Будешь меня слушать

Задержанный: Тевита Аноуи Эвклаз, 24 года, тип эвира: тормента.

Дата задержания: 11 марта 420 г. от рождения Великой Основательницы.

Установлено, что гражданин Эвклаз прошел обращение в эвирдита самовольно, после чего в нарушение Статьи 23.3.1 Гражданского Кодекса не явился в Центр обслуживания граждан в трехдневный срок, не внес себя в Единый реестр эвирдитов и не уплатил лицензионный взнос за право пользования зеном. На протяжении тридцати дней гражданин Эвклаз уклонялся от регистрации, продолжая применять способность вне надзора Короны.

Напоминаем: всякий, кто пробудил в себе зен, обязан незамедлительно явиться в ближайший Центр обслуживания граждан для замера способностей, занесения в Единый реестр и уплаты лицензионного взноса. Незарегистрированный носитель силы признается угрозой общественному порядку независимо от намерений. Само сокрытие дара есть преступление.

По итогам задержания на гражданина Эвклаза наложено: денежное взыскание в размере годового лицензионного взноса в десятикратном размере, заключение под стражу до выяснения происхождения дара и принудительная постановка на учет.

— Информационный блок в газете «Диадемский глашатай»

─── ❈ Дантес ❈ ───

17 марта 420 год от рождения Великой Основательницы;

08:33

Я сидел в своем кабинете, играла успокаивающая музыка из граммофона, а недалеко от меня, за своим рабочим столом сидел Кеннет.

Передо мной на столе лежали отчеты от разных инстанций по недавнему инциденту с Хидэ. Опять устроил переполох в городе, а нам теперь отдуваться перед палатой министров. К слову о них, перелистывая стопку, на глаза попался конверт: белоснежный, с символом Виолины и запечатанный белым сургучом герба страны. Они не стали бы слать письмо в середине месяца, значит это что-то важное. И я уже знаю по какому поводу.

В письме говорилось, что устраивают совещание через пару дней. Тема обсуждения — Хидэ.

Я ощутил нечто ужасающее. Будто меня ожидает страшный суд. Я даже не знаю что конкретно они собираются обсуждать, и как мне в таком случае подготовиться.

Письмо отправилось в папку важных событий. Глаза начинают снова болеть. Опять голова кругом. Не могу дальше так жить. Хочется в Ригель, отдохнуть, вдохнуть морского бриза и прийти обновленным.

Но не светит мне отпуск в ближайшие недели, не могу я бросить приемного сына на произвол. Пусть даже он угрожал мне вчера.

Перебирая отчеты, попалась на глаза строка о возможном предательстве. Помнится, Хидэ кричал, что Рич подстроил покушение, но доказательств никаких нет.

— Вы правда верите этому патологическому лжецу, что покушение мог подстроить глава Обороны? — за моей спиной пристроился Кеннет, складируя папки в полки, заодно присмотревшись к файлам в моих руках.

— Доказательств у него нет. Но Рич и вправду ведет себя подозрительно. Ты не заметил?

Кеннет сел на свое место и призадумавшись, ответил:

— Все люди склонны искать смысл там, где его нет. Все в Совете испытывают к вашему приемному сыну ненависть, но Рич делает это публично. Но он точно не тот человек, способный пойти против устава. Помните, что Аваддон может пойти на обман против самой Фемиды ради спасения собственной шкуры.

Слова дорогого помощника как всегда имели глубокое основание на фактах и критическом мышлении. Но что-то внутри меня все равно отказывалось доверять ему полностью. Может я просто хочу надеяться что в этот раз Хидэ не врет.

— Да, может ты прав, — я вздохнул, не вчитываясь в документ. — В любом случае, я уже нанял частного детектива, чтобы он разобрался в деле.

Это сильно удивило Кеннета.

— Почему вы отказались от поддержки главы Разведки? У него лучшие детективы и сыщики страны. Я на вашем месте не стал бы отказываться от столь щедрого предложения.

— В таких делах лучше доверять третьей стороне, никак не касающейся нашего дела. Пускай ты очень умен, Кеннет, но пожалуй, до моего опыта далеко.

Кеннет никак не отреагировал. Он продолжил молча перебирать бумаги и составлять планы агентов.

Я же надел пиджак, собрал вещи и собирался уходить.

— Если будут новости от детектива, сразу сообщи мне. Я пока поеду в больницу, проведаю Викторию.

— Я полагал, вы направитесь домой, организовывать сегодняшнее мероприятие в честь совершеннолетия вашей дочери, — он как всегда выглядел невозмутимо.

— После Виктории поеду домой. К тому же, Мирай сама справится.

— За организацию мероприятия отвечает ваша супруга? Может стоило доверить эту задачу мне?

— Ты если так хочешь сверхурочные, можешь не приезжать сегодня на бал, а остаться в кабинете до глубокой ночи. Буду премного благодарен, — я в шутку хмыкнул и ожидал, что Кеннет поймет, но он смотрел на меня со всей присущей своей строгостью, принимая свою участь. Мне пришлось дополнить. — Я шучу, жду тебя сегодня у нас. Мероприятие обещает быть лучшим из того, что когда-либо происходило в семействе Клевер.

— Обязательно приеду. До свидания.

— До свидания.

─── ❈ ───

Имение семейства Клевер. Пока фасад дома сохранял аристократическое спокойствие, внутри него кипела нешуточная, почти ожесточенная работа. За закрытыми дверями царил упорядоченный хаос, где каждый слуга двигался быстро и слаженно.

— Быстрее, шевелитесь! Если госпожа Мирай заметит хоть одну пылинку на канделябрах или криво завязанную ленту, мы все окажемся на улице до захода солнца! — разносились по коридорам приказы старшей служанки.

В бальном зале дюжина лакеев в накрахмаленных воротничках, балансируя на высоких стремянках, натирала до блеска хрустальные подвески исполинских люстр. Другие с глухим стуком расставляли тяжелые позолоченные стулья, обитые бархатом цвета спелой вишни.

Горничные, переговариваясь торопливым шепотом, буквально летали на коленях по дубовому паркету, доводя его до такого глянца, чтобы в нем, как в озере, отражались подолы бальных платьев будущих гостей.

На кухне воздух был густым от ароматов запекающегося фазана, ванили, корицы и дорогого коньяка для соусов. Шеф-повар, выписанный из самой высшей школы кулинарии, громогласно раздавал приказы, швыряя полотенца. Помощники поваров сбивали кремы, чистили серебряную посуду до ослепительного сияния и бережно выстраивали пирамиды из хрупких пирожных.

Из оранжереи непрерывным потоком несли охапки белых лилий и нежно-розовых роз — любимых цветов именинницы. Лакеи украшали ими мраморные балюстрады террасы, создавая живые цветущие арки. А какой-то тип лепил невзрачный букет из седоцветов. Странный выбор, ведь эти цветы славятся своим горьковатым запахом.

Но где же сама именинница?

Пока весь особняк шумел и бодрствовал, одна из служанок зашла в личные покои именинницы и принялась перьевой метелкой прогонять пыль.

— Душновато здесь, — вслух призналась она, поправляя воротничок и отворила створки окна.

— Апчхи!.. — неожиданно раздалось из постели.

Служанка испугалась и отскочила назад. Только сейчас она увидела беспорядочный холм на незаправленной кровати, который неожиданно ожил.

Из пушистого одеяла высунулась маленькая голова.

— Госпожа Карин? Вы почему все еще спите? Полдень за окном, — изумилась молодая служанка.

Шелковистые, гранатового оттенка волосы сползли на плечи. Девушка, потирая темные, блестящие глазки, потерянно взглянула на источник звука.

— Фасилия? Что ты делаешь в моей комнате?

— Убираюсь госпожа. Сегодня бал в честь вашего шестнадцатилетия. Вы должны быть внизу.

— А-а… Скажи всем, что я пропала в лесу, — миниатюрная девушка кратко зевнула и зарылась в мягкой постели в обнимку с какой-то плюшевой игрушкой напоминающей одного человека, медленно погружаясь в сон. — а я пока тут посплю. Разбуди меня завтра как только все закончится. Хорошо?

Сладко постанывая, Карин отключилась от реальности.

— Госпожа Карин, — служанка не осмелилась сесть на край кровати, но наклонилась прямо перед лицом спящей. — ваш отец будет крайне недоволен.

— Он всегда недоволен.

— Но на этот раз крайне.

— Да хоть зверски. Не хочу я на этот тупой бал!

Карин схватила большую подушку и спряталась за ней крепко обнимая плюшку, видимо, полагая, что под ней никто ее не найдет, а то и вовсе забудут про ее существование.

В течение первых секунд действительно снаружи ничего не было слышно, по вибрациям можно было понять, что служанка продолжила гонение пыли.

Карин казалось, вот оно чудо! Все забыли про нее! Но в дверь с грохотом ворвались. И даже не постучав!

— Молодой господин Кристиан, — служанка удивилась.

Парень, на вид лет десяти, с короткой красной стрижкой и белыми как алмаз глазами увидел подозрительную гору из одеяла и подушек.

Заорав как гордый лев, он кинулся прямо в эту кучу постельного белья и принялся ее избивать, как пекарь капризное тесто.

— Сестра, вставай! Просыпайся! Сегодня братец приедет!

Карин вскочила с постели, схватила братишку в удушающий захват и давай кулаком тереть об макушку.

— Ах ты мелкий! Ты че братика бьешь?!

— Я твою плюшевую игрушку не трогал! Пусти!

Девушка выпнула мелкого из комнаты и заперла дверь.

— Фасилия, сегодня же братик Хидэ приедет! А я голая стою! Что мне надеть? — взволнованная перед предстоящей встречей, девушка встала у огромного гардероба, заполненного всевозможными одеяниями всех прошлых сезонов и не знала к чему прикоснуться. Она повернулась к постели.

Там сидела с хитрой моськой плюшевая копия красноглазого старшего брата.

— Братик, что тебе нравится?

Служанка с улыбкой вздохнула.

— Позвольте мне помочь, госпожа.

─── ❈ Виктория ❈ ───

Я лежала в палате какой-то там больницы. Не знаю как она называется. И судя по тому, что лежу я в личной, одиночной палате, глава Дантес не поскупился.

Сил не было никаких. Даже встать. Я лежала и приходилось есть с ложечки как маленькому ребенку, и это было унизительнее любого поражения в бою. Врач только что измерила давление, температуру, сердцебиение и удовлетворительно кивнула.

— Вы очень хорошо идете на поправку, Виктория. Не каждый пациент может похвастаться подобным богатырским здоровьем.

Она повесила стетоскоп на шею. Ее глаза выглядели очень добро. Аж на сердце становилось тепло. Каждое ее движение, уколы, проверки давления источали мастерство и нежность. Она даже кончик стетоскопа заботливо прогревала ладонью перед тем как проверять сердцебиение.

— А-кх… Кхе-кхе!.. — сухой кашель подступил к горлу, оставив за собой острую боль. Говорить было тяжело, голос охрип и звучал так тихо, что в шаге от меня уже ничего не услышать. — А когда смогу встать на ноги?

— Если не прерывать сеансы, сможете ходить уже к концу недели. А полное восстановление стоит ожидать через месяц.

Какой бы она ни была хорошей, не хочу оставаться здесь тем более целый месяц. Не знаю почему, но эта больница давит, сильно. Поэтому я призналась.

— Можете выпустить меня сегодня?

Доктор посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— Простите, Виктория, но вам категорически нельзя покидать палату. Вы еще не восстановились.

— Может дома закончим терапию, а? — новая попытка покинуть эту клетку была принята, но успеха не возымела.

— Пусть я могу, но нервная система еще не восстановилась. Если будете перенапрягаться, прогресс может откатиться и вы вовсе потеряете возможность двигаться. Вы меня понимаете?

Звучит слишком ужасно для правды, но все же… я бы отдала все, лишь бы покинуть это гнетущее место.

— Да, понимаю. Спасибо за заботу, доктор Корманн…

Не описать все то разочарование и черноту, что я ощущала прямо сейчас. Меня будто заперли в одной клетке со спящим львом.

— Я слышала о том, что вам пришлось пережить. Это ужасно, — врач опустила взгляд и до хруста сжала инструменты. — На вашем месте любой Кианит превратился бы в кашу из мяса. А вы отделались только сломанным носом. Это из-за вашей лазурской крови?

Воздух резко стал густым, стало тяжело дышать, звон в ушах не покидал меня. Я прибегла к дыхательной практике. Помогло едва-едва.

— Прошу меня простить, Виктория. Мне не следовало об этом говорить, отдохните, — она встала с койки и направилась к двери.

Я потянулась к ее халату. Пальцы едва слушались.

— Побудьте со мной.

Она не услышала. Дверь тихо закрылась.

Капельница неприятно отражала солнечные блики прямо в глаза. За окном на цветочных горшках щебетали воробьи. Я смотрела в окно. Просто смотрела. Воробьи в страхе улетели, когда в стекло ударила человеческая ладонь.

Я от неожиданности вздрогнула.

Появилась еще одна, затем еще и еще. Десяток рук прилипли к окну и за ними послышался человеческий вой. Они молили о смерти.

Я сжалась в постели. Моя беспомощность играла против меня. Из-за окна вылезли лица. Они ворвались в палату. Это были те самые жертвы Хидэ. Они царапали себе лица и молили о быстрой смерти, смотря мне прямо в душу. Та мертвая девочка… Я не смогла спасти ее.

— Прости. Простите меня, — я зажмурилась так крепко что в глазах поплыли пятна. Они сорвали одеяло — единственное укрытие от внешней угрозы. Не думать. Не думать. Не думать.

Не получилось.

Слезы потекли сами — уродливо и с хрипом. Я не вытирала их. Не было смысла. Все силы ушли на попытку защититься, но конечности не слушались. Эти призраки лежали на полу, их руки безуспешно бились об матрац, и почти достали меня.

***

Через какое-то время эти люди исчезли, воробьи скакали на своем месте, а окно оказалось нетронутым. А я… мне стало лучше. К счастью, в палату вошел глава. В руках он держал пышный букет «железных лилий» и коробочку гостинцев.

— Приветствую, Виктория. Как самочувствие? — он сочувствующе улыбнулся.

— Глава… — прохрипела я.

— Прошу, зови меня Дантес. Мы-то уже не начальник и подчиненный, а старые друзья.

Дантес вошел в палату.

— Я тут немного гостинцев принес. Ты не против?

— Что вы, гла… Дантес. Совсем не против.

Он вернулся к двери и кому-то махнул, через секунду в палату ворвались дюжина мужчин с большими корзинами наполненными фруктами, конфетами, выпечкой и всякой другой вкусной ерундой.

— Столько в меня не вместится, — я охнула от такого количества еды. Тут действительно хватит на целую роту.

— А ты все разом не пихай, — Дантес улыбнулся и мы вместе рассмеялись.

Но недолго я смеялась. Хрип резко перешел в кашель, отчего Дантес присел рядом и похлопал по спине.

— Тише. Вот так. Не напрягайся.

Он подал стакан воды. Обычно, бывает наоборот. Молодняк должен воду подавать, но у нас всегда было все наперекосяк.

В палате моментально стало серо.

— Доктор Корманн сказала, что в следующем месяце выписываешься.

— Да, Дантес.

Глава вытащил из внутреннего кармана пригласительный конверт и повертел как ненужной вещью.

— Жаль, что не сможешь посетить сегодняшний бал в честь шестнадцатилетия Карин.

Твою мать. Карин исполняется шестнадцать лет! Так давно ее не видела. Видать, она сильно изменилась. Стала женственнее и спокойнее. Надеюсь избавилась от привычки спать голышом.

— Очень жалко пропускать день рождения Карин, — прохрипела я, — Хочется снова с ней увидеться.

Дантес грустно улыбнулся и потянул конверт обратно в карман.

— Завтра приведу ее сюда.

— Погодите, — я его остановила. — можно мне пригласительное?

— Зачем? Нет толка от пригласительного, если гость не сможет им воспользоваться.

— На память, — улыбка сама по себе образовалась.

Тишина. Стало неловко, а ему очень грустно. Я не знала что сказать, и он не знал что говорить. Но Дантес все же вручил конверт и нашел другую тему для разговора:

— Ты подумала насчет моего предложения?

Его предложение. Помнится, он мне предложил снова стереть память и жить будто ничего не было.

Ни вчерашнего происшествия, ни суда, ни Сласти, ни Хидэ.

— Да, я подумала… — я сжала одеяло в пальцах. — Я согласна.

— Хорошо, — Дантес облегченно вздохнул. Он расправил плечи так, словно скинул валун и аура вокруг него стала светлее. — Тогда завтра приведу мистера Фогеля.

— Угу.

Эти припадки… Меня не радует перспектива страдать от них всю оставшуюся жизнь. Жить в постоянном страхе что они вот-вот снова настигнут меня. И самое лучшее, что можно сделать, это забыть обо всем. А Хидэ… это кто угодно, но не тот Хидэ которого я помню.

На этом его визит был завершен, он ушел. Спустя какое-то время в палату вбежал мой любимый Олоф.

— Любимая! — он был весь вспотевший, обеспокоенный. Олоф кинулся в объятия.

— Привет, любимый… — я попыталась привести голос в хоть какой подобающий вид, но… это звучало жалко.

— О Фемида! Что с твоим голосом? Кто сотворил с тобой такое?! Я же говорил тебе тогда «пошли домой», но ты не послушала. Теперь понимаешь, почему надо слушаться меня?

Да, он прав. Если бы я послушалась, не лежала бы здесь.

— Все хорошо, любимый. Прости, что не послушала тебя тогда, но я обязана была поступить иначе…

— Нет! Ты же понимаешь, что я сильно переживаю за тебя. Ты постоянно попадаешь в беду. Поэтому прошу всегда сообщать куда ты идешь. Это важно для твоего же блага!

— Ох. Мой любимый Олоф. Не заслуживаю я такого мужчину как ты… Прости эту дуру.

Ну как другие могут его винить в контроле? Он же заботится обо мне как никто другой.

— Ты можешь двигаться? Пошли домой.

Он нежно схватился за мою ладонь, присел на краю койки, и чмокнул в тыльную сторону ладони.

Я объяснила всю ситуацию с моей возможностью передвигаться, но оставаться здесь у меня не было никакого желания.

И снова попыталась хотя бы усесться на койке. Выходило с большим трудом, но благодаря поддержке Олофа я смогла. Отлично!

— Ты даже встать не можешь, как собираешься до дома идти?

В углу палаты сверкала хромированная инвалидная коляска.

— Я знаю что делать, любимый. Помоги-ка мне.

─── ❈ Карин ❈ ───

О-о-о божечки! Скоро братик Хидэ приедет! Он обещал приехать как можно раньше, но уже полдень, а его до сих пор нет! Почему так долго?

Я так не могу! Надо действовать решительно, как говорил братик! Выскочив из покоев, я побежала вниз искать маму, но на этих тупых каблуках только ползти. Ходить невозможно. Именно поэтому я сняла и оставила их у стенки. Идите нафиг!

Моя мама оказалась в библиотеке, которая превратилась в огромный и просторный бальный зал. Я успела заметить как какие-то эвирдиты утащили последние книжные полки.

Мама стояла в углу библиотеки. То есть бального зала. В общем, стояла вместе с Себом, нашим дворецким, и раздавала команды. Повсюду торопились слуги с тряпками, рабочие таскали столы и кресла, другие еще что-то там делали.

— Мама, — не хотелось мешать ее разговору с Себом, но ждать было нельзя.

— Ой, неужели наша именинница нашла дорогу из леса, — было в ее характерно нежной и доброй улыбке нечто хитрое. Она видела меня насквозь. Это немного пугало.

Говорят, Аксинов нельзя обмануть. Это сродни попытке убить смерть, утопить рыбу или обанкротить бездомного. Но во мне аж целая половина крови Аксинов. Почему бы не попытаться.

— Так разгулялась, что тропинка исчезла под ногами. Смотрю назад, а там волчьи бестии!

— Да ну! Бестии? — мама в шоке прикрыла рот. — В наших лесах?

— Да-да. Бестии! Офигеть, да?

— Да-а… — она задумчиво кивнула, словно сейчас подтвердила какую-то сложную теорию. — Вообще офигеть. Как хорошо, что ты успела сбежать не поранившись. Даже не вспотела. А может какой принц тебя спас и в благодарность мы его поженим с тобой? — она осмотрела меня вокруг, пристально прощупывая меня, видать, на предмет порчи одежды. Стоп. Она сказала про женитьбу с первым встречным?!

— Фу! Нет! Я сама выберу себе суженого!

— Ого! У тебя уже есть кто-то на примете?

— Да, братик Хидэ, — я в ухмылке вскинула подбородок, выпятила грудь и положила руки на пояс. Ну героиня. — Может, кстати, отпустишь меня к нему?

— Ой, ты мой алмазик, даже не знаю. А вдруг у него бестии притаились?

— Он агент. У него не может быть бестий.

Я сохраняла эту надутую уверенность. Чем увереннее буду казаться, тем выше шанс, что она меня отпустит.

— Кто этих волчьих бестий знает? Раз уж они в наших лесах гнездо обосновали, значит никому из дома выходить нельзя. Подождем пока агенты уничтожат их гнездо, хорошо? Каких-то два дня терпения и здравствуй свобода.

А-а… Э-э… Грудь сдулась, руки свалились с пояса, подбородок чуть не врезался в шею.

— Я пошутила. Нет там бестий. Поэтому можно поеду к братику? Я готова взять четырех… хотя нет. Шестерых охранников! Пусть они следуют за мной везде, хоть в туалет! Готова слушать нотации папы весь день. Но, пожалуйста, отпусти! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — я кинулась к ее животу и обняла настолько крепко насколько позволяли мои руки.

— Ох… Алмазик… — мама чувственно приобняла. Спина моя ощутила как она нежно и с искренней добротой гладит ее. — Прости меня. Но сегодня тебе, к сожалению, нельзя выходить из дома. Отец наказал.

Опять отец за свое… не счесть сколько раз он запрещал мне по поводу и без. Задрал!

— А что если ты тайно меня привезешь к братику? Отец ничего не узнает. Я готова отказаться от всех подарков, но отпусти к братику! Пожа-а-алуйста!

— Прости, алмазик, но если мы так поступим, тебе придется отвечать за поступок перед отцом одной, — мама опустилась до одного уровня со мной и чмокнула в лоб.

Одной значит… Нет, я не хочу. Наказание от отца полный кошмар. Однажды он отправил меня в другой город на месяц за то, что я познакомилась с дочерью нашей служанки и поехала к ней в гости. А когда вернулась, та служанка у нас уже не работала.

Настроение упало на пол.

— Я знаю как тебе не нравится сегодняшний бал, но давай вместе перетерпим, хорошо? Сегодняшний день очень важен для твоего отца.

— Но это мой день рождения! Почему он им распоряжается? Тем более я теперь совершеннолетняя, это я должна планировать его!

Это несправедливость вселенского размера! Это же мой день! Я ведь даже не планировала сбегать с бала. А Крису родители все разрешают. Ему еще двенадцати нет!

Я с надеждой посмотрела в глаза мамы, она любит меня. Может она сможет убедить его своими женскими чарами как обычно делает?

— Алмазик, — в ее голосе я почувствовала сожаление и микроскопическое подрагивание. В груди у меня все сжалось. — Ты знаешь своего папу. Он хочет как лучше для тебя.

— Ты хотела сказать «для себя». Ему плевать, чего я хочу. Ему лишь важно показать себя перед другими в хорошем свете.

Мама не сразу ответила мне, промолчав так, по ощущениям, секунд пять, она вернулась в реальный мир и многозначительно улыбнулась:

— Не буду отрицать.

Разговор по итогу ни к чему не привел. Выйти я не могу, остается только ждать. Тупые запреты.

Я заперлась у себя. Не было желания общаться ни с кем. Служанкам только и оставалось беспомощно стучать и класть подносы с едой у двери. А я тем временем сидела на крыше над своей комнатой и вышивала, и признаться, получается у меня это здоровски! Сейчас я как раз была в процессе детализации глаз черному котику. У него краснющие глаза как у вампира… точнее, как у братика! Но встал вопрос: котику сделать острые глаза как у хищника или широкие, чтоб прям милым получился?

Эта дилемма меня сводит с ума. Братик Хидэ вроде постоянно такой хищный, уверенный, а милым я никогда его не видела…

Решено! Шью ему милые глазки!

Я не заметила как уже приехал отец. Узнала я о его прибытии, когда ко мне постучался Себ.

— Молодая госпожа Карин, ваш отец въезжает в поместье.

Это означает одно: мне надо прихорошиться и встретить его со всей семьей. Ничего другого не остается. Я отложила пяльцы. Мир перевернулся вверх тормашками, ну типа, встала на руки. Я уверенно переставляла ладони по холодной черепице, ловя идеальный баланс и чувствуя, как кровь приливает к голове. Каждый шаг на руках приближал меня к обрыву. Вот и край. Секундная заминка — и пальцы намертво впились в карниз. Я перевела центр тяжести за край — и меня потянуло вниз, очертив ногами полукруг. А затем — секундное ощущение невесомости. Оторвавшись от карниза, я буквально вплыла в зев раскрытого окна, беззвучно приземлившись на ковер.

Прекрасная работа. Как всегда. Братик бы гордился.

У входа уже стояли мама и Крис. Я присоединилась к ним с краюшка и сложила ручки за спиной.

Отец вышел из кареты и расправил руки идя к нам. Мама сделала первый шаг и обняла его в ответ. Затем двинулся Крис, он уважительно поклонился и протянул руку. Следом неохотно, шурша ногами поползла я. Отдала приветствие и поскорее поторопилась к себе в комнату, но отец меня остановил.

— Карин, именинница моя! Как у тебя настроение? Смотри какой я тебе букет принес, — он прямо таки сиял от счастья и вручил большую корзину лилий и розовых роз. Я не знаю откуда они взяли, но родители на сто процентов уверены, что это мои любимые цветы. А я скорчив кривое счастливое изумление, приняла их. Даже не стала нюхать. Ненавижу их запах.

— Вау. Спасибо, отец, — я попыталась быстро отмахнуться и поскорее продолжить вышивать, но он остановил меня.

— Доченька, почему такая кислая? Сегодня же твое совершеннолетие! Когда я был в твоем возрасте, мой отец не позволял в мою честь такие роскошные балы. Он был очень скупым.

Что ж. Полагаю, это у нас семейное — быть недовольным в свое шестнадцатилетие.

— Меня не заботит насколько день рождения у меня шикарен, мне главное, чтобы братик был здесь. Ты же его начальник, почему он до сих пор не пришел?

— Ох… — после моих слов он опешил. Его взгляд метнулся куда-то далеко, но точно не в мои глаза. За его спиной я углядела как мама виновато отворачивает голову. Теперь это начинает настораживать. С ним что-то случилось, но они скрывают от меня!

— Где братик? Что с ним? — я не смогла унять дрожь в голосе. А что если его сильно ранили? Или того хуже убили?!

— Хидэ не сможет сегодня прийти. Никак.

— Почему? С ним что-то случилось?

— С ним все в порядке. Только вот сегодня он никак не придет, — с досадой доложил отец.

— Нам очень жаль, алмазик, — мама подошла вплотную и обняла меня.

Мне не хотелось плакать. Но настроение пробило дно. Я была чернее тучи. Но маму не хотелось расстраивать, поэтому через силу обняла ее. Отец же стоял в метре и просто смотрел на меня.

— Хорошо, я поняла, — я посмотрела на него в ответ. На языке вертелись грязные, отвратительные слова которые так хотелось ему высказать, но не могла. Не знаю почему. Я в очередной раз разочаровалась в нем. Думает только о себе.

Я отцепилась от мамы и игнорируя его слова побежала к себе в комнату и заперлась. Мне больше нечего обсуждать с отцом.

─── ❈ ───

Вечер. 18:05.

Солнце потихоньку уступает место луне. Воздух становится прохладнее. Имение семейства Клевер потихоньку начало наполняться почтенными гостями. Политические деятели, родственники, владельцы предприятий, друзья и хорошие знакомые семьи.

Во двор въезжала бесконечная линия карет, выпускающая гостей. На входе их встречали крупные люди в строгих костюмах, которым протягивали пригласительные, и те осматривая их, подтверждали наличие специальной метки, которую можно было увидеть только в зене.

Людей очень много, они уже заполнили почти все помещения выделенные для гостей и в том числе обширный задний двор, где располагался прелестный сад. Все они собрались в честь дня рождения одной девушки.

— Кариночке уже шестнадцать, пора бы себе мужа искать, — в кругу высоко почтенных людей дама с собачкой в сумочке поделилась мыслью и испробовала шипучий напиток из бокала.

— Ой, не упоминай. Откуда ему взяться если она только дома сидит? Совсем от рук отбилась. Дантес в свои шестнадцать уже добился успехов в военном училище и стал старостой, — дискуссию открыла напротив стоящая женщина с лисьим шарфом.

— Девочки, а вы разве не слышали? — с изумлением присоединилась третья.

— Ты о чем? — спросили у нее первые.

— Вы будто с луны вчера спустились! Сегодня же она выберет себе мужа! Это подарок ее отца! Все об этом говорят!

— Да ты что-о… Какой он предусмотрительный!

— И современный.

— Именно! В мое время ни один отец не позволил бы выбирать себе мужа.

— Похлопаем же нашему Дантесу!

Счастливые женщины за сорок-пятьдесят лет принялись аккуратненько хлопать в ладоши и хохотать, как вдруг заметили, что недалеко от них застыла странная фигура в белой маске, скрывающая верхнюю часть лица. И видеть это было очень странно, маски в дни рождения никто не носит, это некрасивый жест в сторону всех присутствующих.

Но что более пугающее и странное, она сидела в инвалидной коляске и пристально пялилась на них, не роняя ни звука. Даже не поприветствовала и не помахала рукой.

Чувствуя неприятное давление со стороны маскарадницы, они брезгливо перешептнулись и поспешили ретироваться.

Позже, к этой даме, к слову, одетой так же роскошно как и остальные, подошел молодой человек в не менее дорогом костюме и держа в руке два бокала.

— Дорогая, я принес выпить, — он параноидально оглядывался и то и дело замечал на себе косые взгляды, — но на тебя странно смотрят. Я же говорил, что не стоит идти сюда. И зачем я тебя послушал?

Девушка еле повернула голову и широко всмотрелась тому в глаза.

— Я очень ценю твою заботу, дорогой, и безмерно благодарна, что ты со мной в этот важный день. Сегодня день рождения моей сестренки и хочу увидеться с ней. Давай найдем ее и после мы уедем. Пожалуйста.

Олоф вздохнул, будто устал спорить с упертым ребенком. Но по итогу по-доброму улыбнулся.

— Хорошо. Давай.

Виктория от счастья засияла.

— Но мне все равно не нравится здесь, на нас странно смотрят, — он угостил любимую вином и взявшись за ручки, толкнул коляску вперед, начав движение по бесконечному лабиринту особняка.

─── ❈ Карин ❈ ───

Хорошо, что мою комнату никто не найдет. Сюда гости забредают только если заблудятся. Идеальное место, чтобы спокойно лежать и умирать от тоски, чтобы никто не лез со своими «госпожа, поешьте» и «госпожа, ваш отец просил».

Платье валяется на полу. То самое, которое отец лично выбрал, будто я кукла, которую можно наряжать как ему вздумается. Пускай лежит. Пускай мнется. Мне плевать.

Подушка с одной стороны уже совсем мокрая, реветь в нее стало противно, поэтому я перевернула ее сухой стороной вверх и продолжила. Надо же доводить дело до конца. Если уж ненавидеть сегодняшний день, то качественно.

— Братик, ну как ты мог так со мной поступить, — я ткнулась носом в плюшку, в эту мягкую копию братика с ее краснющими глазами-пуговицами. — Ты же обещал. Ты обещал приехать как можно раньше. Почему ты послушался отца? Ты же его никогда не слушаешь!

Плюшка молчала. Естественно. Я смотрела в ее стеклянные глазки и почти всерьез ждала, что она вот-вот вздохнет и скажет что-нибудь умное, как настоящий братик. Но нет. Молчит, как будто язык проглотила. Хотя какой у нее язык, она же набита ватой.

Я зарылась лицом ей в живот. Все. Конец. Все мои планы, все, о чем я мечтала целый месяц, все это разлетелось вдребезги, потому что отец так решил. Он вообще когда-нибудь спрашивал, чего хочу я? Хоть раз в жизни? Ему лишь бы устроить свой балаган, нацепить на меня платье, выставить перед гостями, как породистую лошадь на ярмарке. Такое чувство, что портить мне жизнь это его любимое занятие, прямо хобби.

— Только ты меня понимаешь, — прошептала я в плюшку. — Только ты у меня и остался.

И тут меня прорвало по-настоящему. Не то жалкое подхныкивание, что было до этого, а самый настоящий рев, такой, что плечи затряслись и дышать стало нечем. Я ревела взахлеб, уродливо, с этими позорными всхлипами, когда воздух заходит рывками и икается. Слезы катились и катились, я уже не успевала их вытирать, да и не хотела. Лицо горело, нос забился, в горле застрял тугой комок, который никак не желал проглатываться. Я вцепилась в плюшку, последнее, что у меня есть в целом мире. И выла в нее, пока не охрипла.

Сколько я так пролежала, не знаю. Может, час. Может, пять минут.

А потом, где-то на самом дне всей этой соплей и отчаяния, во мне что-то щелкнуло.

— А почему, собственно, я тут лежу?

Я резко села. Вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазав по щекам все, что там было. Если братик не может прийти ко мне, то кто сказал, что я не могу прийти к нему? Я же не пленница! Ну, то есть, вообще-то почти пленница, но это сейчас неважно!

Идея вспыхнула в голове целиком и сразу, дерзкая и прекрасная. Я слетела с кровати, выхватила из-под нее дорожную сумку и заметалась по комнате, запихивая туда что попало. Теплую кофту. Пару монет из шкатулки. Плюшку, конечно же, куда без нее. Руки тряслись от возбуждения.

Окно. Только через окно, по-другому отсюда не выбраться. Я забралась на подоконник, толкнула створки, и в лицо ударил вечерний воздух, прохладный, пахнущий садом и чужими духами с заднего двора. Где-то внизу гудели гости. А надо мной была крыша, моя крыша, по которой я ходила тысячу раз. Подтянуться, перехватить за карниз, закинуть ногу — и вот я уже наверху, стою во весь рост на черепице, и весь мир лежит передо мной.

Сейчас. Прямо сейчас я перебегу на тот край, спущусь по водостоку, и все. Свобода. Братик ждет меня где-то там, в городе, я просто найду его и…

Я обернулась.

И зачем только обернулась.

Перед глазами все всплыло само, без спроса. Прошлая попытка ослушаться отца. Как меня тащили обратно. Как кричал отец, как у него дергалась жилка на виске. Тот холодный, тихий голос, которым он говорил, что лучше бы я подумала о последствиях. Неделя взаперти. Слуги, которым запретили со мной разговаривать. То, как он смотрел на меня — не зло даже, а с этим ужасным, тяжелым разочарованием, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

И ноги мои вдруг стали ватными.

Минуту назад я стояла твердо, уверенно, как братик, а теперь колени дрожали, и черепица под босыми ступнями казалась скользкой и предательской.

— Беги… Беги! — говорила я себе. Пыталась подтолкнуть. — Ну же, всего несколько шагов, ты тысячу раз тут бегала. Беги, трусиха!

Не получалось. Тело будто налилось свинцом и не желало слушаться. А что, если поймают? А что, если в этот раз будет хуже? А что, если отец вообще запретит мне видеться с братиком, навсегда?

Этот страх оказался сильнее. Сильнее всего на свете.

Я тихонько, поджав хвост, сползла обратно к окну и неуклюже свалилась в комнату, чуть не пересчитав ребра об подоконник. Сумка шлепнулась на пол. А я так и осталась сидеть рядом, обхватив колени.

— Трусиха, — сказала я плюшке, которая вывалилась из сумки и теперь таращилась на меня своими пуговицами. — Ты же все видел, да?

Плюшевый братик молчал. И мне показалось, что молчит он осуждающе.

— Ты бы не струсил. Ты бы уже давно был на полпути. А я… я даже сбежать нормально не могу. Слабачка. Жалкая, никчемная слабачка, которая только и умеет, что реветь в подушку.

Я ткнула плюшку лицом в пол, чтобы она не смотрела на меня. Стыдно же.

В дверь постучали.

— Я не готова! — рявкнула я, не поднимая головы.

— Госпожа Карин, — раздался из-за двери мужской голос. Он мне был не знаком. — Прошу прощения за беспокойство. Вам подарок.

— Засуньте его себе… в общем, неважно куда! Мне не нужны подарки! Не нужны мне эти ваши побрякушки, понятно?!

— Госпожа, это от особого человека.

Я замерла.

— Цветы, госпожа. Букет седоцветов.

Сердце екнуло и пропустило удар.

Седоцветы. Эти невзрачные сизые цветочки, которые растут только на северных склонах и которые вообще никто не любит, потому что они некрасивые и пахнут горечью. Никто, кроме меня. И во всем белом свете только один человек знает, что это мои самые любимые цветы на земле.

Я вскочила так резко, что в глазах потемнело, метнулась к двери, отперла ее и выхватила букет из рук опешившего лакея, даже не сказав спасибо. Захлопнула дверь обратно. Прижала сизые соцветия к лицу, вдохнула эту знакомую горьковатую горечь.

И тут заметила.

Между стеблями, аккуратно сложенный, белел листок бумаги. Я прочитала. Потом еще раз, потому что не поверила. Потом третий, чтобы убедиться, что мне не мерещится. Потом четвертый, для верности. И, наверное, еще пятый, чтобы уже точно-точно уложить это в голове, потому что голова отказывалась принимать такое счастье.

Этот почерк. Я узнала бы его из тысячи. Эти острые, летящие буквы.

«С днем рождения Карин. Не расстраивайся из-за отца и веселись. Скоро я прибуду.»

— Это братик, — по щекам снова потекло, но теперь совсем по-другому, теперь от этого было тепло, а не больно. — Братик! Он здесь! Он правда здесь!

Я кинулась на плюшку и расцеловала ее в обе щеки, в нос, в макушку, везде, куда дотянулась. Он приехал! Он не бросил меня! Я так и знала, я ни секунды не сомневалась!

— Так, — выдохнула я и тут же поймала свое отражение в зеркале.

Из зеркала на меня смотрело какое-то недоразумение. Глаза опухшие, нос красный, волосы дыбом, вся зареванная и помятая. Не прекрасная леди, достойная встречи с самым лучшим человеком на свете, а какая-то дылда, которую только что вытащили из канавы.

Нет-нет-нет. Так не пойдет. Он не должен увидеть меня такой.

Я подскочила, схватила свое любимое платье, плюхнулась за столик, рывком открыла косметичку и принялась за работу. У меня мало времени и целое лицо, которое надо привести в божеский вид.

─── ❈ Виктория ❈ ───

А здесь красиво. Аж противно. Когда с рождения являешься членом высшего общества, а потом тебя окунают в суровую реальность противоположной прослойки общества, начинаешь понимать, что в мусоре живут не вторые, первые им пропитаны до мозга. Жизнь с дядей поменяла мое мнение к тем, на кого я пыталась равняться. И сейчас, они косо пялятся на меня, ведь я не подхожу под их оценку приличия. Сидеть в инвалидной коляске с дурацкой маской для них это сродни позора на три поколения вперед. Ну и идите нахуй. Я должна скрывать личность от Дантеса. Если попадусь ему на глаза, он моментально меня выведет и отправит на койку. А мы еле оттуда сбежали.

Столько незнакомых рож, но манеры выдают каждого с потрохами. Вместе с памятью ко мне потихоньку возвращается опыт ликвидатора, в том числе работа под прикрытием. А там наблюдательность — твой единственный друг и инструмент. Проебал деталь — сдох. И вот теперь этот навык, который годами держал меня в живых, развлекает меня на каком-то балу. Дожили.

Вон тот мистер в фиолетовом все дергает ногой и поправляет штанину. Либо чешется у него там, либо внеплановое пробуждение башни. Судя по тому, как старательно он лыбится стоящей рядом даме, второе. Не повезло ей.

Двое у колонны лыбятся друг другу так, что скоро челюсти треснут. Жмут руки, хлопают по плечам, «дружище, как я рад». Ненавидят друг друга до усрачки. Видно по тому, как никто не отводит взгляд первым, и как у того, что повыше, побелели костяшки на бокале. Партнеры по бизнесу или политические соперники. А скорее и то и другое сразу.

Старый хрен у стола с закусками третий раз тянется за канапе и каждый раз отдергивает лапу, стоит кому-то пройти мимо. Жрать хочет, а боится показаться обжорой. Из тех, кто до сих пор трясется, как бы не сделать что не по этикету и не спалиться. Настоящая знать жрет сколько влезет, и насрать ей, кто что подумает.

А эта вон роняет платочек ровнехонько в тот момент, когда мимо чешет высокий военный. Тот, ясное дело, нагибается поднять. Она, ясное дело, благодарит и стыдливо опускает глазки. Безотказный способ привлечь внимание мужчины.

Я хмыкнула себе под нос. Все эти расфуфыренные индюки в шелках и бриллиантах, с прилизанными прическами и приклеенными улыбочками — каждый открытая книга. Они так заняты тем, чтобы казаться кем-то другим.

В прошлой жизни я по таким же мелочам вычисляла, у кого под пиджаком кастет, кто наврал про имя, а кто вот-вот сорвется и потянется за ножом. От этого зависело, доживу я до утра или нет. А теперь сижу в коляске, в дебильной маске, и угадываю, кто кого хочет затащить в койку и кто кому должен денег.

Меня отвлек любимый. Он сидел рядышком и накладывал мне на тарелку всякого. Я даже его не просила, он сам потянулся. До чего же он у меня чуткий. Люблю его и все присущие ему странности.

Он протянул ложку с каким-то мясным салатом и я открыла рот. На языке вспыхнул настоящий взрыв самых разных вкусов, сначала кисленький, потом чуть маслянистая текстура с привкусом чеснока, после пошла соленая, а в конце завершающим ударил насыщенный мясной вкус. Волокна говядины мягкие, буквально тают во рту.

Поев так немного, я приостановила любимого и напомнила.

— Давай найдем Карин.

— Повтори, я не услышал, — он подсел поближе и прислонил ухо прямо к моему рту.

Помню как однажды Карин таким образом облизала мое ухо, шутки ради. Но с любимым я такого творить точно не собиралась.

— Карин, говорю. Давай найдем ее.

— Я же говорил, что не смогу поднять тебя на второй этаж.

Да-а-а… Мой Олоф не славится в силе. Зато его главная сила заключается в исключительном уме. Помнит все исторические даты, личностей, их подвиги, неудачи и учит детей не совершать их ошибки. Такого историка поди поищи.

Но все же мне нужно как-то встретиться с Карин. Я знаю что она сидит в своей комнате, на втором этаже, но к ней не пускают. У двери стоят два эвирдита и проверяют каждого, кто проходит мимо. Инвалидка в маске вызовет большие подозрения. Но я знаю, что она откликнется если постараться. Попытка не пытка.

— Попроси кого-нибудь помочь, — я взмолила его.

А он. Ну он помялся и зачесался от просьбы.

— Ну знаешь, дорогая, здесь тебе не сходка лакеев и носильщиков. Никто не согласится. Могут даже косо посмотреть.

— Дорогой, любимый мой. Попытайся. Я верю в твои договорческие способности. Ты же у меня такой умный. Молю тебя.

Он снова потянулся чесать затылок. И неохотно поглядывал по сторонам.

Неожиданно к нам подошел статный мужчина. На его зеленой шевелюре проступала редкая седина, под глазами блестели морщины. Со всем благородством он поприветствовал нас.

— Как вам сегодняшний вечер? Вы всем довольны?

Он то и дело перекидывал вес с одной ноги на другую и порой опирался на трость. Ничего особенного.

— А-а… Э-э… Да, мы всем довольны. Кухня отменная, никогда не ел ничего подобного, — Олоф взбудоражился и двумя руками пожал руку незнакомцу.

— А-ха-ха. Ну конечно, мы же не станем кормить дорогих гостей помоями. Все должно быть на нашем уровне. То есть на высшем.

Этот мистер толком не представился. Что-то в нем было такое. Непонятное.

— Вы не против, если я взгляну на ваше пригласительное? Так, пустяковые формальности, — незнакомец протянул руку в требовательном жесте.

— А. Да. Конечно! — я заметила, как Олоф начал не на шутку волноваться. Он небрежно полез во внутренний карман и принялся вслепую ловить конверт.

Твою мать. Он же сейчас спалит меня. Я пыталась его окликнуть, дернула за подол пиджака. Но тот даже не почувствовал и моментально вручил пригласительное. Дурак!

— Хм-м… Ого! Почетный гость! — он внимательно пригляделся к содержимому. — Вас, молодой человек, судя по всему, зовут не Виктория Омелова.

— А… Да. Меня зовут Олоф Грейсон Эмбер. Являюсь историком и преподавателем в Диадемском Военном Училище.

Мой немного глупенький Олоф протянул руку, но незнакомец не спешил называть свое имя. Он смотрел на нас с отвращением, словно увидел, как муха села на его булочку.

— А это моя будущая супруга. Она как раз является Викторией Омеловой, — любимый, не обращая внимания на его физиономию, продолжил презентовать нас как товар какой-то. Я, конечно, польщена, что он назвал меня будущей супругой, это мило, но разве он не замечает, как этот человек смотрит на нас? Особенно на меня.

По ощущениям, если Олоф в его глазах муха на булочке, то я уже как куча говна на новом сервизе.

— Олоф, давайте поговорим наедине, как мужчины, — этот тип, даже не дожидаясь ответа любимого, забрал его с собой за угол.

Ну все, раз уж он раскрыл мою личность сейчас все сообщит Дантесу.

Не знаю, о чем они болтали, но по ним было видно, что на Олофа давят, причем сильно. Началось словесное сражение: хам нападал, а мой любимый защищался. Но оборона по виду была не самой эффективной. С каждой очередью он сдавал назад, теряя преимущество. По его виду было видно, как ему становится стыдно — не то что за неподходящий статус, а за сам факт своего существования.

Я не могла просто смотреть на это. Сквозь слабость и боль я взялась за колеса и двинула к ним.

Еле прикатив, я ткнулась колесом в трость незнакомца. Не нарочно. Ну, почти.

Оба обернулись. И теперь этот хрыч смотрел на меня в упор, сверху вниз, как смотрят на лужу.

— А-а, невеста соскучилась, — протянул он и качнул в пальцах конверт с моим приглашением, будто веер. — Чудно. Тогда при ней и решим. Знаете, милочка, я ведь поначалу сомневался. А теперь нет. — Он развернул пригласительное двумя руками, на отлете, чтобы видели стоящие рядом. — Почетный гость. Виктория Омелова. Прелестно. Вот только нет такой гостьи в списках. И не было. И самой Виктории Омеловой, сдается мне, на свете не существует.

И он разорвал конверт. Раз, другой, вдоль и поперек, неторопливо, со вкусом, и пустил клочки на пол. Белые лоскутки спланировали на мрамор у моих колес.

— Подделка, — объявил он на весь холл. — А аферистам и попрошайкам в этом доме не место.

Он не знает кто я такая?! Че за хуйня?

Я молчала и смотрела на него через прорези маски. Раньше от такого моего взгляда мужики покрепче бледнели и вспоминали о срочных делах. А сейчас перед ним сидела баба в коляске, в дурацкой маске, на чужом празднике, и все мое оружие — взгляд — не стоило ни гроша.

Рука опустилась.

Чего я не заметила тогда — а заметила бы прежняя я, мгновенно, — так это официанта у дальней стены. С полным подносом нетронутого шампанского. Он не разносил его. Он смотрел на летящие по полу клочки моего приглашения. И на меня.

— Дорогой, — выдавила я наконец, и голос вышел ровно таким, какого я боялась: хриплым, чужим, жалким. — Скажи что-нибудь. Ты же мой будущий муж.

— Знаете, — сказал Олоф, повернувшись к хаму, — вы, пожалуй, правы.

В шее стрельнуло, так резко я повернула к нему голову.

— Олоф!..

— Мы и впрямь не вовремя, — он уже брался за ручки коляски, уже растягивал губы в той улыбочке, которой улыбаются, лишь бы ссора скорее сдохла, и плевать чьей ценой. — Простите за недоразумение. Мы уже уходим.

— Нет, Олоф, остановись! Не слушай его!

— Вот это разговор взрослых людей, — хам сложил руки на пузе. Победитель.

Коляска тронулась.

Колеса прошуршали по мрамору, по ковровой дорожке у выхода, и в лицо толкнулся прохладный воздух, пахнущий садом. За спиной гудел праздник. Впереди чернела пустая аллея, ряды остывших карет, темнота между фонарями.

— Ну вот, так-то лучше, — буркнул Олоф. — Я же говорил, не надо было сюда тащиться. В следующий раз будешь меня слушать.

В следующий раз.

Что-то во мне, придавленное болью и слабостью весь этот вечер, медленно подняло голову. Меня везли прочь от Карин. И этот мягкий, заботливый, любящий голос за спиной был ничем не лучше того борова с тростью. Как он мог со мной так поступить?

— Останови, — прохрипела я.

— Что?

— Останови. Кресло. Я не уеду.

— Виктория, не начинай. На нас и так смотрели.

— Я. Не. Уеду. — Каждое слово раздирало горло в кровь. — Верни меня к ней. Слышишь? Верни.

— Хватит, — он толкнул коляску быстрее, и в этом «хватит» уже не было ни нежности, ни заботы, одно раздражение взрослого, которому надоел капризный ребенок. — Дома обсудим.

И тогда я взялась за колеса.

Сил почти не было, руки тряслись, но все, что во мне еще оставалось живого, я собрала и бросила в одно движение.

Качнула кресло вбок. Раз. Олоф дернул ручки, выравнивая.

— Виктория, что ты делаешь?!

Я качнула в другую. Он не удержал.

— Виктория!

Колесо поймало щель между плитами, кресло повело, накренило — и я кулем вывалилась на холодный камень аллеи.

Удар отдался во всем теле тупой вспышкой боли. Юбки задрались, в ладони впилась брусчатка. Плевать. Лучше так, на земле, чем еще метр в ту сторону.

— Виктория! — Олоф кинулся поднимать, схватил за плечи, потянул. — Да что ж ты творишь, ну посмотри на себя, я же ради тебя…

— Не трогай, — я отбивалась слабыми, бесполезными руками. — Не поеду домой. Пусти!

— Замолчи! Сейчас же замолчи и дай тебя поднять!

Его пальцы стиснули мне запястья, и было в этой хватке столько, что я и не подозревала, столько злости под всей его заботой, что мне на миг стало по-настоящему страшно.

И тут его рвануло в сторону.

Кто-то ухватил Олофа за шиворот и отшвырнул от меня, как нашкодившего кота. Я вскинула голову. Официант. Тот самый, с подносом, только подноса уже не было. За ним подбегали еще двое в строгих костюмах охраны.

— Руки от гостьи, — холодно сказал официант.

— Вы кто такой? Мы вместе! Это моя невеста! — Олоф рванулся обратно, но один из охранников перехватил его поперек груди.

— Не надо! — выхрипела я, и горло отозвалось огнем. — Не калечьте его! Он… он не со зла…

Официант присел рядом со мной на корточки. Лицо доброе, участливое, заботливое.

— Тише, госпожа. Все уже хорошо. Сейчас усадим вас.

Бережно, вдвоем с охранником, они подняли меня и опустили обратно в кресло. Поправили юбки. Один заботливо отер мне ободранную ладонь платком. И в этой суете, в этих мягких, хлопотливых руках я почти не почувствовала, как на шею мне скользнуло что-то тонкое и холодное. Тихий щелчок. Ошейник лег точно, и в тот же миг внутри что-то погасло — будто прикрутили фитиль. Зен, который я даже не успела позвать, ушел, растворился, оставив меня пустой, как обычную смертную бабу. Блокиратор. Я узнала это чувство мгновенно.

— Что вы… — просипела я.

— Олофа уведите, — бросил официант охране, не повышая голоса. — С госпожой я сам.

— Виктория! Виктория, скажи им! Скажи, что мы вместе! — Олофа уже тащили прочь, к воротам, и его крик делался все тоньше. — Отпустите меня! Вы куда уводите мою возлюбленную?!

Официант зашел мне за спину, взялся за ручки, развернул кресло — но не к дому. В сторону. К темному провалу между каретами.

— Вы особая гостья сегодняшнего вечера, госпожа Омелова, — проговорил он тихо, почти ласково, наклонившись к самому уху. — Вас очень ждут. Один особый человек давно хочет с вами встретиться.

Особый человек.

Красные глаза всплыли в памяти сами, без спроса. Голодные, рубиновые, с черной кошачьей щелью. Воздух застрял в горле комом.

─── ❈ ───

Виктория рванулась из кресла — и не смогла. Тело не слушалось, зен отрезан. Она открыла рот, чтобы закричать, но крик застрял в горле.

Холодок прошел у нее по спине. За спиной раздался еле слышный глухой треск, разлилось слабое свечение — официант вошел в зен.

Огни поместья, музыка, гул праздника — все смазалось, поплыло, вытянулось в нити.

***

У бокового крыльца, в стороне от парадного входа, двое гостей вышли подымить. Подальше от дам, от музыки, от духоты бального зала.

— …вот я ему и говорю: вон из моего кабинета! А он мне: сударь, вы кто такой? Это мой офис, — рассказывал тот, что постарше, чиркая спичкой. Огонек осветил породистое, чуть оплывшее лицо.

Они курили и смотрели в темноту подъездной аллеи, где ровными рядами стыли пустые кареты, а кучера дремали на козлах, поджидая хозяев. Где-то далеко гавкнула собака. Вечер был тихий, прохладный, славный.

— О, гляди-ка, — старший кивнул в темноту. — Эту, что ли, попросили на выход?

В дальнем конце аллеи, между двумя каретами, маячила коляска. Кто-то в строгом костюме катил ее прочь от дома — туда, в густую тень, где не доставал свет фонарей. В кресле горбилась тонкая фигурка в бальном платье и белой маске. Она будто безмолвно дергалась, заваливалась вбок, словно порывалась встать, да не могла.

— Перебрала, видать, — хмыкнул младший. — Бывает. Дамочки нынче пьют не хуже нашего.

— Не наше дело, — старший зевнул и выпустил дым колечком.

Коляска вкатилась в самую черноту между каретами. На секунду ее еще было видно — белое пятно платья, белое пятно маски.

А потом из темноты беззвучно поднялось мягкое, текучее сияние. Оно вспыхнуло снизу вверх, в одно мгновение очертив силуэты человека и кресла, протянулось вверх дрожащими нитями — и схлопнулось.

Свет погас.

Между каретами было пусто. Ни коляски, ни человека в костюме, ни девушки в маске. Только ровные ряды экипажей да дремлющие кучера.

Младший замер с папиросой у губ.

— Это… это сейчас чего было?

— Чего-чего, — старший пожал плечами, но затягиваться отчего-то расхотелось. — Эвирдиты балуются. Портал, не видал, что ли. Богатые причуды.

— А-а. — Младший еще с секунду таращился в пустоту, потом мотнул головой. — Ну да. Портал.

Они докурили молча. Темнота между каретами стояла, как стояла, — будто там отродясь никого и не было. И ни один из них так и не вспомнил об этом ни через час, ни наутро. Мало ли кого и куда увозят с балов.