Welyaven

«Первого марта 410 года на престол взошел Авиор Бореалис Адамант. В свои тридцать один он стал одним из самых молодых монархов в истории Виолины, с блеском одержав победу на выборах. Ему пророчили лучшее десятилетие за последнее столетие. Увы, правление его продлилось всего три года. За этот срок он успел провести немало реформ и законопроектов, и если Виолине пока не удалось обогнать Арию в технологической гонке Ближнего континента, то виной тому лишь краткость отпущенного ему времени.

Семь лет назад Авиор таинственно исчез. Лучшие сыщики страны так и не напали на след. Одни говорят о похищении, другие — о бегстве, а самые смелые и вовсе утверждают, что Авиора никогда не существовало.

Престол, а вместе с ним и новый десятилетний срок, приняла его супруга, Эррай Бореалис. Ее правление отличается твердостью, которой, по мнению многих, так недоставало стране в годы прежних мягкосердечных реформ.

Через три года нас ждут новые выборы монарха, и у народа уже появились свои любимцы. Один из них — прославленный Саймон Вишроад Адамант, чьи подвиги на турнирах и на поле боя известны каждому ребенку. Пожелаем ему удачи, если он решится вступить в борьбу».

— Газетная колонка в «Свет!»

─── ❈ Дантес ❈ ───

19 марта 420 года от рождения Великой Основательницы.

12:07

Зал Высшего Собрания. В детстве отец часто водил меня сюда. Эти коридоры я помнил как собственный дом, но в главный зал он меня не пускал. Говорил, что я еще слишком мал, и оставлял в коридоре перед дверьми дожидаться конца собрания. Как-то раз мне все же удалось заглянуть внутрь — он сам позвал меня и определил место в самой дальней части зала. По кругу, один за другим, шли столы в несколько ярусов, а за ними восседали серьезные политики. В центре, в самом низу, под ярким лучом солнца, бьющим из отверстия в куполе, стоял поникший человек. Все вокруг смотрели на этого «мусора общества». Если бы не приличия высшего общества, его закидали бы помоями.

Теперь в центре зала стоял я. Теперь судить будут меня.

Я поднял голову ровно туда, где стоял в детстве подле отца, и увидел себя — мальчишку с белыми волосами и пустым взглядом, будто увидевшего призрака.

Мальчик обратился в пар, когда сквозь него прошел мужчина в балахоне. Зал заполнился.

Я назвал себя палате — имя, род, должность, — как требует регламент, будто в этом зале нашелся хоть один человек, которому мое имя нужно было называть. Голос прозвучал ровно. Хотя бы это удалось.

Я поднял глаза и стал разглядывать ярусы. Лучше бы я этого не делал. Первый ряд, второй, третий — я узнавал лица. Вот старик из Комитета по надзору, тот самый, что позавчера жал мне руку в моем же холле и говорил, какая у меня очаровательная дочь. Вот супруги Вальден — они стояли у самой сцены, когда Карин уронила меня на паркет. Вот еще, и еще, и еще. Половина этого зала два дня назад пила мое вино, ела мой десерт и своими глазами видела, как шестнадцатилетняя девочка при трехстах свидетелях бросила собственного отца на пол и ушла, не оглянувшись.

Они смотрели на меня иначе, нежели прежде. Не с любопытством и не с враждой. С тем брезгливым сочувствием, какого я не пожелал бы и врагу.

Мне отчаянно захотелось исчезнуть. Провалиться сквозь этот мрамор, очутиться в Ригеле, у бирюзовой воды, где ветер выдувает из головы всю дрянь. Захотелось на одно постыдное мгновение — и я подавил это желание и остался стоять, как стоял.

Где-то там, в кругу трибун, разместились мои коллеги. Совет Пяти в полном составе. Мира выпрямилась и глядела прямо перед собой. Христофор перебирал бумаги. Тэдро сидел, опустив голову, и за все заседание так ни разу и не поднял на меня глаз.

А Рич был спокоен и будто наслаждался представлением.

В самом дальнем конце зала, в высоком кресле под гербом, восседала королева.

Волосы персикового цвета были заплетены в широкие косы, уходившие назад, к большому пучку на затылке, формой напоминавшему розу. Радужные хищные глаза. Вздернутый нос. Большие губы.

Эррай Бореалис сидела, закинув ногу на ногу, сложив руки на подлокотниках, и не выражала решительно ничего. Она имела высочайшее право голоса в прениях палаты и не пользовалась им никогда. Она просто присутствовала. И этого доставало, чтобы сто сорок человек в зале держали спину прямее.

Я знал ее еще легкомысленной молодой женщиной, женой моего доброго друга — Авиора Бореалиса. Она смеялась не к месту, путала имена министров и однажды на приеме уронила бокал мне на сапог, а после хохотала над этим весь вечер. С тех пор как Авиор исчез семь лет назад — а он именно исчез, и никто по сей день не может внятно объяснить, каким образом, — та женщина умерла внутри. На ее месте появилась эта, сидящая в дальнем конце зала и молчащая.

Хуже всего было то, что я не знал вопросов. Я потратил два дня на попытки выяснить, о чем именно меня станут спрашивать, и не выяснил ничего. Ни единого намека, ни одной утечки, ни одного дружеского слова из тех, что в этих стенах стоят дороже золота. Меня оставили одного против неизвестности.

Стало быть, мне предстоит быть предельно честным.

Первый вопрос прилетел неожиданно — сверху и сбоку, так что я не сразу нашел говорящего.

— Глава Клевер, назовите собранию точное число случаев, когда субъект Аваддон выходил из-под контроля за последний календарный год.

Я повернулся на голос и ответил. Правдиво. Случаев было около тридцати семи. Большая часть их приходилась на миссии в безлюдных местах, так что ярость свою он вымещал на бестиях.

— Уточните: все ли означенные случаи вошли в официальные сводки департамента?

— Не все. Лишь часть, — ответил я. Правдиво. И, отвечая, услышал, как по ярусам прошел первый шорох.

— Не соблаговолит ли глава Ликвидации разъяснить собранию, на каком основании субъект не был казнен, а подлежит высылке в Арию?

Ответил.

— Верно ли, что решение о назначении тринадцатилетнего ребенка на должность полевого ликвидатора принималось вами единолично, в обход аттестационной комиссии?

Верно.

— Верно ли, что за последние три года департамент Ликвидации четырежды прекращал внутренние дознания по фактам гибели гражданских лиц при участии субъекта?

Верно.

Я видел, как мнение обо мне падало с «достопочтенного Адаманта» до «позора рода». На лицах было написано все. Глаза их источали разочарование.

Вопросы становились все каверзнее. Цель была уже не в установлении истины, а в том, чтобы загнать меня в яму поглубже. Дошло до абсурда: мне пришлось всерьез отвечать, отчего Хидэ убивал преступников.

Впрочем, вскоре вопросы стали поступать реже. Прошло полчаса.

— Имеются ли у собрания вопросы к главе департамента Ликвидации? — осведомился председатель, уловив тишину.

Вопросов не последовало. Все молчали, как на похоронах.

— Если собранию более нечего добавить, — я поднял руку, обращаясь к председателю, — позвольте объясниться.

И я начал рассказ. Не о регламентах, не о категориях опасности, не о процедурах — я говорил о мальчишке. О том, каким он был, когда я вынес его из той кровавой бани в которой многие погибли, в том числе его родители. О том, что я взял его в дом и назвал сыном, и что слово это для меня не пустое. О том, что человек, двенадцать лет растивший ребенка, имеет право защищать его, даже если ребенок вырос чудовищем. Я сказал, что не снимаю с себя вины. Что справился я скверно. Но что прошу собрание дозволить мне довести дело до конца — не ради себя, ради него.

Я говорил искренне. Кажется, впервые за долгие годы я говорил в этом зале то, что действительно думал.

— Прошу прощения, глава Клевер, — раздалось с четвертого яруса, — но не далее как позавчера собранию представился случай наблюдать ваши отцовские чувства в действии.

Я замолчал.

— Многие из нас там присутствовали, — продолжал голос. — Родная ваша дочь, законная, на глазах у трех сотен гостей отвергла ваш подарок, применила к вам силу и покинула дом. Дитя, выросшее подле вас, в достатке и, как вы изволите утверждать, в любви. Полагаете ли вы, что собранию надлежит принимать всерьез ваши отцовские суждения о ребенке приемном?

По ярусам прошел гул. Не возмущенный — согласный. Кто-то отчетливо произнес: «Справедливо».

Я стоял и молчал, и молчал слишком долго, и это молчание видели все.

За восемнадцать лет службы меня не унижали так ни разу: моим собственным домом, моей собственной дочерью, при трехстах свидетелях. И главное, возразить было нечего, ибо сказанное было чистой правдой.

Я посмотрел на своих. На Совет Пяти. На людей, с которыми делил стол восемнадцать лет.

Мира отвела взгляд. Христофор изучал бумаги. Тэдро не поднял головы.

А затем со своего места поднялся Рич Эмильир Эмбер, глава департамента Обороны, и попросил слова.

Я было решил, что он намерен выступить в мою защиту, как подобает старому доброму коллеге. Должно быть, я никогда не был для него достаточно близок.

— Благодарю за предоставленное слово, господин председатель. — Он благочестиво поклонился и обратился ко всему залу. — Я, как и всякий здесь присутствующий, немало озадачен тем, сколь искусным лжецом оказался глава Клевер. Мы проработали бок о бок много лет. Я помню, как он поддерживал меня, когда я лишь вступал в должность. Для всех нас он был человеком редкого и прогрессивного склада ума. Его преобразования в НЗК и в Ликвидации принесли множество благих плодов: новые блокираторы, новые методы задержания, использование одержимых во благо государства. Я уж не говорю об общественном мнении. Именно глава Клевер даровал агентам уважение и сочувствие граждан. Без него нас по-прежнему ненавидели бы и забрасывали мусором.

Он выдержал паузу.

— Но заслуги эти не в силах перекрыть того обстоятельства, что под своим крылом он взращивал и укрывал подлинного маньяка. Отец из него никудышный, зато стратег превосходный — по части создания оружия массового поражения. И то, что я узнал вчера от нанятого мною частного детектива, позволяет заключить: мы имеем дело с угрозой куда более серьезной. И говорю я не об одном лишь субъекте Аваддон.

В ту самую секунду, вещая на весь зал, он посмотрел на меня. Мне в глаза. И всякий, кто смотрел на него, понял, кого он разумеет. Вслед за ним они обратили взгляды ко мне.

— Рич, — я попытался унять дрожь в голосе, но вышло со скрипом, — о чем ты? Разве могу я нести угрозу государству? Извольте объясниться.

— Множество моих агентов погибло, Дантес, — голос его стал угрожающим, — от одного лишь присутствия твоего сына. И единственное, чем ты отговаривался, — несчастный случай. Ты не желал отвечать за собственного отпрыска. Это и вынудило меня взять дело в свои руки. Ничего личного в том нет. Одна лишь служба.

Рич и его помощники раздали присутствующим папки. Мне не протянули. Однако по выражениям лиц я понял: там содержится нечто способное меня уничтожить.

— Как собрание может убедиться, в папках содержатся неопровержимые свидетельства многолетней лжи главы Клевера. Всем нам известно, что Хидэ принадлежит к роду Руби. Однако на одной из страниц помещена копия письма за подписью главы Клевера, адресованного неустановленному лицу, и в нем со всею определенностью следует, что отцом Хидэ является некий Адамант. А стало быть, он вполне мог унаследовать от отца часть сил этого рода.

Что за бред! Откуда у него это письмо? Неужто он рылся в моих личных бумагах у меня же дома? Но когда?

Точно.

День рождения Карин.

Идеальный случай перерыть мой кабинет в поисках компромата, покуда бдительность охраны — и моя собственная — опущена до предела. Тем более что я сам, своей рукой, привел его агентов Обороны в свой дом.

Каков мерзавец.

— Хидэ не мог унаследовать силу Адаманта от отца! Всю кровь он взял от матери! Да если бы и унаследовал часть — что с того? — Я не выдержал. Нельзя молчать и покорно принимать нечистоты, которыми тебя поливают.

— А с того, что я взял образец его крови и передал на анализ нашим ученым. — Он поднял из папки небольшую кипу бумаг и указал на нее пальцем. Отсюда я не мог прочесть содержимого, но по тому, как прочие вытянули из своих копий тот же лист, понял: это действительно сводка анализов. — В ней не только подтверждается его причастность к роду Адамант. В ней вскрывается то, что глава Клевер столь усердно скрывал от чужих глаз. У субъекта редчайшая мутация — биаутвардия.

Биаутвардия — довольно редкая мутация, при которой человек рождается не с одним аутвардумом, а с двумя. Выходит, что способностей у него три вместо двух, как у прочих. Обыкновенно второй аутвардум скуден в сравнении с основным, однако встречаются и такие, у кого второй не уступает первому в силе. За подобного человека готовы драться все государственные ведомства и частные компании разом.

Но это же вздор! Нет у Хидэ никакой биаутвардии.

— Это ложь и клевета! Ничего подобного у Аваддона нет! Рич, ты лжешь открыто, перед высшей палатой власти!

— Бумаги не лгут, Дантес. Подобные данные не подделать. А коль скоро ты настаиваешь — пусть меня проверят на ложь. — Рич стоял за своим столом и показательно раскинул руки, подначивая собрание и в самом деле его проверить.

И его проверили. К нему подошли несколько человек из палаты — все Адаманты. Каждый коснулся его и каждый утвердительно кивнул.

— Он не лжет, — заявил первый.

— Разум его не подвергался вмешательству, — заключил второй.

— Анализы подлинные, — завершил третий.

Этим было сказано все. Он не лжет.

Тогда как? Откуда у Хидэ биаутвардия? Это немыслимо.

— Глава Эмильир, извольте продолжать, — выступил один из министров, возвращая прения в прежнее русло. — Собрание видит документы, письма, итоги расследования, но покуда не вполне улавливает, к чему вы клоните.

— Прошу простить, господин Вилманн. Позвольте заметить: мне надлежит прежде выложить все части мозаики и лишь затем явить собранию общую картину.

Министр удовлетворил его просьбу, и тот продолжил.

— Судя по анализу крови Хидэ Клевера, вторым аутвардумом служит способность влиять на чужой разум. Субъект способен внушать своим жертвам выгодные ему мысли, и те повинуются беспрекословно, принимая внушенное за собственное побуждение. Впоследствии они все забывают и полагают, будто он попросту их перехитрил. Отсюда же проистекает и его сопротивляемость силе прочих Адамантов — а вовсе не из некоей редчайшей аномалии, как нас уверяли.

— Вздор! — снова вскинулся я. — Ты слышишь себя, Рич? Будь он и впрямь…

Я откровенно повысил голос, и в нем сквозила уже неприкрытая злость. Договорить мне не дали — председатель меня остановил.

Я желал объясниться, сказать, что Рич лжет, что он каким-то образом обманул проверку, — но слушать меня более никто не хотел. Правда была на его стороне. Все будто ополчились против меня. Им не нужна была моя правда. Им угодно было верить Ричу.

О Фемида, если длань твоя столь же остра, как о том рассказывают, пусть она не пройдет мимо Рича. Покарай его соразмерно лжи его. Молю тебя, Фемида.

Этот Рич. Мы ведь были коллегами, работали под одной крышей почти двенадцать лет. Благодаря мне он получил свой пост. Без меня никто не взял бы какого-то Эмбера на столь высокую должность. И вот чем он решил мне отплатить.

Далее Рич продолжил свой парад лжи, живописуя небылицы о Хидэ, и всякая из них сводилась к одному: я все это скрывал. Но нельзя скрыть того, чего нет. Он выдумал все от первой строки до последней. Фальсифицировал результаты. Сделал все, лишь бы собрание перестало мне верить.

А затем, когда лекция его о Хидэ подошла к концу, он взялся проверить на прочность мой план конвоирования Хидэ в Арию.

Начал с маршрута, перешел к способам перевозки и добрался до людей, которых я отобрал.

И мне пришлось выступить, поясняя и обосновывая всякий шаг в подробностях.

Маршрут, эшелонирование, подмены, блокираторы, дезлизиум, порядок смен, порядок действий при срыве, порядок действий при побеге, кто за что отвечает и в какую минуту. Двенадцать лет изучения Хидэ и опыт главы Ликвидации в чистом виде.

План был по-настоящему хорош. Всякий присутствующий понимал, отчего пост главы Ликвидации занял именно я, а не кто-то иной.

Я говорил двадцать минут и ни разу не сбился. Я видел, как некоторые на ярусах подались вперед. Как кто-то поставил пометку. Как один старый военный одобрительно покивал. План мой был хорош. План мой был лучшим из возможных, и я знал это, и они это видели.

Я закончил. И по тишине понял, что это не имеет ровным счетом никакого значения.

Ибо ни один из них не думал сейчас о маршрутах и подменах. Все они думали об одном: этот человек двенадцать лет утаивал от нас правду.

Можно быть безупречным мастером своего дела. Но если люди перестали тебе верить, мастерство работает против тебя — оно лишь показывает, сколь многое ты способен провернуть у них за спиной. И истина эта дошла до меня только теперь.

Ох, если бы рядом была Мирай. Все далось бы куда легче.

— Благодарю, глава Клевер, — сказал председатель. — План собрание принимает к сведению.

К сведению.

— Глава Эмильир, имеете ли вы что добавить?

— Имею, — сказал Рич. — Полагаю, собранию надлежит увидеть не одни лишь бумаги. Полагаю, собранию надлежит увидеть людей.

Он повернулся ко мне. Я видел его лицо. Яркий луч солнца более не бил в меня — он ушел в сторону, к людям за трибунами.

— Глава Клевер собрал конвой для перевозки субъекта в Арию. Отобрал лично. Я взял на себя труд пригласить их сюда. Пусть собрание посмотрит, кому глава Ликвидации намерен вверить опаснейшего эвирдита государства.

Вот теперь я понял: он пришел сюда не спорить. Он пришел добивать.

— Вводите, — распорядился председатель.

Тяжелые створки в дальнем конце зала растворились. Я покинул центр зала и сел подле коллег. Рич хмыкнул и смерил меня надменным взглядом.

Саймон Вишроад Адамант. Первый вызываемый.

Уверенные глаза, наглая грация, форма чужой засекреченной структуры. Этот даже не мой человек — он одолжен. И ответственность за него на мне лежит высочайшая. Случись с ним что — отвечать буду головой.

Начался обычный опрос. Громогласным, уверенным голосом он доложил, как его зовут, из какого он рода и кем является. А является он командиром отряда Богомолов, состоящего при особе королевы. О Богомолах ведомо лишь высшей знати; берут они на себя опаснейших врагов Короны и исполняют самую важную и самую грязную работу по прямому повелению монарха. Что до командира их, Саймона, то он мечник высокого класса.

Все подивились тому, что мне каким-то образом удалось завербовать столь высокопоставленного эвирдита.

— Хах! Я ни на каплю не сомневаюсь в даровании главы Клевера подбирать безупречных кандидатов. Вербовать меня напрямую у королевы — верх наглости, однако именно эта наглость пришлась по нраву ее величеству. И мне. Посему соизволение было дано.

— Превосходный кандидат, глава Эмильир. Превосходный, — одобрительно закивал председатель, поправляя небольшие очки. — Не разумею, что вы усмотрели в нем неладного.

— Кто-то смеет сомневаться в моей силе? — Саймон внезапно вынул меч из ножен и громко ударил острием о гладкий камень пола. Звон раздался такой, что едва не перекрыл его собственный голос, который и без того звучал на грани ушной боли.

— Нет-нет, Саймон. Никто не сомнева… — председатель принялся оправдываться, но красноволосый бородач ударил мечом вторично.

— Да будет ведомо сомневающимся: нет никого сильнее моей воли, нет никого, кто устоял бы перед моим голосом, ибо я — Саймон Вишроад Адамант! Сильнейший из сильнейших! Даже Аваддон не смог мне противиться!

Зал остался под немалым впечатлением. Я не исключение. Все же я счастлив, что сумел его завербовать.

— Глава Клевер — мой старинный приятель, и я рад пособить ему в столь ответственном деле. Отстранить меня вольны лишь он да королева. Прочих же попрошу не тратить времени впустую. Возражений не вижу — стало быть, я пошел.

На этом, не дав председателю договорить, Саймон удалился. Все остались в замешательстве.

А Эррай едва заметно улыбнулась. Я один это уловил.

Следующей на очереди оказалась Розали Рефрем Аметист.

Она вошла в зал робко и настороженно, словно очутилась в окружении голодных бестий. Оглядывала каждого, будто ожидала подлого нападения. Ее ведь и впрямь сейчас начнут рвать, если она не возьмет себя в руки.

Я жестами пытался ее ободрить, но это не помогало.

— М-меня зовут Розали Рефрем Аметист; восемнадцать лет; родилась здесь, в Диадеме; только поступила на службу в Ликвидацию. Вот.

Она говорила тихо и сбивчиво, прячась от взглядов палаты. Никуда не годится. Ее же сейчас выставят вон, а она ценнейший актив.

— В вашем досье указано, что боевых заслуг за вами не числится. Ваши оценки в военной академии едва дотягивают до проходных в Ликвидацию. Собранию же вверено конвоирование опаснейшего преступника государства, по силе не уступающего одержимым. Скажите собранию: считаете ли вы себя способной исполнить поручение?

Розали покрутила носком туфли по полу и оробела еще сильнее.

— Эм… Ну, я не уверена, что справлюсь. Аваддон меня ненавидит, а значит, будет постоянно пытаться убить. Он уже пытался меня задушить, хотя я ему ничего не сделала. Я не хочу умирать, меня дедушка с бабушкой дома ждут, они сами почти ничего не могут. А еще мама в санатории, мне нужно оплатить долг за ее лечение…

О Фемида. Розали, что ты творишь? Зачем переходить на слезы? Пойми же: на них это не действует.

Палата погрузилась в тихое совещание, покуда розововолосая девушка стояла и пыталась унять слезы.

— Скажите, — председатель, не обращая внимания на ее слезы, продолжил, — по какой причине глава Клевер утвердил вашу кандидатуру, если вы сами полагаете себя непригодной?

— Меня не спрашивали. Совет Пяти сказал, что я участвую, и все.

Я ощутил, как все взгляды в палате устремились в нашу сторону. Они будто смотрели на нас с осуждением: как мы посмели, не спросив, взять на задание столь хрупкое и чувствительное дитя?

И в довершение поднялся Рич.

— Именно ради этого я и просил собрание взглянуть воочию на кандидатов, отобранных главой Клевером. Люди подобного склада не должны участвовать в операциях такого рода. Субъект уничтожит ее в первые же сутки, и ответственность за это понесет собрание. Я своими глазами видел, как он скалился на нее в тот день.

— Рич! — я вскочил с места.

Но вслед за мной неожиданно поднялась Мира.

— Глава Эмильир, не извольте вырывать из контекста. Все мы видели, как он кричал от ужаса, когда она вошла в зен.

— Это ничего не меняет, Мира! Тебе ведомо, сколь коварен Аваддон. Он способен лишить ее зена!

— Однако она превосходный сдерживающий фактор! Кандидатуру ее выдвинула сама Архелая Блау! Более того, я просил Саймона обучать ее, дабы она сумела хоть сколько-нибудь противостоять Хидэ! — вставил я.

Рич переходил всякие границы. Он начинал действовать вопреки собственной же выгоде.

— Рич, — неожиданно вмешался Тэдро. Он, как всегда, был спокоен. — Тебе известно, как Хидэ страшится ее огня. Она слишком ценный актив. Уймись.

И Рич замолчал. Мы видели, как он желал сказать что-то еще, выплеснуть все, что копилось внутри, — но отчего-то сдержался.

— Я не ослышался? Вы утверждаете, что кандидатуру выдвинула сама Архелая Блау? — обратился к нам председатель.

Мы подтвердили. И изложили все, что произошло тогда: от начала суда до самого конца, когда она удалилась. Палата будто не верила нам, но Рич, якобы выступающий против, не опроверг ни слова, тем самым подтвердив сказанное.

Собрание погрузилось в глубокие раздумья. Сама Архелая Блау явилась в наш зал. Зен Розали, которого страшится Хидэ. Это стало отличным подспорьем в нашу пользу. Теперь мнение в палате было уже не столь единодушным, как пятью минутами ранее.

Однако на нас все же обрушился град вопросов: отчего мы не уведомили о ее прибытии в зал Совета Пяти? Отвечали, что Совет Пяти не обязан разглашать подобные сведения, покуда они не несут прямой угрозы государству. К счастью, никто из нас не обмолвился о том, чем именно она угрожала. Решили: пусть это останется тайной между нами.

И в ту минуту, когда речь зашла об этой ученой, королева что-то отбросила вбок.

Что это было?

Приглядевшись к трону внимательнее, я обнаружил, что на правом подлокотнике недостает куска. Она вырвала его. Это из-за Архелаи, тут сомнений нет. Между ними явно какой-то конфликт.

Единого мнения палата так и не выработала. Посему председателю пришлось вынести вопрос на голосование.

— Собрание приступает к голосованию. Надлежит ли оставить Розали Рефрем Аметист в составе конвойной группы? Прошу поднять руки тех, кто «за».

Рук поднялось множество, однако для безоговорочной победы недостаточно. Около сорока процентов.

Неужто это конец для Розали?

— Шестьдесят три голоса «за» из ста сорока пяти. Прошу поднять руки тех, кто «против».

Рук поднялось примерно столько же. И все же — сколько?

Председатель подсчитал голоса, записал в лист и, томно вздохнув, заключил:

— По итогам голосования об участии Розали Рефрем Аметист в операции по конвоированию Хидэ Клевера Руби: «за» — шестьдесят три, «против» — шестьдесят один, воздержалось — двадцать один. Таким образом, Розали Рефрем продолжает участие в операции. Если у вас нет вопросов к собранию, вы свободны. Благодарю за явку.

Розали даже как-то поникла. Она отдала честь и удалилась.

Эта миссия должна сделать ее крепче, даровать внутренний стержень и укрепить характер. Иначе в Ликвидации она долго не протянет.

Следующим на очереди оказался Альдо Рейн Гелиодор.

Он вышел на удивление спокойным, я бы даже сказал — расслабленным. Будто ничто в этом мире его не занимало. Однако, завидев в конце зала королеву, он словно пробудился. Он не отрывал от нее глаз, покуда его не отвлек председатель.

Альдо назвал свое имя и род, огласил способности и сообщил, кем является ныне, — то есть безработным. Прибавил, что регулярно посещает больницы и лечебницы для душевнобольных, помогая пострадавшим и утешая умалишенных.

Собрание сверилось с его досье. Там значилось, что Альдо — магистр хирургии, окончил военное училище и сразу вслед за тем сделался личным врачом семейства Бореалис, однако оставил службу после исчезновения короля.

— Однако меня смущает следующее обстоятельство, Альдо Рейн.

— Вы о моих тесных отношениях с алкоголем?

— Совершенно верно. Как высококвалифицированному врачу вам должно быть известно, сколь опасно эвирдиту притрагиваться к спиртному. В состоянии опьянения нередки случаи произвольного вхождения в зен, а в зене, как всем ведомо, метаболизм ускоряется многократно, отчего организм делается крайне восприимчив к ядам спиртного и наркотического свойства. Отсюда высокий риск отравления, а передозировка ведет к летальному исходу. Вы в буквальном смысле ходите по тончайшему льду, Альдо Рейн.

— Благодарю, что напомнили мне тему первого курса, господин председатель. А то я начал понемногу все забывать по причине алкоголизма, — усмехнулся Альдо.

Недоставало, чтобы он вытащил из-за пазухи бутылку ликера и осушил ее залпом. Вышло бы забавно. Но, оглядевшись, я обнаружил, что забавно не было никому.

Он продолжил:

— Смею заверить собрание, что дозировку спиртного я выверяю строго и всякий раз надеваю блокиратор. Все сказанное вами мне известно, посему я тщательно слежу за тем, чтобы не убить себя отравлением. Я все-таки врач, а не дворовый пьянчуга.

— И все же — не обернется ли это существенным препятствием при исполнении задания? Речь идет не о дворовом бунтовщике, а об опаснейшем убийце, который только и ждет, когда бдительность конвоя ослабнет. Ваше пристрастие к спиртному может оказаться роковым для всей операции и для ее участников. Сознаете ли вы меру ответственности?

— Все будет в порядке, господин председатель. Даже во хмелю я исполняю свои обязанности так, будто не пил вовсе.

Зал возмутился. Складывалось впечатление, что негодования вокруг него скопилось больше, нежели вокруг Розали. И все по причине его пристрастия.

— Подобное недопустимо, Альдо Рейн. — Председатель начал терять терпение. — Собранию вверена операция чрезвычайной важности!

— Понимаю, господин председатель. Посему и к выбору спиртного подойду с соответствующей ответственностью. Вместо коньяка стану пить вино.

Поднялась волна возмущений. Все будто ополчились против него.

О Фемида. Альдо, что же ты творишь? Ежели не желаешь участвовать — так и скажи. К чему этот балаган?

— Альдо Рейн, вы не соответствуете требованиям операции. Вынужден отклонить вашу канди…

Председатель не успел вынести приговор. По залу прошла давящая волна.

Все застыли и смолкли в единый миг. Мы поняли, чьих это рук дело. И стало жутко, как никогда прежде, ибо она никогда не поднималась со своего места.

С трона встала сама королева Эррай Бореалис.

— Альдо.

Одно слово. И в слове этом было столько власти, столько силы и давления, что кости завибрировали изнутри.

— Да, моя королева? — Альдо внезапно преклонил одно колено.

Жест этот дозволен исключительно прямым подчиненным; прочие склоняются на оба. Но ведь он давно ей не служит. Сработали старые привычки?

— Ты будешь участвовать в этом задании. Таков мой приказ.

— Да, моя королева.

— И не посмеешь притронуться к спиртному.

— Да, моя королева.

На том королева и закончила. Она опустилась на трон как ни в чем не бывало, и давление в помещении исчезло.

— Что ж, Альдо Рейн… — Председатель растерянно принялся перебирать и складывать бумаги, попутно поправляя очки. — Поздравляю вас со вступлением в состав конвоя. Если у вас нет вопросов к собранию, вы свободны. Благодарю за явку.

— Благодарю, господин председатель. — Альдо почтительно поклонился и покинул зал.

Следующий час ушел на опрос прочих отобранных мною людей. Кто-то прошел, кто-то нет. И когда все наконец завершилось, председатель объявил:

— Вопрос об исполнителе, однако же, остается открытым. Собранию представлены обстоятельства, ставящие под сомнение способность главы департамента Ликвидации руководить означенной операцией. Промедление при таких обстоятельствах недопустимо. Палата приступает к голосованию.

— Что? Но я предусмотрел решительно все, до мелочей! Вы не вправе меня заменить!

Смириться с такой несправедливостью я не мог. Как прикажете понимать? Трудился над планом я — а пожинать плоды усядется другой?

Зал пришел в движение.

— Глава Клевер, вы в зале Высшего Собрания. Извольте держать чувства при себе.

— Я понимаю, господин председатель, но это несправедливо!

Какие, к черту, чувства? Меня заботит, что руководить операцией буду не я!

— Несправедливо оставлять лжеца на его посту. Собрание еще не огласило меру взыскания за вашу ложь. Считайте это одной из них. И обсуждению она не подлежит.

— В каком это смысле не подлежит? Боитесь, что я снова проверну аферу, а?

— Глава Клевер, успокойтесь.

— Я спокоен!

— Глава Клевер, всякое ваше слово отягощает ваше положение!

— Да мне плевать! Пошел к черту!

Я сорвался. Сорвался на крик.

И лишь когда весь зал онемел, я понял, что натворил. Я огляделся. Все смотрели на меня. По мне градом катился холодный пот, дыхание сбилось.

Я уловил взгляд Рича. Он не улыбался и не злился. Он смотрел на меня свысока. Надменно. А потолочный свет падал на него так, словно он — сама святость и непорочная справедливость.

— Прошу простить, господин председатель.

Я смолк и сел обратно.

Он ничего не ответил, и зал продолжил прения.

— Согласно ли собрание с освобождением Дантеса Клевера от руководства означенной операцией? Прошу поднять руки тех, кто согласен.

Рук поднялось множество. А те, кто медлил, быстро поддавались общему давлению.

Если бы я не сорвался. Если бы сохранил холодный рассудок. Я ведь мог сказать что угодно в пользу собственной кандидатуры, мог апеллировать тем, что я лучше всех знаю Хидэ и как бороться с ним — а вместо того сам себя и похоронил.

Я провалил это испытание.

— Единогласно, — заключил председатель. — Собранию надлежит определить, кто займет освободившееся место. Прошу вписать в бланк имя достойного и опустить в лоток. Даю одну минуту.

Члены палаты извлекли из корзинок на своих столах небольшие карточки, вписали имена и опустили в особую щель в углу стола. По трубам покатились листки и легли в корзину человека, стоявшего внизу зала. В зене он перебирал их с невообразимой скоростью, складывая в несколько стопок. Ушло секунд двадцать — и сто сорок пять бланков легли по возрастанию.

— Большинством в восемьдесят девять голосов избран глава Эмильйир, — констатировал председатель, когда ему подали итоги подсчета.

Худшего кандидата не сыскать.

Все пропало.

Хидэ, ну зачем ты вообще бежал? Если ты не ошибался насчет его умысла — он попросту тебя убьет. Я единственный, кто мог поручиться за твой благополучный транзит в Арию. Отчего ты сначала делаешь и лишь после думаешь?

Рич победно поднялся с места и, раскинув руки, поблагодарил собрание. Далее он произносил еще какую-то речь, но я так устал, что уже не слышал его. Я думал теперь о Хидэ, о Виктории, о Мирай и о Карин.

Карин. Она вернулась наутро после побега и с тех пор избегает меня. Стоит мне попасть в поле ее зрения, как она тотчас уходит в невидимость. Сказать ей напрямую я ничего не могу — только просить Мирай передать слова. И как мне теперь вернуть ее доверие?

Ну ничего. Подрастет и поймет, что я был во всем прав. Надобно лишь потерпеть.

С этими мыслями я и просидел все оставшееся заседание.

Я потерял управление положением. Везде.

И в довершение меня на месяц отстранили от должности главы Ликвидации, заявив, что мне надлежит отдохнуть и перевести дух, а департамент временно возглавит Кеннет.

Вот только лежать и бездействовать, когда творится этакое, я уже не смогу. Хидэ грозит опасность.

Заседание окончилось, и в коридоре меня встретила Мирай. Она обеспокоенно спросила, как все прошло, и я рассказал ей все.

— Они поступили благородно, что не заключили тебя под стражу, Дантес. Заслуги, копившиеся годами, и знание своего дела показали, что ты отнюдь не бесполезный для Короны человек. Не унывай.

Мирай. Моя дорогая Мирай. Благодарю Фемиду, что ты у меня есть. Ты глядишь в самый корень и всегда знаешь, как верно его преподнести.

— Да, полагаю, ты права. Благодарю.

Мы обнялись, и я поцеловал ее в лоб, а она взяла мою руку и укрыла своими. Теплыми и мягкими.

И не отпустила.

— Во время заседания со мной связывалась доктор Корманн.

Я насторожился.

— У нее произошел откат памяти и она сбежала.

— Откат?! — я случайно повысил голос, — Как?! Ее же не водили по местам с сильным эмоциональным откликом?

— Этого не знаю, — Мирай пожала плечами.

— Нужно известить Кеннета. Пусть немедленно поднимет группу, прочешет квартал, выставит людей на…

— Дантес, — Мирай не повысила голоса. — забыл? Ты отстранен.

Я замолчал на полуслове. А я уже успел забыть. Восемнадцать лет я отдавал приказы, и язык отдал очередной сам, прежде чем осознал я.

— Попроси, — сказала она. — Не приказом. Просьбой. Он тебе не откажет.

Кеннет. Мой помощник, который еще утром раскладывал на моем столе папки. Теперь я должен явиться к нему и просить об одолжении: моих людей, в моем департаменте.

— Нет.

— Дантес…

— Любой поиск силами департамента ляжет в журнал. К вечеру Рич будет знать, что еще одна моя подопечная вышла из-под контроля. Полагаешь, сегодняшнего мне мало?

Довод был разумен. Я произнес его ровно и убедительно и почти сам в него поверил.

Мирай посмотрела на меня и ничего не ответила. Это молчание означает, что она знает, отчего я на самом деле отказываюсь.

— Мы найдем ее сами, — сказал я.

И мы ушли.

─── ❈ Олег ❈ ───

19 марта 420 года от рождения Великой Основательницы.

07:03 (за 5 часов до начала допроса Дантеса)

Проснулся я в семь утра. Всегда встаю в семь как штык, и будильники никакие не нужны.

За окном едва-едва светало.

Раньше меня проснулась Вика. Когда я вышел из комнаты, она как раз шла из туалета, шурша босыми ногами.

— Тапки надень, — окликнул я ее.

— Ojaven?

Вот тебе и результат четырнадцати лет среди чужих — начинаешь забывать родной язык и болтать на чужом.

— Тапки надень, говорю, — повторил я на нашем, родном. — Пол холодный же.

— Мне и так нормально.

Выглядела Виктория неважно. Вижу же, как она с трудом ковыляет, да и хрипота все еще не прошла.

— Простудишься. Так что надевай тапки.

Ты посмотри на эту нахалку. Пропустила мои слова мимо ушей и в одной ночнушке приковыляла прямо к балкону.

Я достал из-под кровати вторую пару тапок, подошел к балкону, кинул их ей под ноги, облокотился на перила и достал трубку с пачкой табака. Погодка прохладная, туманчик плавает по улицам, ну красота.

Пока я дымил как паровоз, она улеглась локтями прямо на перила и глубоко вдохнула утренний воздух.

Вот чертовка.

— Эй, — я дал ей слабого щелбана в висок, — кому было сказано тапки надеть?

Она не обратила на щелбан ни малейшего внимания. Ну а чего мне еще было ожидать? Отвесил я ей их за жизнь столько, что для нее это вместо привета.

— Дядь, дай прохладой насладиться, — она еще раз вдохнула утреннего свежака. — Ночью ты меня так одеялами укутал, что я чуть в жаркое не превратилась. Пропотела как в баньке.

— Потеть полезно, дуреха. А будешь вот так на холоде жопу просиживать — простынешь.

— Ага, — она отмахнулась и продолжила таращиться на спокойный городишко.

И все же не по себе мне. Я ведь ее выгнал тогда. Разочаровался в ней маленько. Ну а хули, дура она. Разве можно так с родней? Зато по итогу стерла себе память, стала нормальной. И, к счастью, тех моих слов не помнит. Оно и к лучшему, думаю.

Пока мы любовались видами, нас заметила какая-то дама.

— Leiraven, Oleg. Ivo kyr lan teven? Elvy tevenar?

Эта соседка что, всерьез приняла Вику за мою дочь? Как же она меня доконала, вечно лезет с вопросами. Не собираюсь я тратить такое хорошее утро на тухлый базар с ней.

Я посмотрел на Вику. Если приглядеться, и правда можно представить, что она моя дочь. Хотя нет. Мало мы с Викой похожи. А соседская карга пусть идет отсюда.

— Oja? — переспросил я соседку, глядя на нее как баран на новый загон, а сам ткнул Вику локтем. — Она меня бесит, можешь ее прогнать?

— Прогнать? А почему я?

— Ну ты лучше меня на виолинском лопочешь. Давай, делай.

— Oh… Amm… — Вика заварила котелок и обратилась к старухе: — Leiraven. En nelvy loar. Nuy Oleg hal vaa mor — talyoven elna. Welyaven.

Ха-ха. «Плохо себя чувствует». Ничего оригинальнее придумать не могла? Так уж и быть, подыграю.

Я схватился за живот и начал издавать приглушенные, жалобные звуки, будто меня сейчас разорвет изнутри.

— Aa. Vaa rel. Evla. Elnay ri talyoven. Welyaven.

Даже скорейшего выздоровления не пожелала. Вот карга гнилая. Тем более не стоит с ней общаться. На этом соседка свалила. Фух.

— Умничка, Вика, — я затянулся трубкой полной грудью и выпустил облако дыма.

— Мда, дядюшка, — Вика снова разлеглась на перилах. — Такими темпами ты умрешь в одиночестве, если будешь отшивать каждую.

— Тут бабы как их порции. На тарелке красиво, а есть нечего.

— Мне кажется, я это уже слышала, когда мы жили в Лазурьке. Помнится, ты то же самое говорил про женщин из Озерной.

Ну и память у Вики. Я сам не помню, когда такое при ней говорил. А она помнит, значит.

— Ну а хули. Ты видела женщин оттуда? Курам на смех. Ты среди них — гигант. А вот провинциалки — другое дело.

Так и стояли. Я курил трубку, она курила уличный сквозняк. Под нами пробежали орущие коты, что-то там не поделившие; на соседней улице проехала повозка; ⁶ до открытия был еще час.

— Дядь Олег.

— Чего-сь?

— Что кушать хочешь?

— Хочу пельменей.

— Пельмени долго делать. Может, что попроще?

Вот те нате, хрен в томате. Это еще что такое?

— Ты готовить собралась, что ли? — я, не скрывая возмущения, повернул к ней голову.

— Ага. А ты против? — Викуся посмотрела на меня, искренне не понимая.

— Да. Я сам все приготовлю. А ты сиди и не рыпайся. Врач ведь сказала ничего тяжелого не делать.

— Чего они только не говорили. Прогнозировали с умным видом, что я неделю буду лежать на кровати, как мумия. А тут раз — и за день уже на ногах. С готовкой не справлюсь, что ли?

Вот ведь нахалка. Ей наказали отлеживаться, а она в бой рвется. Моя школа.

— А сама что жрать желаешь?

— В больничке всякой пресной дрянью кормят. Хотелось бы чего-нибудь жирного, мясного. И сладкого тоже очень хочу.

Пока говорила, по лицу было видно, как она замечталась: невпопад принялась рыскать глазами по улице, будто дичь выискивала.

— Могу секач с макаронами сварганить, подойдет? А на сладкое в погребе есть ягодный компот.

— О-о! Секач! — Викуся аж воспылала и поковыляла на кухню, словно забыла про больные мышцы. — Пошли готовить, дядь! Свинина у тебя где?

А-ха-ха… До чего же несносная дурочка. Я стряхнул пепел из трубки и не спеша пошел в погреб. Достал оттуда банку компота, свиную вырезку, лучок, чеснок и морковь.

Викуся достала кастрюлю и поставила на плиту.

— Дальше я сам, отдыхай, — окликнул я ее, пока она искала бидон с водой.

— Я сама при…

Договорить я ей не дал — сейчас начнет мне голову пудрить. Взял ее за плечи и отвел к столу.

— Сам все сделаю, говорю же.

Вика сама на себя не похожа. Раньше она к плите сама не рвалась, как домохозяйка.

Моя Викуся застыла, на лице у нее читалось: «А зачем я тогда здесь нужна?» Но потом она просто кивнула и села за стол.

Я вычистил поддувало от золы и закинул свежих дров. Огонь есть. Дверцу поддувала распахнул настежь, с плиты убрал лишние кольца. Это для сильного жара надо. Огонь полыхал так, что вся кухня залилась оранжевым светом.

Пока сковорода разогревалась, достал разделочную доску, положил свинину, двумя тесаками изрубил вырезку в фарш и сразу закинул на сковороду. Масла наливать не стал: сковорода у меня чугунная, прокаленная.

Мясо тут же зашкварчало, жир растопился, и пошла корочка. Пока мясо жарилось, закинул в кипящую кастрюлю макароны. Вика у нас эвирдит, а они едят куда больше обычных людей вроде меня. Поэтому ни свинины, ни макарон не жалел. Тем более ей надо восстанавливаться.

Пока я готовил, она подала голос из-за стола:

— Дядя, доктор Корманн сегодня во сколько придет?

— Обещала к полудню. А что?

— Да так, хотела прогуляться.

— Дома не сидится?

— И не сидится, и не лежится, и не танцуется. Ничего не делается.

Бедная Вика. Плохо ее вот так одну дома оставлять.

— Давай тогда со мной в Богатырский дух. Думаю, найдется для тебя работенка. В полдень вернемся, а после лечения прогуляемся.

— О! — Вика оживилась. — Давай тогда после Корманн в парке прогуляемся.

— Давай.

Как же я счастлив видеть ее радостной, несмотря на все невзгоды и разногласия. И все же мне очень стыдно перед ней за сказанное тогда.

Бросил лук к мясу, отошел от плиты, подошел к Вике и обнял.

— Прости меня, дурака, Вика. Знай, что нет никого, кого бы я любил сильнее тебя.

— Дядюшка, ты чего? За что извиняешься? — ее ласковый, непонимающий голосок ласкал уши.

— Да так. За всякое. Не бери в голову.

***

Через час, сытые и одетые, мы подошли к служебному входу в Богатырский дух. Там уже топтались мои ребята. Как Вику увидели, так и налетели: давай обнимать, тискать, расспрашивать, как жизнь, как здоровье, чего такая бледная. Вика отшучивалась и всех обнимала в ответ.

— Эй, ты что, снова у шефа живешь? А как же твой ухажер?

— Многого не помню, но нам лучше пока побыть порознь, — ответила Вика, и взгляд ее упал в пол.

Вчера я, помнится, отобрал Вику у этого маменькиного сынка прямо в больничке. Забирать ее должен был он, но я настоял на своем, а врачи больше доверяли мне — я ж родственник. Так этот олух и остался ни с чем.

Странно, что Вика не заступается за своего олуха, как обычно, а говорит, что лучше побыть порознь. Неслыханное дело.

Про тот день, когда я сказал, что видеть ее не хочу, никто из подопечных ни слова. Как и договаривались. Я еще вчера собрал их на кухне и сказал прямо: кто хоть заикнется — вылетит на улицу без расчета. Они меня знают. Я два раза не повторяю.

Работенку Вике нашел самую простую. Посадил на кухне в углу, где потеплее, дал ведро картошки и нож. А сам встал к плите, чтоб она все время была на глазах.

Чистила она быстро. Даже слишком. Кожура шла тоненькая, почти прозрачная, одной лентой, и ни одного лишнего движения. Раньше она так не умела. Раньше она с картошки полкартошки срезала, я на нее за это полжизни ругался. А тут на тебе.

Потом соусы. Потом лук. От лука она ревела в три ручья и ругалась по-нашему, по-лазурски, а повара ржали. Так и проскочили часы до одиннадцати.

Тут из зала донесся очередной скандал: ор, крики, выяснение отношений. Ни дня без этого.

Пришлось снова выходить и разбираться. Считай, рутина.

Выхожу я в зал и что вижу: какой-то плешивый мужик орет и требует, чтоб ему похлебку поменяли, — видите ли, гниль подсунули.

— Продукты у нас самые свежие, поставки каждый день, мясо хранится в холодильной комнате. Если не умеете по-хорошему донести мысль до официанта, вам здесь не рады. Всего доброго.

Речь моя прозвучала как по бумажке: четко, уверенно, без запинок. Я стоял прямо над нахалом, но голос был не грубый, скорее похуистично-строгий.

— Ты че? Ты хоть знаешь, кто я такой? — мужик вскочил и ударил меня ладонями в грудь, пытаясь толкнуть. Вышло у него до того жалко, что я ни на сантиметр не сдвинулся.

Он кубарем полетел на пол, и я уж собрался вышвырнуть поганца. Но тут он поднялся и вошел в зен.

Ну и ну, эвирдит. Нашел чем пугать.

Кое-кто из посетителей, едва увидев зен, тут же повскакивал с мест и выбежал из заведения.

— Ты охренел — посетителей мне распугивать, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

Я взял его за шею и надавил на сонную артерию. Эвирдиты в зене обычно до того самоуверенны, что напрочь забывают про всякую осторожность. Поэтому брать их в такой захват мне труда не составляет.

Прошло секунды три, а у него уже заболела голова, сбилось дыхание, заскакало сердце. Еще секунд пять-семь — и он вывалился из зена, выхватил кинжал и давай им махать. Уворачиваться даже с моей тушей было нетрудно. Я подставил блок под его читаемый удар, нанес несколько быстрых ударов, сломал ему лучевую кость ведущей руки и, взяв за шкирку, с рыком вышвырнул из заведения.

Пара оставшихся посетителей и работники в очередной раз наградили меня овациями. И тут я увидел Вику.

Она стояла неподалеку как вкопанная, вся бледная, и широченными глазами смотрела куда-то в пустоту.

Я не понял, куда она смотрит.

— Колючка, — прошептала она, глядя на барную стойку.

Коля. Это ему в тот день сломал руку тот подонок. Он еще сполна отплатит за все содеянное. Уж я об этом позабочусь.

— Коля, — начал я, стараясь говорить спокойно, — у него выходной. Завтра на смену выйдет.

— Да, ты ж его знаешь. Вечно выходные отпрашивает, — подхватили парни с кухни.

— С ним все хорошо, — сказал Кирилл, который его подменял.

Она будто не слышала нас. Стояла столбом и пялилась в одну точку.

Я подошел, хотел приобнять ее и увести на кухню, но она подняла правую руку и уставилась на свое предплечье.

— У него сломалось вот тут, — она ткнула пальцем куда-то в середину. — Я же помню. Прекрасно помню. Он сломал ему руку вот тут.

О царица. Только не говорите, что к ней возвращается память. Дантес ведь обещал, что такого не будет!

— Он сломал Коле руку! — Викуся бросила на нас страшный взгляд.

Парни даже испугались.

— Вика, давай сядем и попьем квасу, — я взял ее за плечи и повел на кухню.

Но она сбросила мои руки.

— Хидэ! Нет! Он Коле руку сломал! Зачем я только привела сюда?

У Вики начался припадок. Прямо как тогда, три года назад, когда врачи еще не знали, как лечить ее недуг.

— Опять Он! Он убьет меня! Нет, прошу! Не убивай меня! Пожалуйста!

Вика закричала и забилась в угол, как испуганный котенок. Вика моя… Что же с ней творится? За что ей такое наказание? Этот подонок!

— Я сдеру кожу с этого подонка Хидэ. Клянусь! — из меня случайно вырвалось.

Я пытался укрыть ее, обнять мою дорогую Вику. Но тут она вскочила, и ее губы беззвучно выговорили знакомые слова.

«Уходи. Видеть тебя не хочу».

Я отпрянул и посмотрел в ее пустые глаза. Она подняла взгляд прямо на меня.

— Вика… эм… — как же мысли в голове путаются. Никак не могу найти нужных слов.

Но шанса оправдаться мне не дали. Она вошла в зен, оттолкнула меня и направилась к выходу.

— Викуля, стой! — я потопал за ней.

Но она в мгновение ока оказалась у выхода, распахнула дверь и хлопнула ею так, что ударная волна прошла по всему залу. Пустые тарелки со столов полетели на пол, бутылки и стаканы за стойкой попадали и разбились, и в зале запахло горькой выпивкой.

— Вика!

Я вылетел на улицу, но ее там уже не было.

Она пропала.

И я тоже пропал.

Насчет виолинского языка, что я использовал выше. Хочу заверить, что это не просто рандомный набор выдуманных слов. Это моя реальная попытка в продумывание языка. Вот небольшая сводка, чтобы вы тоже научились читать, а может даже использовать. Буду рад увидеть ваш виолинский в комментариях. Может даже среди вас разыграю чайный пакетик Piala, итоги через 5 лет, побеждает самый залайканный + который мне больше всего понравился.

Как читать

Ударение всегда на первый слог, даже в самых длинных словах: teinvenar.

Шипящих в языке нет — ни ж, ни ш, ни щ, ни ч.

j — «й»: Oja — «о́я».

y после согласной — «и», перед гласной и в конце слога — «й»: kyr — «кир», nuy — «нуй», Welya — «уэ́лья».

w — среднее между «у» и «в».

aa — долгое «а».

e — всегда «э».

Как строится фраза

Порядок слов. Обычно: кто — что делает — как. Oleg hal mor — Олег чувствует себя плохо.

Главное — вперед. Слово, которое важнее всего, ставят в начало.

Talyoven elna — давайте поговорим потом (главное — поговорить).

Elnay ri talyoven — как-нибудь еще поговорим (главное — как-нибудь, то есть не сейчас).

Слова «есть» нет. Его просто опускают. En nelvy loar — я (есть) его племянница. En omek — я повар.

Времен у глаголов нет. Глагол не меняется никогда. Время показывают словом: nuy — сейчас, orn — раньше, elna — потом. Orn en lev lan netero — раньше я жила у дяди.

Вопрос. Вопросительное слово ставят туда, где будет ответ. Oleg omek — Олег повар. Kyr omek? — Кто повар? Вопрос «да или нет» задают одной интонацией: Elvy tevenar? — Ваша дочь?

Короткие частицы — vaa (очень), ri (снова), nai (не) — всегда стоят прямо перед тем словом, которое меняют. Vaa mor — очень плохо. Nai tal — не говорит. Ri talyo — давай еще поговорим.

Предлоги — перед словом: lan teven — с вами.

Чей — всегда после предмета: elvy tevenar — дочь ваша, nelvy loar — племянница его.

Какой — обычно после предмета, и тогда это описание того, каков он сейчас. Если поставить перед — выйдет прозвище, навсегда. Oleg mor — Олег сейчас плох. Mor Oleg — Олег-дрянь, так его и зовут. Elvy lyaa — дочка сегодня мила. Lyaa elvy — милая дочка, ласковое обращение.

«Какой» и «как» — одно и то же слово: mor — и плохой, и плохо.

Окончания

Окончания нанизываются в одном порядке: корень → число или наклонение → вежливость → «чей».

te (ты) → tein (вы, многие) → teinven (вы, многие, вежливо) → teinvenar (ваш, многих, вежливо). tal (говорить) → talyo (давай поговорим) → talyoven (давайте поговорим, вежливо).

-in — много: ilo (человек) → iloin (люди). Конечное -y уходит: elvy → elvyin (дочери).

-yo — давай, давайте.

-ven — вежливо: старшим, незнакомым, знатным. -velen — особам Короны.

-ar — чей.

-y — какой-нибудь, когда-нибудь: elna → elnay.

-ek — тот, кто делает: om (есть) → omek (повар); hal (самочувствие) → halek (врач).

О себе вежливо не говорят: en всегда голое.

Oja? — а; что?

Ojaven? — простите, что вы сказали?

Ojavelen? — так переспрашивают королеву.

Словарь

Местоимения

en — я

te — ты; teven — вы (одному, вежливо); tevelen — Вы (Короне)

lo — он, она; loven — он, она (о старшем, знатном); lovelen — о королевской

особе

enin — мы

tein — вы (многим); teinven — вы (многим, вежливо)

loin — они

ivo — это, то

Мой, твой, его

enar — мой; tear — твой; tevenar — ваш (вежливо)

loar — его, ее

eninar — наш; teinar — ваш (многих); loinar — их

Вопросительные слова

kyr — кто

kyo — что

kyl — где

kyn — когда

kyv — почему

kyda — как

Родня

В родне, и только в ней, видно, мужчина это или женщина:

-y — женщина,

-o — мужчина.

Приставка ne- — родня по брату или сестре.

Если в слове отсутствуют уточняющие пол -y и -o, значит имеется в виду родня без определенного пола. Как пример: Te enar elv — Ты мое дитя; Kyr tear ter? — Кто твой родитель? В русском нет среднего рода по отношению к братьям/сестрам, тетям/дядям.

tery — мать; tero — отец

altery — бабушка; altero — дедушка

kely — сестра; kelo — брат

elvy — дочь; elvo — сын

netery — тетя; netero — дядя

nelvy — племянница; nelvo — племянник

Глаголы

tal — говорить

hal — чувствовать себя

ir — идти

om — есть, кушать

dyn — пить

eil — видеть

lyr — любить

kar — хотеть

dor — делать

lev — жить

Какой, как

mor — плохой, плохо

evla — хороший, хорошо

kaal — большой

pil — маленький

orna — старый

nuya — новый

lyaa — милый, дорогой

garma — проклятый

Предметы и люди

ilo — человек; iloin — люди

pil — ребенок (чужой по отношению к кому-либо)

omek — повар

halek — врач

hevel — дом

kerra — город

omma — еда

fael — рука

vele — Корона

Время

nuy — сейчас

orn — раньше; ornay — когда-то давно

elna — потом; elnay — как-нибудь

leir — утро

lum — день

wel — вечер

maar — ночь

Маленькие слова

vaa — очень

tol — много

ri — еще, снова

ol — каждый

nai — нет, не

ev — да

e — и

ma — но

lan — с

Вежливость и приветствия

leira — здравствуй, доброе утро (от leir — утро)

welya — до свидания, всего доброго (от wel — вечер)

velm — спасибо; velmen — вежливо

irven — прошу прощения (буквально «позвольте пройти»)

rel — жаль

Возгласы

aa — ой, ох

oja — а? что?

garm — проклятье

Немного практики для закрепления информации

Lan tery tear en kar dor vaa tol elvin, ol lum — Я хочу делать с твоей мамой очень много детей каждый день

Маты

blyat, коротко blyaa — самое ходовое. Ставят в начало фразы, как у них все главное. Blyaa, kyl lo? — Бля, где он?

suka — сука. Много — sukin.

huy — хуй. Сам по себе значит «ничего, пустое место»: Kyo lo dor? — Huy. — Что он делает? — Ни хуя.

nahuy — прочь, вон. Застывшее слово. Nahuy! — Пошел вон! nahuyven — то же, вежливо. «Извольте удалиться».

pohuy — все равно. En pohuy — мне похуй.

pisda — пизда. pisdets — конец, беда: Nuy pisdets — все, пиздец.

yopa — жопа. Yopa mor — дела плохи, дословно «жопа плохая».

yeb — корень, «ебать». Сам по себе почти не ходит. yebek — дурак, идиот. Дословно «тот, кто ебет», а значит «придурок».

mudak — мудак. Много — mudakin.

govno — говно. Как и все «какое», ставится после: omma govno — еда сегодня говно. Спереди — навсегда: govno omma — говенная жратва, и точка.

slyuha — шлюха.

tyort — черт. Послабее, почти прилично.

sayebal — достало. Застывшая форма, как «заебал», только для всех: En sayebal — меня достало.

Самое страшное

Yeb tery tear! — еб твою мать. Они поставили все по-своему: «мать твоя» — сначала мать, потом чья.

Yeb tery tevenar. — то же, но вежливой формой. «еб вашу матушку, сударь».