрь. Девушки мгновенно умолкли и уставились на меня широко раскрытыми глазами. Я встретился взглядом с мамой.
— Сюда идут люди, — сказал я, и на её лице лишь на миг мелькнуло удивление, прежде чем оно посуровело.
Она бросила на пол гребень от ткацкого станка:
— Аста, Хельга, Сольвейг, Зигфрид – спрячьтесь, — приказала она таким голосом, что никому спорить не хотелось, и направилась в свою комнату. Я последовал за ней и увидел, как она берёт топор и один из отцовских щитов. Она посмотрела на меня. — Зигфрид...
— Я не стану прятаться, — сказал я, хватая бородовидный топор. Весил он примерно столько же, сколько мой тренировочный, только этот был заточен до смертельной остроты. — Я умею драться. Лучше иди с остальными. На случай, если они прорвутся мимо меня, — серьёзно сказал я. Мама открыла рот, собираясь возразить, но через мгновение закрыла его и коротко кивнула, увидев решимость в моих глазах.
— Пощады там не будет, Зигфрид. Не колеблись, — сказала она и направилась в главную комнату, пока я снова выходил наружу. До встречи с отцом мама была девой щита, воительницей. До этого момента я никогда не видел эту её сторону. Остальным девушкам с таким не повезло, но со мной и мамой им ничто не будет угрожать. Я их защищу. И неважно, что для этого мне придётся сделать. Неважно, кого мне придётся убить.
Любой, кто попытается тронуть мою семью, умрёт.
Я их убью.
И точка.
Выйдя на улицу, я посмотрел на далёкую кромку леса. Между мной и деревьями была примерно тысяча шагов, а зрение у меня всегда было отличным. Поэтому я заметил движение людей, прятавшихся среди деревьев. Они думали, что укрыты тенями, но то тут, то там среди листвы выдавали себя древко топора или край щита. Они наблюдали за нами. Ждали, чтобы убедиться, что на ферме больше никого нет, прежде чем напасть.
Я взял пращу и спокойно направился к своим запасам камней. За долгие годы их накопилась целая куча – каждый такой был гладким и идеально подходил по размеру для пращи. Я вложил камень и начал раскручивать пращу.
Много кто предпочитал луки из-за их дальности. Хороший лучник мог поразить цель за сотни шагов. С луком я стрелял куда лучше просто хорошего лучника, но всё равно я предпочитал пращу. Люди смотрели на неё свысока, называя оружием, для которого не требуется никакого умения, но я убедился, что ничто не валит животных быстрее, чем пущенный на огромной скорости камень. При попадании он дробил кости, так что даже если зверь не погибал мгновенно, далеко уйти тот уже не мог. В конце концов, со сломанными рёбрами особо не побегаешь.
Из-за ствола дерева выглянул мужик и посмотрел прямо на меня. На долю секунды наши взгляды встретились, а затем я изо всех сил метнул камень вперёд. Маленький камешек размазался в воздухе и полетел в другого человека словно кулак. Мгновение спустя он врезался тому в глаз с такой силой, что сбил ему с головы шлем, а сам он рухнул навзничь.
Я только что убил человека.
Но долго об этом открытии я не размышлял. У меня не было времени.
Я собирался убить ещё.
Из леса донёсся боевой клич, и скрывавшиеся там фигуры двинулись вперёд. Всего их было десять, кажется. По крайней мере, столько я насчитал быстрым взглядом, пока вкладывал в пращу следующий камень, раскручивал её над головой и резко выбрасывал вперёд. Ещё один человек рухнул, а голова его откинулась назад, когда камень вмял ему лоб от силы удара.
— Поднять щиты! — услышал я чей-то голос, пока люди приближались через наши поля. Я как раз заряжал третий камень и увидел перед собой множество раскрашенных щитов. Осталось девять, подумал я и метнул следующий камень, на этот раз целясь в открытую коленную чашечку одного из чужих людей. Камень врезался в неё с такой силой, что дробит кости; нога под человеком подломилась, а сам он издал мучительный вопль. — На мальчишку! — услышал я крик того же человека, что и раньше, но определить, кто именно это был, не сумел.
Я остался стоять на месте, спокойно зарядил пращу и выстрелил в приближавшийся отряд налётчиков. Ещё один из них рухнул, когда у того подломилась нога. Осталось шестеро. Потом пятеро, когда я выстрелил снова. Расстояние между нами стремительно сокращалось, и я успел сделать лишь ещё один выстрел: камень врезался в лодыжку бегущего на меня викинга, но тот, в отличие от остальных, не упал.
Бросив пращу, я поднял щит и перехватил свой топор. Сердце у меня билось ровно, кровь гудела в моих жилах, а я глубоко вдохнул, наполняя лёгкие. А затем я развернулся и со всех ног бросился к дому. Позади меня раздались крики, люди кинулись следом, а я вбежал в дверной проём и покатил щит в одну из комнат. Дом казался пустым – по крайней мере, именно так он выглядел, когда я спрятался за дверью.
Через несколько секунд я услышал шаги вошедшего следом человека. Сквозь небольшую щель в деревянной двери я увидел, как мужик переступает порог моего дома. На нём была кольчуга, звенья которой позвякивали при каждом его шаге. Он стоял лицом к внутренней части дома, и пока никто его не прикрывал. Разведчик. Остальные наверняка ждали снаружи. Я слышал, как они переговариваются и проклинают меня себе под нос. Я убил нескольких их товарищей. И намеревался убить ещё.
Чтобы это доказать, я пинком захлопнул дверь, выдав своё присутствие тому, кто находился в комнате. Он обернулся ко мне и, разворачиваясь лицом, поднял топор и щит.
Я уклонился от удара и, пригнувшись, перебросил топор себе в другую руку. Я позволил рукоятке проскользнуть между моими пальцами, пока не оказалось так, что я держал её за самый конец, а затем воспользовался дополнительной длиной, чтобы зацепить лезвием топора дальнюю ногу человека и выбить её из-под него. Мужик рухнул плашмя на спину, и от удара у него вышибло воздух из лёгких.
Налётчик засуетился, пытаясь поднять щит, но на секунду опоздал. Лезвие моего топора нашло его горло там, где кольчуга уже не защищала, и, выдёргивая оружие, я забрызгал себе лицо горячей кровью. Не теряя ни секунды, я схватил его щит, пока он истекал кровью, и проскочил мимо так, чтобы не стоять спиной ко входу, как раз когда запертую дверь выбили внутрь, расколов дерево. И едва это произошло, я метнул топор: моё оружие завертелось в воздухе и вонзилось в ногу человека, выбившего дверь. Он рухнул с криком боли, когда топор засел у него в бедре. Я подхватил оружие, выпавшее из рук уже мёртвого мужчины, и вогнал его в череп нападавшему.
Когда тот рухнул на землю, а я остался один стоять в дверном проёме, трое оставшихся мужиков смотрели на меня с неверием и яростью. Люди послабее уже бежали бы. Их набег явно провалился – слишком много из них умерли. Но это были норманны. Воины, мечтавшие попасть в Вальгаллу, доказав себя в бою. Бегство покрыло бы их позором и лишило того загробного мира, к которому они стремились.
— Если войдёте сюда, — медленно сказал я, и мой юный голос никак не вязался с убийственным намерением, пока я наступал на лежащего в дверях мужчину и выдирал украденный топор из его головы, — я вас убью.
— Или мы убьём тебя, паренёк, — ответил один из них. Тот самый, что раньше выкрикивал приказы. Голос у него звучал почти дружелюбно. — Молод ты или нет, но уже доказал, что ты воин. Не станем мы недооценивать тебя лишь потому, что у тебя на яйцах ещё волос не выросло.
Я прищурился, пока двое остальных начали расходиться в стороны.
— Слушай, а как тебе такое? — обратился он. — Выходи оттуда, и мы сразимся один на один. Если победишь, набег закончится и мы мирно уйдём. Если же проиграешь... станешь моим трэллом или мы заберём всё ценное из дома. Включая твою мать и сестёр.
Он пытался меня разозлить. Я молча смотрел в ответ; я его не знал. Чёрные волосы и чёрная борода, тёмные глаза, жёлтые зубы под кривым носом. Выглядел он так, будто ему не помешала бы хорошая баня, чтобы смыть грязь, копившуюся наверняка не меньше года. Остальные мужики выглядели примерно так же. И всё же на них были кольчуги.
Кольчуги встречались нечасто. Не думаю, что они были чем-то особенно редким, но обычным делом их точно не назовёшь. Из всех мужчин моей семьи кольчуга была только у отца, да и от неё – всего один рукав. Для кузнецов её изготовление было нудным и долгим занятием, а за то же время можно было выковать дюжину топоров или сотню подков. На всех троих мужиках были кольчужные рубахи, как и на двух убитых мной. Откуда они их взяли? Как раздобыли?
— Ладно, — ровно ответил я. — Но я хочу, чтобы вы кое-что уяснили. Один или трое – вообще никакой разницы. Вы все – все трое – умрёте, — мой голос был холоден. Настолько холоден, что улыбка исчезла с лица предводителя. И говорил я совершенно серьёзно.
Эти люди пришли убить меня и мою семью. Пришли ограбить нас. Забрать наше имущество, надругаться над моими сёстрами и матерью. Если они добьются своего, ребёнок Асты так и не вырастет. Брандр и остальные вернутся на пепелище. Я этого не допущу. Сегодня умрут либо они, либо я, и это точно буду не я.
— Верю, — сказал предводитель, поднимая щит. Остальные сделали то же самое, лица их выражали мрачную решимость. Когда всё стало ясно, я вышел из дома прямо в засаду, добровольно и прекрасно понимая, что меня ждёт. Первым атаковал тот, что стоял слева, с криком рубанув меня сверху.
Бой был одной из тех вещей, которые во мне просто отзывались. В каком-то смысле почти как считать. Сложение, над которым не приходится думать. Отчасти дело было в инстинктах, годами вбивавшихся в меня ежедневными спаррингами с отцом и братьями. Отчасти просто... в опыте. По похожей схеме я научился пользоваться пращой – со временем ты просто начинаешь чувствовать, когда нужно отпустить камень, чтобы он полетел туда, куда хочешь.
В бою я испытывал то же самое. Когда мужик рубанул сверху, мне просто казалось естественным шагнуть в сторону, зацепить топором край его щита и рвануть на себя, заставляя его слишком сильно податься вперёд. Когда он пошатнулся, от смерти его на миг спас второй мужик, ударивший меня своим топором. Этот удар я принял на свой щит, позволив лезвию врубиться в его край.
Резко дёрнув щит в сторону, я рубанул своим топором и попал ему в локоть, прямо под тем местом, где заканчивался у него кольчужный рукав. Моё лицо снова залило кровью, когда рука мужика отвалилась, а его отсечённая конечность ударилась о мой щит и рухнула на землю, причём его топор так и остался торчать в моём щите. Он даже не успел закричать: я сменил хват, шагнул мимо и полоснул острым лезвием топора по его горлу. Мужик рухнул на землю, захлёбываясь собственной кровью.
Следом на меня напал их предводитель, его топор обрушился так быстро, словно это была молния. Доски моего щита затрещали и раскололись, когда я принял удар, а затем он толкнул меня своим щитом. Он был на голову выше меня и килограммов на двадцать тяжелее. Наверняка он рассчитывал сбить меня с ног одним толчком. Вместо этого я лишь легко отскочил назад, уверенно и проворно переступив ногами. Отпустив щит, я схватился за рукоятку застрявшего в нём топора и вырвал его. Быстро прокрутив теперь оба оружия в руках, чтобы почувствовать их, я приготовился.
Слева от меня последовала атака: первый мужик из троих, кто на меня набросился, уже пришёл в себя и теперь яростно рубил топором. Я уклонялся, и его лезвие каждый раз проходило в волоске от меня. При каждом взмахе я слышал свист чужого топора в воздухе, но охотно отходил назад. Предводитель обходил меня с фланга, намереваясь нанести смертельный удар, пока мужик передо мной отвлекает моё внимание. Мои братья постоянно пользовались той же тактикой. По крайней мере, пока она не перестала работать.
Я уклонился ещё от одного удара мужика передо мной, но на этот раз ответил своим ударом. Когда его оружие пошло вниз, я обратным хватом развернул топор у меня в правой руке, зацепил своим топором его бородовидный топор и яростным рывком вырвал оружие из его рук, словно вытаскивал гвоздь, одновременно выбивая ему ногу ударом пятки в колено. Колено у него не сломалось, но равновесие он всё равно потерял, чего хватило, чтобы я проскользнул вокруг него, вынудив предводителя прервать свою атаку.
А затем я заставил его защищаться. Я набросился на обезоруженного мужика с обоими топорами: одним я зацепил край его щита и распахнул его защиту, а вторым тут же врубился ему в лицо. Предводитель нанёс удар, пытаясь воспользоваться временем, которое потребовалось бы мне, чтобы высвободить оружие из чужого лица и насмерть зарубить безоружного, так что в итоге мне пришлось бросить свой топор, когда оставшийся налётчик едва не отсёк мне руку.
Я развернулся к нему. Сразу было понятно, что по опыту он на голову превосходит остальных. Он сражался как мой отец. Прорех в своей защите тот почти не оставлял. На мои обманные движения он реагировал хорошо. Легко двигался, сохранял холодную голову и, судя по удару, который я заблокировал рукояткой топора, был силён.
Именно поэтому в ходе атаки я впервые применил Навык против живого человека. Божественная сила хлынула по моим жилам, когда я рубанул топором и обрушил его на чужой щит. Тот разлетелся так, словно по нему ударил сам Тор, превратившись в щепки и ничуть не замедлив мою атаку. Лезвие топора врубилось человеку в рёбра, прорвало его кольчугу, рассекло плоть и остановилось лишь о кость с другой стороны. Выдернув топор, я, пока другой человек был оглушён, пнул его в живот, отправив на задницу.
Упав на землю, он попытался остановить кровь, хлеставшую из вырубленного мной куска его тела; губы у него были забрызганы кровью.
— Несколько баб и мальчишка. Вот что мне сказали. Они не... упомянули, что ты, мать твою, дренг-малолетка, — с тихим смехом сказал он, и кровавая слюна осела в его бороде.
Я стоял над ним с бесстрастным лицом, пока его кровь впитывалась в утоптанную землю.
— Кто вас послал? — спросил я и получил в ответ улыбку, полную окровавленных зубов.
— Кое-кто... кому нужна... ваша ферма, — проговорил он, заметно слабея с каждым словом. Я поджал губы; я понятия не имел, кто бы это мог быть. Я знал, что владеть землёй – удача, выпадающая далеко не каждому, но «кое-кто, кому нужна ваша ферма» вообще никак не сужало круг подозреваемых. Земля, которую мы обрабатывали, много лет назад была подарена моему отцу ярлом. Она была ценной. Это я понимал. Вполне логично, что кто-то захотел бы её у нас отнять. Поэтому такой ответ оказался совершенно бесполезным.
— Кто... — начал я, но понял, что мужчина уже умер и смотрит перед собой остекленевшими глазами. Я быстро пнул его, чтобы убедиться, что он действительно сдох, а не притворяется. Он не шевельнулся.
Вот ведь засада. Надо было целиться мне куда-нибудь в не сильно важное. Потому что если его кто-то послал, значит, этот кто-то мог прислать других. Я посмотрел на тех, кто лежал в поле с раздробленными коленями. С окровавленным топором в руке я направился к ним. Я задал тот же вопрос и получил тот же ответ. Не потому, что они не хотели говорить. Их просто держали в неведении. Только предводитель знал, кто отправил их за нами.
Им обещали женщин как добычу и щедрую награду после того, как дело будет сделано.
— Зигфрид? — услышал я голос моей матушки, вышедшей в поле. Я посмотрел на неё и заметил некоторую настороженность в её взгляде. Вполне справедливую, учитывая, что я был весь залит кровью нескольких людей. Кровь покрывала мне лицо, пропитала мою рубаху, запуталась в волосах... Ощущение было мерзким. — Что с ними делать? — спросила она, и мне показалось, что это было своего рода испытание. Какого именно, я толком не понимал.
Ответ я уже знал:
— Они ничего не знают о том, кто приказал напасть. Только то, что все пришли из Алабу и до этого друг друга не знали, — сказал я и увидел, как её взгляд стал жёстче. — Не вижу смысла оставлять их в живых, — честно сказал я.
Они напали на мой дом. Они заслуживали смерти. Все до единого.
Мама коротко кивнула:
— Хорошо. Тогда убей его, — ровно приказала она. Я посмотрел вниз на мужчину, и тот спокойно встретил мой взгляд. Его судьба была решена. Умереть достойно – единственный оставшийся у него шанс впечатлить богов.
Я поднял топор и опустил его ему на голову, убив мужчину. Выдернув оружие, я подошёл ко второму, которого покалечил, и сделал то же самое. Едва я закончил и его кровь начала впитываться в землю, как меня обхватили две руки и крепко прижали к себе.
— Ты хорошо справился, Зигфрид, — тихо сказала мне мама. — Ты поступил как мужчина – защитил свою семью. Сегодня ты стал мужчиной, сын мой. Не по возрасту, а по поступку, а этого некоторые не достигают, даже став куда старше тебя. Не давай этому тревожить твои мысли. Ты должен гордиться сделанным, — продолжила она, мягко шепча мне на ухо. Убеждая, что я поступил правильно.
Я убил людей. Был залит их кровью. На нас совершенно неожиданно напали. Живот у меня грозился взбунтоваться, но я подавил тошноту и посмотрел в сторону леса, пока мама обнимала меня сзади. Убить человека оказалось не то же самое, что убить белку или рыбу. В этом было нечто большее. Обоюдность. Опасность того, что, будь они чуточку лучше, они могли бы убить меня.
Я защитил семью. Заслужил похвалу богов. И всё же убивать людей было... иначе. Совсем иначе. И я не мог сказать, что это отличие было приятным.
Мой взгляд метался по сторонам в поисках нового врага, который мог бы выскочить из леса и напасть. До этого момента я даже не замечал, что на самом деле дрожу, а прилив сил уже покинул меня, оставив меня слабым и обессиленным.
Вопреки всякой вероятности мой взгляд встретился со взглядом золотоглазой девушки на опушке. Она выглядывала из-за дерева и с некоторого расстояния бесстрастно смотрела на меня. Я одними губами произнёс: «Спасибо».
В ответ уголки её губ едва заметно дрогнули в улыбке, после чего она шагнула за дерево и исчезла из виду.
На этот раз... мне не требовалось никакого предчувствия, чтобы понять, что мы встретимся снова. Я это знал. И сам позабочусь о том, чтобы так и случилось.