— Тут есть другие комнаты? Или как мы собираемся искать Разоли? — спросила я, озираясь по сторонам.
— Других комнат нет, — отрезала Разум.
— Но её тут нет.
— Она есть. Просто надо подождать какое-то время.
— В смысле?
— Подожди немного, она сама к тебе придёт. А пока можем поговорить о чём-то. Ты же хотела?
— Да, есть пара вещей, о которых я хотела бы спросить.
— Спрашивай, — сказала она и уселась прямо на газовую плиту.
— Это… безопасно?
— Она не работает. Как и всё оборудование здесь. Париться не о чем.
— Про что был прошлый мир?
— Про умение рисовать. Это один из немногих уникальных миров.
— Почему он уникальный?
— Просто когда я была в сознании, у нас в школе был предмет — изобразительное искусство. И когда мы садились рисовать, небо сменялось на вид из наших глаз.
— Всё небо — это как огромный телевизор?
— Да, типа того. Когда мы учились рисовать, Разоли того мира тоже рисовала, тем самым мы улучшали наши навыки рисования.
— И мир тоже расширялся?
— Да. — После её слов я задумалась, о чём же спросить дальше. Было столько вариантов, что я не могла выбрать. Например, я хотела бы побольше узнать про её жизнь. Или что будет, если мы задержимся тут слишком долго. У меня также на уме был вопрос про забывание.
— Почему люди забывают?
— Забывают что?
— Ну, скажешь что-то, а через минуту или две будто вылетело из головы. И всякое такое…
— Вообще, есть целый мир, посвящённый этому. Он тоже из разряда уникальных по нескольким причинам.
— Это какие? — перебила я.
— Ну, например, то, что мир памяти состоит из нескольких миров. Все они связаны с одним местом. Этот мир, по сути, безымянный, но мы просто зовём его Библиотекой. В отличие от связанных миров, они тоже выглядят как библиотеки. Самая большая — это мир долгосрочной памяти. Самая маленькая — мир терзающих вопросов.
— И это вся уникальность?
— Нет. Все эти данные можно найти в другом мире — мире трудноизвлекаемой памяти. Когда мы пытались что-то вспомнить в сознании, Разоли того мира делала запрос. А те, в свою очередь, искали данные, перебирая или перечитывая необходимое.
— Так в итоге как можно что-то забыть?
— Ну… у запроса есть таймер. Он длится семь рабочих дней, но в настоящем мире пройдёт мгновение. При просрочке дедлайна у человека начнётся что-то вроде феномена «на кончике языка».
— Что это за феномен?
— Это когда ты пытаешься что-то вспомнить, но факт, знаешь… вертится на языке. Ты знаешь, но не можешь произнести. Состояние временной неспособности извлечь информацию, при котором человек уверен, что владеет ею.
— Получается, человек не способен что-то забыть совсем?
— Нет… Конечно, эти миры тоже умеют расширяться. В каждом из них есть одна или несколько Разоли, олицетворяющих его. Но дело в том, что мы получаем больше информации, чем можем в себе удержать. Поэтому те Разоли не покладая рук вручную переписывают и сокращают информацию. Этот процесс длится до самой смерти.
— Но куда уходит тогда вся лишняя информация?
— Ну… как бы сказать-то… В общем, скажем, мы выучили, что рыба готовится 30 минут. Если мы не используем это, информация сократится до «рыба 30». А потом и вовсе может исчезнуть. Это я объясняю мир долгосрочной памяти — ту самую большую библиотеку. Там около тридцати Разоли.
— А в самой маленькой тогда сколько?
— Фактически одна, и то полумёртвая.
— Ты же шутишь? Ведь так?..
— Нет. Это…
— Тогда можешь рассказать про свою личную жизнь? И сколько у нас есть времени до появления Души?
— По идее, это не должно занять много времени. Мы уйдём досрочно, если я почувствую её. Можешь не волноваться. — Она зажмурилась. — Что конкретно ты хочешь знать про мою личную жизнь?
— Ну, например, кем был твой отец?
— Он был офисным клерком, вроде работал в банке, в кибербезопасности или чём-то в этом духе.
— Ты говорила, что мать ушла из семьи. Почему?
Она промолчала.
— Ладно, наверное, на больное надавила.
— Да не стоит волноваться, — загрустила она. — Моя мама была своеобразной женщиной, а отец был по уши в работе. Мы не были бедными, но и не были богатыми. Родители вечно ругались. Основной темой было то, что отец уделял слишком мало времени семье. Всё было ну… относительно как у всех… наверное. Пока мать не нашла его заначку. Начала жаловаться, что он её никуда не водит и тому подобное. Отец говорил, что деньги на чёрный день и нельзя их бездумно тратить. Ссоры длились дольше обычного.
— А что дальше?
— Насколько я помню, отец стал странно себя вести. Говорил, что не пьёт и не курит, но в какой-то момент будто выпадал из мира. А когда я его окликала, он очень громко называл три предмета в комнате. Мать жаловалась, что ему впадлу даже со мной время провести. В один момент он стал приходить домой пьяным и поздно. Пошли разговоры о разводе, отец уже не хотел бывать дома. А когда я оставалась наедине с матерью, мне казалось, что она передо мной не настоящая. Она перестала следить за собой, угрожала мне ножом, чтобы при разводе я выбрала её, била меня после разговоров с отцом. Отец тоже стал очень нервным, но он, в отличие от неё, не бил меня. Я стала замкнутой, а после — объектом для травли. Потом больница стала моим новым домом, там я и попала в кому.
Я промолчала. Между нами нависла гробовая тишина.
— Извини, — прошептала я.
— Знаешь, за эти 16 лет в коме, когда внутренний мир не развивался, у меня была куча свободного времени. И я поняла, что сама по характеру была очень похожа на мать. Когда я говорила с подсознанием… чем дольше я с ней говорила, тем сильнее убеждала себя в том, что я похожа на человека, который мне отвратителен.
— Понятно…
— Знаешь, я убеждена, что все возникшие проблемы — из-за матери. Хоть многих деталей я и не знаю. Но тебе это знать не обязательно. — Она сменила тон. — Меня радует то, что когда ты станешь обладательницей тела, ты не будешь похожа на неё.
Я промолчала.
— Ещё что-то хочешь узнать?
— Выглядит так, будто я допрашиваю тебя.
— Твоя правда.
— А ты считаешь себя умной?
— Нет, я не считаю себя умной. Я бы отнесла себя к среднему классу. — Она выдохнула. — А ты?
— Что я?
— Ты считаешь себя умной?
— Я… Я не знаю. Сложно сказать.
— Ты помнишь, как ты родилась? — поинтересовалась она.
— Я помню лишь то, как лежала под слоями снега. Просыпалась каждый раз, чтобы обратно заснуть. В глуши. Рядом с лесом.
— А почему ты решила бороться?
— Против чего?
— Ты могла дальше спать и ничего не делать. Тебя бы не втянули во всё это.
— Просто тогда я думала, что я настоящая, а вы все — фальшивки... Хотела взять то, что по праву моё. Но реальность перевернулась, стоило тебе убедить меня. Наши путешествия заставили меня посмотреть на всё под другим углом.
— Насчёт этого можешь не волноваться.
— Ась?
— Ты получишь то, что по праву твоё, — уверенно произнесла она. Тем временем я услышала хлопок, будто кто-то с силой закрыл шкаф.
— Что это было?
— Это Разоли, наверное, балуется и ищет нас.
— Как она может нас искать, если её тут нет?
— Я же говорила: она тут есть. Скоро ты удивишься.
— Ладно… А есть мир, где Разоли строит теории?
— Прямо именно такого мира нет.
— Жаль…
— Но есть мир про любопытство. Она та ещё болтунья. И из-за того, что не может узнать большего, начинает придумывать всякое.
— Типа теорий заговора?
— Типа того. Мы можем потом её посетить.
— А она больная?
— Она не больная, убивать не будем. Ты могла бы просто с ней побеседовать, пока я займусь грязной работой. У неё мир небольшой, но тоже необычный.
— Кстати, а как Ганимед вообще перенёсся в мир творчества?
— Я же вроде говорила тебе.
— Не помню такого.
— Я говорила, что Разоли не могут покидать свои миры. Если её вытащить, она умрёт. Вместе с миром. А Ганимеда просто выкинет в соседний.
— Поэтому ты решила дать ему оружие?
— Да, раз он это сделал, я уверена, что он на нашей стороне. Будь он на стороне Души, явно не стал бы это делать.
— Но как тогда он узнал об этом? По его словам что-то не верится в это.
— Ну, в моей теории много несостыковок, но пока нам с ним по пути. Поэтому как будто всё равно. Не?
— Твоя правда. И кстати, почему мы сразу не пошли за ножом в таком случае?
— Как бы тебе объяснить попроще… — Она задумалась на пару секунд. — В общем, у Ганимеда есть лишь один способ покидать миры. Если обобщать — это смерть Разоли.
— Ну и?
— Есть два способа её убить: собственноручно либо вывести её за пределы мира. Но проблема в том, что в некоторых мирах собственноручно убить её не получится, либо вывести за пределы нельзя.
— Неужели Эрмунто не убить ножом или другой приблудой?
— Так и есть. При этом выбраться из её мира для Ганимеда будет непостижимой задачей. Сколько бы он ни взбирался на эти стены, он никогда не дойдёт до вершины.
— И как карандаш решил нашу проблему?
— Просто Эрмунто рисует на своей карте карандашами, и из-за этого город расширяется.
— Что-то слишком запутанно, не находишь?
— Он же догадался, значит, не так и запутанно.
— А что за мир… — Внезапно меня кто-то дёрнул за платье. Обернувшись, я никого не увидела, а моё платье дёргалось так, будто тут кто-то есть. Я не могла понять, что или кто это.
— Наконец она нас нашла. Привет, Разоли.
— Привет, Разум, — молвил кто-то в комнате. Тем временем я никого не видела ни в верхнем зеркале, ни в нижнем. — Что тебе надо?
— Можешь нам принести нож, пожалуйста?
— Конечно. — После этого моё платье больше никто не держал.
— Что это только что было?
— Это Разоли.
— Это понятно, но почему я её не вижу?
— Я её тоже не вижу. Но она существует, просто на одном из отражений комнаты. Либо сверху, либо снизу.
— Но если всматриваться вверх или вниз, этому нет ни конца ни края.
— Признаться честно, я её ни разу не видела. Не знаю, маленькая она или большая, есть ли внешние особенности.
— Как в мире про фотографии?
— Да. Именно. По сути, то, что для нас отражение, — для неё платформы. На каждой свой предмет для готовки. К такому выводу пришли мы с Душой.
— А Душа видела её?
— Вроде нет. Она говорила, что искала её, но не нашла. Чтобы её увидеть, мы пытались сами готовить — ну а вдруг, улучшив навыки, она проявится. Но отец нам запретил, когда мы чуть не сожгли дом.
— Понятно, — усмехнулась я. Тем временем кто-то взял мою руку. Я не стала сопротивляться. Невидимая Разоли раскрыла мне ладонь, и я ощутила тяжесть. После перестала чувствовать её прикосновение. Моргнув, я увидела, что у меня на руке появился нож.
— Всегда пожалуйста, — сказала она. Тем временем Разум создала дверь и ждала меня.