«Виолина Ирис — первый Адамант и основательница нашего государства — наделила свое потомство кровью небывалой силы, доминантной. Обыкновенно дитя наследует род по отцу, но кровь ее была столь могущественна, что ребенок с высокой вероятностью наследовал род матери, если та была Адамантом, а отец другого рода. Именно так роду Адамант удалось всего за четыре столетия разрастись до без малого двух миллионов душ.
Но, как и всему на свете, силе крови положен свой закат: с каждым поколением она слабеет. Ныне, даже если отец — чистый Адамант, в ребенке все чаще проступает материнская порода — чужие оттенки в глазах, черты нрава и дара, унаследованные по ее линии. Такими темпами чистейшие Адаманты рискуют утратить чистоту, а с нею и знаменитый блеск своих глаз.
Уже теперь находятся ярые поборники кровосмешения — браков внутри рода ради сохранения чистоты. Но история дома Шмарксбургов наглядно показывает, чем заканчиваются подобные затеи. И все же среди Адамантов входит в обычай отдавать предпочтение в семье не первенцу, а тому, чьи глаза чище. Жалкое зрелище.»
— Фердинанд Арко, «Тайна крови»
─── ❈ ───
Весна. 418 год от рождения Великой Основательницы (два года назад).
В поместье Клевер стоял очередной привычно скучный день. Дантес был на работе, где именно и с каким выражением лица — история деликатно умалчивает. Мирай в библиотеке сидела с ровной, благородной осанкой и вела неравную борьбу с желанием уснуть на третьей странице. Крис разворачивал партизанскую войну, унося со стола кондитерской ягоду за ягодой с ловкостью, которой позавидовал бы любой карманник столицы. А на заднем дворе, под цветущей ивой, что роняла лепестки с ленивой щедростью богача, шла работа.
Точнее, работал кто-то один.
На мягкой скамье, в благословенной тени, лежал красноглазый парень и не делал ровным счетом ничего. Но делал он это так красиво, что можно смело сказать, что что-то он да делал. У самого его лица сам собою обмахивался левитирующий веер, гоняя прохладный воздух.
Посреди лужайки, натянутая как струна, стояла девочка лет четырнадцати в легкой тренировочной форме, давно промокшей и липнущей к спине, и ждала следующего слова, будто от него зависела вся ее дальнейшая судьба.
— Горизонт, — обронил парень.
Девочка оперлась на руки, оторвала тело от земли и вытянулась вдоль газона ровной чертой — живым флагом.
— Спигач.
Тяжелый вздох. Редкая капля пота поползла по виску, выбирая, как это водится, самый неудобный маршрут, но Карин нашла силы вытолкнуть корпус вверх и замерла над землей, прямая, как флагшток.
— Отожмись десять раз и ноги в шпагат.
Приказ был исполнен — медленно, зато честно. Она отжималась, стоя на руках, одновременно разводя ноги в стороны; до безупречных ста восьмидесяти градусов им было далеко, но близко ровно настолько, чтобы придраться мог разве что отпетый педант. На десятом счете руки ее ходили ходуном, мышцы горели той кислой, жгучей болью, но она держала. Держала и ждала.
— Сальто с переворота вперед.
Вот эта команда выжала из нее больше, чем все предыдущие, вместе взятые. Она стояла на руках и все никак не могла подобраться к элементу: тело прекрасно помнило, чем такие затеи заканчиваются, и заранее трусило за них обоих — за себя и за хозяйку.
А терпение на скамье тем временем подходило к концу. Карин чувствовала это нутром, всей мокрой кожей: воздух вокруг густел и тяжелел, будто кто-то невидимой рукой выкручивал земное притяжение до упора. Руки затряслись сильнее. Казалось, эти тонкие ручонки вот-вот хрустнут под собственным весом, и она осыплется на траву тряпичной куклой.
И все же она решилась. Выпрямила ноги, перебросила вес вперед. Носочки поплыли к земле; она подогнула локти, а едва пальцы ног коснулись газона — оттолкнулась ладонями что было мочи, вгоняя в тело разгон. Дальше пошло колесом: слитно, почти красиво она крутнулась вперед, поджала все, что поджимается, в тугой ком и прыгнула в сальто.
Вот только арифметика подвела. За какую-то долю секунды Карин поняла — с той беспощадной ясностью, что приходит вечно с опозданием, — что высоты не хватило. Тело недоворачивалось. И встречать землю ей предстояло не пятками, а копчиком, а копчик в этом споре был заранее обречен.
Сердце ударило один-единственный раз — гулко, тяжко, так, что удар отдался в каждой кости и хлопнул в самые уши. Сорок сантиметров до земли. Тридцать. Она уже зажмурилась, уже приготовилась к боли и к тому тошнотворному хрусту…
Хруста не случилось. Вместо него что-то тонкое, стальное и почти ласковое поймало ее у самой травы, будто рыбешку в сеть, и опустило наземь бережно, как укладывают спящего ребенка. Нити аксегина — тонкие, как паутина, и куда более послушные, чем все живое под этой крышей. Карин распахнула глаза и обнаружила себя целой и невредимой. Рядом, лениво вытянув руку, лежал ее брат — Хидэ, не соизволивший даже толком подняться со скамьи, а просто протянувший ладонь в ее сторону, как протягивают ее, чтобы отмахнуться от назойливой мухи.
Нити сбросили пассажира на землю и скрутились в тонкую струну за спиной Хидэ. Карин, не выдержав кислой, жгучей боли в конечностях и ощущения, будто легкие пробило насквозь, развалилась на земле морской звездой.
— Фу-у-х… Фу-у-ух… А-а-ах. Сейчас… сейчас умру. Спасибо, братец… ты… ты спас меня, — и на ее лице, вопреки всему, расцвела улыбка — усталая, но до того очаровательная и полная благодарности. — Подуй и на меня, пожалуйста.
— Уже вижу результаты. Хотя бы не так плохо, — Хидэ убрал руку и с чистой совестью снова растекся по скамье, вернув веер к прежнему исправному помахиванию на себя. Просьбу сестренки он нацеленно игнорировал.
— Ну конечно! Я же… я же тренировалась, пока тебя не было, — Карин все еще хватала воздух так жадно, с таким неприличным аппетитом, что окрестная растительность могла бы всерьез забеспокоиться за свою долю кислорода. — Разве что меня за этим замечал Себ. Надеюсь, он не расскажет отцу.
Она покосилась на дом — на темные окна отцовского кабинета, глядевшие во двор пусто, но почему-то всегда с оттенком осуждения.
— Себу плевать, — коротко заключил Хидэ, не открывая глаз. — Он не расскажет.
— Почему? Ты с ним что-то сделал? — Карин мигом навострила уши.
— К его счастью, не пришлось, — Хидэ широко, лениво улыбнулся, скосив взгляд на выпученные глаза сестры. — Он-то не такой, как твой трусливый, деспотичный отец, и не такая крыса, как этот ебучий Кеннет. В целом, правильный мужик.
Карин вздохнула — и не от одышки, с одышкой она к этому времени почти справилась, а от его слов. Она открыла было рот, чтобы в сотый, наверное, раз повторить, что отец на самом деле не такой, что он не злой, а просто… — но тут же закрыла его обратно. Этот спор она вела с братом столько раз, что успела выучить наизусть: он вел в никуда, как хорошо протоптанная тропинка, обрывающаяся у стены. Проще было промолчать и любить обоих порознь, чем в очередной раз пытаться склеить их друг с другом.
— А когда драться будешь учить? Ты же обещал! — выпалила она, ловко перепрыгнув с неудобной темы на любимую.
От такой наглости у Хидэ едва заметно дернулось веко.
— А ты когда научишься падать? Мы же договаривались.
— Ну Хидэ-э-э! Сегодня это случайно так. Не рассчитала.
— Вот научись рассчитывать — вот тогда и поговорим о единоборствах.
Он безмятежно лежал на скамье и вполголоса напевал ноты какой-то заевшей в голове песенки, всем своим видом давая понять, что тема закрыта и обжалованию не подлежит. Карин, однако, обжаловать умела.
— Блин, братец! Дай веер! — она потянулась к левитирующему предмету, но тот, словно пугливый зверек, сложился и спрятался за поясом брата.
— Нет.
— Жадина, — она обидчиво топнула ногой. — Даже самым простым приемам не хочешь учить.
— Я же говорил, что тебе надо для начала научиться падать.
— Просто… — она подсела к скамье, скрестила ноги и уставилась на собственные стопы, задумчиво разминая пальцами уставшие ступни. Игривость и обида из ее голоса куда-то утекли, и на их место просочилось что-то другое, тихое и колючее. — Недавно, когда мы всей семьей поехали в гости к друзьям отца, ко мне начал приставать их сын.
— И? — переспросил Хидэ тем же скучающим тоном.
— Что значит «и»?! — Карин вскинулась, и в глазах у нее вскипело разом все: и злость, и стыд, и что-то испуганное, детское, что она изо всех сил старалась не показывать. — Ему там двадцать было! Большой такой! А я маленькая! Даже отпор не могла дать!
— А ты от меня чего хочешь, бешеная?
— Научи драться! Я не хочу, чтоб ко мне всякие дяди лезли и трогали! Фу!
Она передернулась всем телом, будто стряхивая с себя невидимую грязь, и обхватила колени руками, разом сделавшись меньше и моложе своих четырнадцати. Хидэ смотрел на нее, не меняясь в лице — лицо у него для таких случаев было припасено самое скучающее. Воздух вокруг чуть загустел, самую малость.
Мысль о чужих липких руках, тянущихся к сестре, не пробудила в нем ничего, что стоило бы благородного слова; нежности он не держал, жалости тоже. И все-таки в этой мысли было что-то, что его коробило. Будто кто-то покушается на его вещь.
— Даже если не умеешь драться, это не значит, что ты абсолютно ничего не можешь сделать. Сдачи может дать каждый, дура.
— А я вот не могу. Не умею я драться, — она упрямо насупилась.
— Научишься, — отрезал братец.
— А ты научи! — и она требовательно дернула его за рукав.
— Блять, бесишь меня, — Хидэ сел, свесив ноги со скамьи, и подался вперед, впервые за все утро глядя на нее в упор. — Доносишь до тебя и доносишь, а в ответ ты лишь поносишь, мозги твои из жопы достать — может, тогда начнешь понимать.
— Чего? — она непонимающе, словно щенок, наклонила голову набекрень.
— Тебе не обязательно знать, как драться, чтоб уметь давать по яйцам, ебалыга ты куриная. Замахнулась так, хорошенько ногой, и нет приставалы, — Хидэ аж вскочил со скамьи и резко дернул ногой, вбивая меж ног воображаемому противнику. — Может быть, заодно лишишь его потомства на всю оставшуюся жизнь. Работает безотказно.
— А отец говорил, что так поступает только челядь без чести.
— Засунь его мнение в жопу. В настоящей драке никто не будет вести себя честно. Шрамы Виктории тому доказательство.
Карин задумалась. И действительно. На ее теле очень много шрамов, и это соответствует ее рассказам. Но тут же ей вспомнилось идеально чистое тело брата.
— А ты почему без шрамов? — она подозрительно всмотрелась в него.
— Потому что они не успевают меня наебать. Я быстрее, — он ехидно, даже нахально улыбнулся.
— А-ха-ха-ха! Ты такой крутой. А научи меня, пожалуйста, одному из своих подлых трюков! Обещаю использовать его исключительно в корыстных целях и во вред всем.
Карин встала перед ним и положила руку на сердце, этим жестом заявляя, что она сейчас максимально серьезна.
Брат подхватил ее напускную серьезность, и это его сильно позабавило.
— Хорошо, — он хмыкнул. — Научу я тебя сейчас одному трюку. Но полноценные тренировки начнутся только через полгода. Понятно?!
— Ура-а-а-а! Спасибо! Люблю тебя, Хидэ! — она кинулась к нему в объятия. Сжимала она его с такой силой, словно перед ней стояла задача располовинить.
Он неловко похлопал ее по макушке.
— Ну все. Отъебись.
— Еще немного, — простояв так секунд пять, а по ощущениям обоих — целую вечность, Карин отцепилась от него и встала в метре. Она спрятала руки за спиной, якобы изображая детскую, наивную привычку. Но на деле за спиной она крепко сжимала что-то сложенное в гармошку.
— А что за трюк?
Ничего не говоря, Хидэ резким выпадом сократил дистанцию, ведущей ногой зацепил ее голень, схватился за одежду и провернулся так, что она, толком ничего не поняв, уже лежала на земле животом вверх, а братец стоял над ней и крутил в руке веер, который всего секунду назад был у нее в руках.
— Попытка хорошая, молодец, — он по достоинству оценил ее навыки воровства. — Но против меня это бесполезно.
Карин осталась лежать в траве, глядя в перевернутое небо, и вместо обиды по ее лицу расползлась широкая, глупая улыбка.
─── ❈ Дантес ❈ ───
Пока я шел по холлу, каждый встречный гость норовил меня остановить, и я, признаться, был совершенно не против. Приятно, когда о тебе вспоминают и приглашают к краткой светской беседе.
«Дантес, дружище, а помнишь, как служили в Ликвидации? Ты же тогда ходил в служебный спортивный зал только ради того, чтобы глазеть на девчонок. Ха-ха-ха!»
«Приветствую вас, Дантес. Говорят, вы подыскиваете для дочери жениха? Уверен, у вас отменный вкус, но присмотритесь также к моему сыну. Он молод и безмерно талантлив. Заканчивает магистратуру в Этельгарде на экономическом».
«Д-да... Д’Антэ-э-с?.. Т-так. Бля-а-ать! К-короче... если у-увижу этого... Д-дантеса поганого... урыю нахуй! Убь-ик... убью, бля! Слышь... этот черт м-мне заявляет... типа, со своей вы-выпивкой... нельзя-а! Прикинь, да?! Не пускали, сука... внутрь не пускали, пока... пока от пяти бутылок коня... коньяка не избавлюсь! Пять бутылок! И че... че мне оставалось делать-то, а?! Ну я это... пришлось все... все разом в себя залить! Вот же с-сука... Угандошу... угандошу пидора, вот увидишь... О-ох, бля... ща стошнит...»
Публика попадалась самая разная, с не менее разнообразными просьбами и манерами. Но главная часть вечера, конечно же, должна была наступить совсем скоро. Требовалось хорошо подготовиться и унять волнение. Легкий мандраж. Я вошел в спальню и увидел свою дорогую Мирай: она сосредоточенно водила пером по расписанию и что-то вычеркивала, совершенно меня не замечая.
— Дорогая, — я подошел ближе. Она вздрогнула от неожиданности. Я протянул руку, она вложила в нее свою, и, спрятав ее нежные, тонкие пальцы в своих ладонях, я почтительно поцеловал их. — Не устала? Позволь мне помочь.
— Мне помощь не нужна, — она мягко улыбнулась и погладила меня по щеке. — Помог бы ты лучше себе. В отношениях с собственной дочерью.
К чему столь резкий упрек с самого порога?
— В каком смысле? У нас ведь все прекрасно.
Я посмотрел на жену с искренним недоумением. Что она имеет в виду? У нас с Карин замечательные отношения: она прилежна, послушна. Да, раньше случались разногласия, она то и дело со мной спорила, но теперь ведь остепенилась. Что не так?
Моя дорогая Мирай смотрела на меня с таким поникшим, жалостливым видом, словно перед ней стоял бездомный щенок.
— Вроде бы Адамант, а не способен узреть то, что творится под собственным носом. Ты не замечаешь, как она на тебя смотрит, как меняется ее голос при тебе, как напрягаются ее плечи в твоем присутствии. Ты должен быть примером для подражания своему ребенку, но она изо всех сил старается стать твоей полной противоположностью.
Что она такое говорит? Неужели это правда? Я отказывался верить собственным ушам, но Мирай всегда была со мной предельно честна. Почувствовав, как земля уходит из-под ног, я тяжело опустился на край кровати и глубоко задумался.
Что могло послужить причиной подобного отторжения? Я ведь делаю для нее абсолютно все. Разве может ребенок проявлять такое неуважение к отцу, который ради нее старается?
— Возможно, ты действительно права. Я обязан наладить отношения с дочерью.
В этот момент лицо Мирай просветлело; я воочию видел, как она засияла от облегчения. Но Карин в этом точно не виновата, она же еще совсем юна и наивна. Она не могла озлобиться на меня сама по себе.
— Это все из-за Хидэ. Это он так дурно повлиял на нашу дочь, настроил ее против меня. А она еще слишком юна и не распознает столь низких манипуляций. Спасибо, что открыла мне глаза, дорогая.
Только теперь я осознал, что этот мерзавец имел в виду вчера. «Я лишу тебя семьи» — вот его слова. Он вовсе не угрожал им физической расправой, он имел в виду, что настроит их против меня. Сделает из меня изгоя в собственном доме! Я этого не позволю!
— Дорогой, — Мирай тяжело вздохнула, прикрыв глаза — опять, как и всегда в такие моменты. — Хидэ здесь совершенно ни при чем. Я имею в виду…
— Вчера он угрожал, что отнимет у меня все! В особенности вас — мою семью. Понимаешь? Мне страшно, Мирай, — я вскочил с места и бережно, но крепко сжал плечи жены, прервав ее на полуслове.
Ее привычно нежные, спокойные глаза встретились с моими. Я стоял, охваченный тревогой, и не знал, что еще добавить. Хидэ действительно мог лишить меня семьи, самого светлого, что есть в моей жизни, даже не прибегая к насилию — я это прекрасно понимал. И оттого чувствовал перед ним абсолютное бессилие.
— Помоги мне, прошу. Мне отчаянно нужна твоя помощь, — почти взмолился я.
Она снова вздохнула, на мгновение отведя взгляд куда-то вдаль, а затем вновь посмотрела мне в глаза.
— Ну куда я от тебя денусь?.. — на ее губах скользнула сочувствующая улыбка. Я был настолько рад, что готов был расцеловать ее прямо на месте. — Но правила ты знаешь: я помогаю так, как считаю нужным. Иначе фиг тебе. Усек?
— Усек.
После недолгого уединения в спальне, посвященного последним деталям планирования, наконец настало время главной части торжества. Бал.
Пары синхронно кружились по залу, словно лепестки на ветру. Праздник шел прелестно: мы с Мирай общались с почтенными гостями, Карин сидела за своим столиком и хрустела яблоком, а Кристиан… Кристиан, как всегда, где-то пропадал, занимаясь своими темными делишками. Весь в мать пошел, хотя у него и чистые Адамантовые глаза. С каждой минутой мандраж одолевал меня все сильнее. Мне не терпелось представить Карин свой главный подарок. Я начал готовить его еще два года назад специально ради этого дня.
К слову, Карин вняла моим требованиям и надела то самое платье, которое я для нее подобрал. Пускай поначалу оно ей и не нравилось, но я-то видел, как потрясающе она в нем выглядит. Еще спасибо скажет.
В какой-то момент Мирай отвлекла меня и попросила переговорить наедине. Я согласился, хоть и не вполне понимал зачем. В голове закружились десятки предположений, но ни одно из них не казалось подходящим.
И вот, когда мы уединились в дальнем конце коридора, скрывшись от посторонних глаз, она начала: — Дорогой, я знаю, как много сил ты вложил в поиск этих кандидатов, но давай отложим этот вопрос на потом. Моя интуиция подсказывает, что с ними что-то не так.
Я опешил. Заявлять подобное в самый разгар дня рождения Карин? Вот так просто сказать, что мой подарок не годится?
— В каком смысле «что-то не так»? Я знаком с их семьями не первый год, это блестящие кандидаты! Они Карин и пальцем тронуть не посмеют! Пусть только попробуют!
— Не знаю, — она сложила руки на груди и задумчиво посмотрела в пустоту. — Я недавно поговорила с каждым из них, и меня что-то настораживает. В каждом кроется своя гниль. Я не хочу, чтобы Карин досталась кому-либо из них.
Интуиция у Мирай поразительная. Спорить с ней в такие моменты необычайно трудно. Возможно, она и права, но неужели я потратил столько времени на этот подарок лишь ради того, чтобы в самый последний момент выкинуть его на помойку? И что, прикажете, я должен сказать семьям кандидатов?
— Нет, Мирай. Я так не поступлю.
— Дантес, подумай хорошенько. Ты ведь желаешь счастливого будущего для нашей дочери, верно?
— Верно.
— Она не будет счастлива ни с одним из этих юношей. Мы должны подыскать других. Или же позволить ей самой найти себе суженого.
— Она еще слишком юна, чтобы принимать столь ответственные решения. Это наш долг — позаботиться о ней. Иначе она выберет себе дурного человека. Или, что еще хуже… выберет его… — я резко осекся. Я не мог заставить себя даже произнести это имя вслух. Одна лишь мысль об этом доводила меня до белого каления.
Мирай бросила на меня многозначительный взгляд.
— Ты про Хидэ?
— Довольно! — я жестом остановил ее. — Я не желаю больше это обсуждать. Те, кого я для нее выбрал, в тысячу раз лучше любого, на кого бы она обратила внимание сама. А если с ними действительно что-то не так, мы предпримем необходимые меры. Поднимем Тедро, его разведчики вывернут их наизнанку, в голову залезут и вытащат все тайны, если потребуется! Идем.
Не дожидаясь Мирай, я быстрым шагом направился обратно. Вернувшись в банкетный зал, я заметил, что Карин сидит за столиком и читает какую-то записку. Любопытство взяло верх. Я бесшумно подошел к ней со спины и выхватил клочок бумаги.
— Что это у тебя?
— А… Эй! Пожалуйста, отдай! Тебе нельзя это читать! — Карин вскочила, потянувшись за письмом. В ее глазах отчетливо читался страх. Она отчаянно пыталась вернуть записку.
Подобная реакция показалась мне крайне подозрительной. Я был обязан проверить содержимое. Я вчитался в строки и… Не поверил собственным глазам.
«С днем рождения, Карин. Не расстраивайся из-за отца и веселись. Скоро я буду».
В горле мгновенно встал колючий ком, лоб покрылся холодной испариной, а руки предательски затряслись.
Вне всяких сомнений, это почерк Хидэ.
Я бросился в свой кабинет, где, сорвав трубку телефонного аппарата, дозвонился до тюрьмы, в которой его содержали.
— Да, слушаю?
— Говорит глава департамента Ликвидации Дантес Клевер! Немедленно проверьте заключенного Хидэ Клевера, номер РБ0190-420!
Сбросив вызов, я тут же связался со штабом Обороны и потребовал незамедлительно прислать в мое поместье дюжину их лучших агентов. В кабинет ворвались Мирай и Кеннет. Должно быть, они услышали мой крик в коридоре.
— Глава, что случилось?
— Дорогой, что-то не так?
— Хидэ… — выдохнул я. Оба замерли в ужасе, во все глаза глядя на меня. — Он где-то здесь.
─── ❈ Виктория ❈ ───
Свет, который на секунду ослепил меня, исчез. Глаза наливались жгучей болью и пульсировали, я не могла банально открыть их, став по итогу инвалидом не только конечностями, но еще и зрительно. Пиздец.
Но слух и тактильные способности работали исправно, что позволило примерно слышать и ощущать, что происходит вокруг меня. Меня катили по какому-то сыроватому и скрипучему коридору. Было темно.
Я пыталась провернуть трюк с раскачкой инвалидки, но крепкий хват этого официанта не позволил повторить прием.
— Куда ты меня везешь? Верни меня обратно!
Мой голос тихо хрипел, я боялась, что этот подонок даже не заметит, как я обращаюсь к нему.
— Госпожа Виктория, по приказу нашего заказчика я обязан привести вас к нему. Я не имею права вернуть вас к мероприятию до тех пор, пока заказчик не пожелает.
Голос этого уебка звучал до противного спокойно. Будто я капризная малявка какая-то.
— Кто твой заказчик? — спросила я не сразу. Мне стало до смерти интересно и в то же время страшно. А вдруг это Хидэ? Или какой-то враг из прошлого, которого я еще не вспомнила, как было с Кихотом. Я его до сих пор не могу вспомнить, к слову.
— Боюсь, я не вправе разглашать подобную информацию.
Блять. Какого хрена он скрывает, если мне все равно суждено с ним увидеться? Что за идиотизм?
Наконец зрение начало возвращаться, я хотя бы могла с сильным прищуром видеть перед собой. В этот момент он меня затолкал в какую-то комнату, где я насчитала несколько человек.
Каждый из них был одет в форму персонала данного мероприятия. Значит, мы недалеко от поместья Дантеса, если не в нем. Они стояли перед большим столом, на котором была раскидана куча каких-то листов и чертежей, и что-то яро обсуждали.
— Парни! — этот официант неожиданно оживился перед всеми. — Представьте себе! Мы нашли Викторию Омелову! Заказчик прибыл?
Мужики устремили на нас свои очи.
— Это действительно та самая Виктория Омелова? — засомневался один из них. — Мне казалось, она будет не инвалидом, а как минимум воинственной женщиной. Это точно она?
— Вот-вот. Ты уверен, что привез сюда именно ту самую Омелову?
— Кажется, нашему Джошуа пора проверить зрение.
С их стороны пошли издевательские смешки. Мне на душе стало как-то неприятно, будто они говорили это лично мне. Хотя… они меня инвалидом называют!
— Парни, это точно она. Ее пригласительное это подтверждает, — приведший меня сюда, будто не замечая издевательств, продолжил в своей манере рассказывать дальше.
— Ну и где оно? — суровый мужчина под пятьдесят лет, не отходя от стола, протянул руку к Джошуа.
В этот момент я затылком почувствовала взволнованный выдох.
— Его порвал Филипп перед тем, как выгнать ее, — Джошуа неловко почесал затылок.
Отлично, это мой шанс.
На глазах всех присутствующих они увидели, как беспомощная девушка на инвалидной коляске с тихим хрипом расплакалась.
— П… пожалуйста… верните меня обратно… — мои глаза обливались водопадом слез. — Я не знаю, кто такая Виктория Омелова. Это не я. Меня зовут Елизавета Фролова Кианит. Я признаюсь, я тайком украла пригласительное из больницы, где лежит настоящая Виктория. Отпустите меня, пожалуйста. Я всегда мечтала попасть на такой бал, но впускать безродную инвалидку никто не хотел. Я каюсь! Каюсь во всем! От… отпустите меня! Прошу!
Кто бы мог подумать, но изображать отчаянный плач было физически больно. Горло у меня будто разрывалось от сотен острейших ножей, в груди сжималось все так, будто на меня сел слон и сдавливал каждую мышцу. Но роль было необходимо держать. Парни вроде совестливые, должны отпустить невинную девушку.
— Блять, Джошуа! — закричал тот старый хрен. Отлично. — Ты как всегда, тебе ничего нельзя доверить!
— Но это действительно Виктория Омелова! Филипп сам подтвердил! — взволнованный парень попытался перекинуть ответственность на своего сообщника.
Твою мать. Так, значит, эта клоунада была задумана изначально, а я попалась как наивная. Но как они узнали меня за маской? Неужели тот самый Филипп подходил к каждому и выпрашивал пригласительные? Что за пиздец.
— Ну так зови его сюда, сейчас же! — старик был не на шутку зол. Его голос отражался от стен многократно и эхом отдавался в ушах до боли.
Джошуа вылетел за дверь, и след его простыл вмиг после яркой оранжевой вспышки.
А что до меня — я держала роль ничего не подозревающей незнакомки. А пока делала вид, вспомнила про блокиратор на шее. Надо избавиться.
— Кх… т… тяжело дышать… — я сделала вид, что этот блокиратор давит на шею, и я задыхаюсь.
Кряхтение, слабое биение в конвульсиях, красное лицо заставили их думать, что я сейчас взаправду откину копыта.
— Снимите блокиратор, чего застыли?! — и без того взбешенный старик еще громче заорал на подопечных и силой вытолкнул одного из них.
Этот мужик упал прямо возле меня, столкнув кресло в сторону, впопыхах поднялся, держась за шаткую инвалидку, и достал маленький ключик. Пара оборотов в замочной скважине — и наконец шея избавилась от действия этого коварного прибора. Я почувствовала, как поток эвира прошелся по позвонкам вверх.
Я симулировала облегчение и глубокий вдох, будто выбралась из глубин моря.
— Спасибо. Спасибо!.. Я отдам, что у меня есть, только не убивайте! Я скажу, где видела настоящую Викторию, но отпустите меня домой, прошу! Я перестану воровать, избавлюсь от этой привычки…
— Молчи, — скомандовал старик.
Не хотела играть в рулетку, поэтому тут же замолчала, тихо хныкая себе под нос.
Он достал из кучи бумаг какой-то фотоснимок и сравнил с моим лицом. Ну, точнее, маской.
— Так, Йорик, сними с нее эту дряную маску, — скомандовал старик.
— Сейчас, — мужик, что снял с меня блокиратор, поддел пальцами и легким движением отцепил маску с лица.
Твою мать. Это нехорошо. Если у него мой фотоснимок, то он уже все понял. Старик внимательно пригляделся к моему лицу, было ощущение, что он смотрит мне прямо в душу и видит всю мою натуру, как на ладони.
— Ты на нее сильно похожа. Разве что шрамов на лице прибавилось, — констатировал он, указывая пальцем на щеки.
— А ведь действительно. Две капли воды, но немного отличаются.
— Не, вообще не похожи.
— Может, тебе тоже пора глаза проверить?
К рассуждению присоединились остальные присутствующие. Они тоже глядели на фотоснимок и сравнивали со мной.
— Тут только два варианта: ты настоящая Виктория и устроила тут сценку только ради того, чтобы сбежать… — старик выдержал паузу, подозрительно вглядываясь в мои глаза, но затем стал еще серьезнее. — Либо ты аксиновский шпион. Кто ты?
Твою мать. Мне будто дали выбор сунуть руку в один из ящиков, не говоря заранее, что в них находится. Ни один из исходов меня не радовал. Если притворюсь шпионом, не мал шанс моей ликвидации; если выберу истинную личность, просто так не отпустят.
— Аксин? — на меня в шоке уставился один из лакеев. — Если это так, то мы должны убить ее.
Я прекратила плакать — не имело смысла. Успокоившись, спросила: — Что меня ждет при встрече с заказчиком? Кто он?
— Не пытайся хитрить, отвечай на мой вопрос. — Его суровость казалась непробиваемой. Он показательно обнажил меч, висевший на поясе, и положил на стол. — И, может, наконец перестанешь хрипеть? Я еле слышу, что ты говоришь.
Блять. Признаваться в шпионстве — это точно суицид. Может, попробовать снова наебать? Звучит рискованно. У меня аж мурашки по спине прокатились до самого копчика от волнения. Любой косяк — и уже можно прощаться с жизнью.
— Хорошо. Не удалось мне притвориться ни незнакомкой, ни Викторией. Я Омелова, но не Виктория, а ее близняшка Кристина…
— Не неси ебучую чушь! — этот седой вскочил с места и врезал по столу так, что аж инвалидка задребезжала, а все на столе взмыло вверх. — Какая нахуй близняшка?! Ты кого наебать пытаешься?! Новых шрамов захотела?
Он тяжелыми шагами подошел ко мне и одной рукой приставил клинок к горлу, а другой схватил за подбородок.
— Если снова скажешь какую-то хуйню, то попрощайся с жизнью.
Блять. Не прокатило. Надо уже действовать решительно. Надо выбираться отсюда и сообщить об этом Дантесу.
Пока я думала, что делать, на пол упал фотоснимок. На нем была я… Кажется, начинаю вспоминать, как он был сделан. Мы с Хидэ ходили по магазинам и наткнулись на совершенно новый вид фотоаппаратов. Он делал снимки на пленку. И самый первый снимок Хидэ сделал со мной. Это было за месяц перед инцидентом в Сириусе. Ни у кого другого не могло быть этого снимка. А значит, их заказчик — Хидэ.
Я моментально вошла в зен. А так как этот старик напрямую касался меня, не составило труда по данной цепочке отправить ему ментальную атаку.
— А-А-А-А! — он тут же свалился на пол и прикрыл уши, меч упал мне на колени.
— Она в зене! — вскрикнул один и тоже вошел в зен. Еще три товарища тоже вошли в зен вслед за ним.
Сил не было никаких. Пусть я в зене, но подняться не смогла. Я всмотрелась в самого ближайшего и отправила ментальную атаку. Он свалился. Не теряя ни миллисекунды, я что есть силы бросила меч в остальных. Бросок оказался до стыда ужасен — полетел в них плоской стороной, и то задел только бедро самого крайнего.
Сука. Я еще раз кинула ментальную атаку в третьего и, коснувшись стены, использовала интернум — перешла в фазу. Так я наконец смогла хоть как-то преодолевать дистанцию.
Меня перенесло в противоположную сторону стены, которой я коснулась. Ноги не держали меня, я свалилась на пол. Это был темный деревянный коридор, еле освещаемый эденумовыми камнями. Но в зене этого вполне хватало, чтобы понимать, куда иду.
Не теряя времени, я, постоянно переходя в фазу, отдалялась от них. Они выскочили из комнаты.
— Вот эта светящаяся хуйня! Это она! — вскрикнул один из них и помчался за мной.
За один скачок в фазе я могла преодолеть максимум метра четыре. Учитывая, что между ними есть перезарядка в полсекунды, можно было догадаться, что скорость моя была не самой высокой по сравнению с остальными. Почти ничего не преодолела. Поэтому, когда самый первый почти поймал меня, я применила на нем ментальную атаку и, коснувшись стены, перенеслась в другую комнату.
— Куда она пропала?
— Ищем! Она должна быть тут!
— А что, если исчезла?
— Мозги твои исчезли! Ищи ее!
Я слышала, как они скопились прямиком за стеной, где была я, и начали спорить. Комната эта была очень темной. Здесь ничего не было, кроме небольших столов со стульями и парочки полок. Может, это их своего рода столовая? Но вопрос оставался тот же. Где я, блять?
Глаза наконец привыкли, и я заметила, что из окон бьет теплый свет. А в них виднелись приземистые дома. Мы в каком-то поселке, скорее всего, недалеко от поместья Клевер. В таком случае это либо поселок Кипа, либо Жикорья.
Я аккуратно, не издавая лишних звуков, подползла к окну. Наконец-то. Свобода.
Но слева я услышала чей-то голос.
— Что ты здесь делаешь?
Я моментально огляделась. И… О господи… Боже…
Нет… Нет!..
Красные, как рубин, глаза, в которых сияли черные, острые дыры.
Хидэ… Он передо мной. Нет… Прошу, только не снова!..
В глазах помутнело. Дыхание сбилось. Перед глазами возникли сцены пыток людей, дьявольское лицо Хидэ, как он избивал меня, пытки в Сириусе. В глазах начало темнеть, а красные точки становились ко мне все ближе.
Я не могла ничего ему сказать. Силы покидали меня. Зен исчез. Я начала задыхаться.
Дальше все было как в тумане. В очень темном и страшном. Очнулась я только спустя время, когда сидела на инвалидке, привязанная, а на шее висел блокиратор.
Хидэ. Он здесь. Он был передо мной. Зачем он там прятался?
Когда я взглянула вперед, увидела много кого. Тот старик, Джошуа и другие члены этой таинственной группировки.
И тут же из-за спины передо мной вышел человек. Высокий, одетый не как остальные, а как дворянин, но я знаю: у них другая осанка, другие манеры, даже выражение лица другое, он же просто напялил на себя подходящий костюм и зализал прическу. Но самое главное — его глаза. Они сияли рубином точно так же, как и глаза Хидэ, и в сердце екнуло так, что аж грудь сжалась.
— Странная ты девчонка: мы незнакомы, но пугаешься так, словно я Смерть во плоти. В столовой ты вовсе потеряла сознание. Я уж боялся, что умерла от шока.
Это был не он. Не Хидэ. Какое облегчение. Но, блять, не будь его там, я сумела бы сбежать. Я ему ничего не ответила.
— Так ты все же действительно Виктория Омелова, — старик сквозь суровое лицо выдавил ухмылку. — Ты оправдала рассказы нашего заказчика. Сильная, находчивая, противная. И описание способностей совпадает. Чуть не сбежала.
— Заказчик… — мой голос хрипел, как всегда, но в этот раз он звучал ужаснее, чем обычно. — Мы ведь все знаем, кто он такой, почему скрываете его имя?
— Если бы знали, как его зовут, дорогуша… — ответил старик. — Наши попытки разузнать не увенчались успехом, но есть у нас кое-какие предположения.
— Вы должны прекратить свою миссию. Иначе он сделает нечто ужасное, особенно с Карин.
— И потерять деньги и репутацию?! Ты, видимо, тупая, я полагаю?
— Тупой тут только вы, если вас деньги заботят больше, чем человеческие жизни. Вы хоть понимаете, кому решили услужить?
Они заинтересованно переглянулись, редкий шепот вдалеке затих, стало понятно, что всем интересно. Даже хмурый старик расслабил морщины. Это даже сбило меня с толку.
— Кому же? — подначил Джошуа.
— Аваддон.
Вокруг меня раздался гул удивленных голосов.
— Не может быть.
— Да ты пиздишь! Тебе не стыдно?
— Да откуда тебе знать Аваддона? Он же убивает всех, кто разгадает его личность!
Парни загалдели и заспорили друг с другом, но поднятая рука старика и его нежное «Тихо, блять!» тут же вернули тишину.
— Если ты не врешь, а мне кажется, что врешь, нам тем более не стоит кидать его. Нам же хуже будет.
Блять. Какая тупая! Ну очевидно же, что его боятся сильнее, чем готовы выступить против. Кто меня за язык тянул? Так, Викуся, спокойно. Пожалуйста, успокойся.
Нет. Нихуя не спокойно мне. Он уже здесь, может, уже даже планирует убить кого-то или выкрасть Карин. Хидэ на такое способен. Я не смогла сдержать уныние, подавленность. Хотелось плакать, но не могу позволить себе рядом с незнакомцами. Голос дрожал. Мне плевать, если никто не поверит в мое состояние. Я… я уже не знаю, что делать.
— Вы что совсем тупые? Остановите его. Любой ценой. Будут смерти и разруха. Как пример — я. Он довел меня до такого состояния, сделал инвалидом.
Не знаю, было ли им жалко меня или нет, я не смотрела на них, слышала, что они тихо перешептываются, но никто не спешил, как в прошлый раз, кричать.
— Ты же вроде воинственная и сильная, поговори с ним. Тем более, актерское мастерство имеется. Скоро он обязан прибыть.
После его слов меня окутала паника. Я попыталась вырваться из пут, но не могла. Конечно, дура.
— Что? Скоро? Нет. Не надо его сюда! Пожалуйста, спрячьте меня. Не хочу с ним видеться. Только не это, прошу!
Они отступили от меня на шаг назад. Было видно, что их шокировало то, как я резко отреагировала.
— А почему ты его так боишься? — спросил меня худощавый и в то же время добрый на вид мужчина в возрасте. Его глаза горели искренним сопереживанием.
— Он сделал из меня инвалида. Он монстр! Я доверилась ему, а он… — в памяти всплыло все, что он натворил со мной после освобождения из Сласти. И не только со мной…
— Тогда тебе надо увидеться с ним лично. Лицом к лицу. В душе твоей буря, и успокоить ее может только встреча с главным страхом.
Звучит красиво, но по-детски. Это реальная жизнь с реальными проблемами. Здесь не может быть сюжета про разговоры с главным гадом, где он неожиданно становится добрым. Такого не бывает!
— Нет, я отказываюсь.
Я увидела, как парни разочарованно на меня глядели. Да они поиздеваться надо мной решили.
— Виктория, — ко мне обратился их главный, — советую прислушаться к нему.
Душевный старик продолжил: — Мне двадцать три было. При конюшнях работал. Зашел не с той стороны — молодой, ловкий, думал, со мной такого не бывает. А кобыла понесла от страха на выход. И остальные за ней, — он говорил ровно, глядя мне в колени, как в огонь смотрят. — Топтали меня секунд пять. Двенадцать переломов. Обе ноги, таз, ребра, ключица. Год лечили. С тех пор я начал бояться лошадей, как бестий.
Я огляделась. Незнакомцы печально пялились в пол.
— Кости срослись, — сказал он. — Все срослось. А бояться лошадей не перестал.. Пятнадцать лет. Я улицей обходил, если где телега стоит. Запаха ихнего не выносил. Все ржали, — он усмехнулся собственному слову, коротко и без веселья. — Ну да. Ржали.
— К чему это все?
— К тому, что потом товарища моего за рекой прижали орлиные бестии. Поток реки был сильный и глубокий. Мост обрушили, а пересечь можно было только на коне. Больше никак. Конь стоит оседланный, недалеко. Все, что сделать надо, — сесть.
Он замолчал.
— И?
— И я стоял, — сказал он, — возле коня. Двадцать минут стоял и ногу в стремя поднять не мог. Двадцать. Ко мне уже успели приехать остальные товарищи и сами помчали на помощь. Но когда они вернулись, от друга, Йеркоши моего, осталось мало чего. Голову расклевали, руки и ноги оторвали, в животе огромная дыра: кишок, сердца, легких нет.
Некоторые успели пустить скупую слезу. Рассказчик еле сдерживался от рева.
— Я эти двадцать минут себе пятнадцать лет прощаю, — сказал он совсем тихо. — Не прощаются. Меня, девочка, не лошади покалечили. Кости срастаются. Меня покалечило, что я к страху своему не пошел, пока он мне по колено был. Дождался, пока по горло. — Он поднял глаза, и в них была надежда, горькая, но самая настоящая. — Тебе с ним говорить надо. С Аваддоном твоим. Самой. В глаза. Не через нас, не через охрану. Иначе он тебя до старости топтать будет — а его при этом даже в комнате не будет.
И замолчал. Стал ждать. Я видела, чего он ждет. Что я заплачу, что у меня разгладится лицо, и я скажу: спасибо, ты прав, теперь я поняла.
Он пятнадцать лет носил в себе эту историю, берег ее, как берегут инструмент, и вот наконец нашел, к чему приложить. Он был сейчас почти счастлив.
Я пожала плечами.
— Сочувствую, — сказала я. — Правда. Досталось тебе.
Он моргнул.
— Надеюсь, эта история тебе поможет.
Он был словно наивный мальчишка. Мне было жалко его расстраивать.
— Спасибо за совет. Как-нибудь он мне поможет. Но ты пойми, старик. Лошади — это одно, Аваддон — это совсем другое.
Я чувствовала эту давящую, осуждающую, презрительную атмосферу вокруг себя. Меня будто хотели убить и разорвать на части. Я уже знала, что у них на уме: «И это вся твоя благодарность?!», «Такие советы на дороге не валяются!», «Извинись перед ним! Ты хоть знаешь, что ему пришлось пережить?».
История печальная, безусловно. Мне действительно грустно и жалко его. Но вряд ли это как-то поможет с Хидэ. С ним ничего не поможет. Кроме чистки памяти. Уже проходила.
Я услышала, как в коридоре раздался чей-то крик и быстрый топот. Но это не звучало тревожно, скорее, будто у кого-то только что родился сын.
Незнакомец ворвался в помещение и заявил: — «Петух» собирается кукарекать! Всем в бальный зал! Надо готовиться!
После этих слов окружающие будто забыли обо мне и поспешили наружу, забирая листы бумаги, какое-то снаряжение и прочие штуки.
— Джошуа, пригляди за ней. Оставшимся сценарием займемся мы.
Тот официант, опешивший от такого исхода, принял приказ и сел рядышком со мной, пока остальные в суете забирали вещи и бежали в коридор.
— Что происходит? — спросила я этого молодого парня.
— «Петух» вот-вот собирается произнести главную речь. По сценарию кое-что готовится, но не бойся, тут не планируется переворот или покушение.
— «Петух»? — я удивилась и немного рассмеялась. — Вы так называете Дантеса?
— Это идея заказчика. Он потребовал так его называть, — Джошуа рассмеялся в ответ.
— Почему вы называете это сценарием?
— Сценарий придумал заказчик задолго до сегодняшнего дня. Вроде как за месяц.
— Да, обычно он заранее все планирует. А что за план, если не покушение?
— Подарок имениннице.
─── ❈ Карин ❈ ───
Я заметила, как в зале становилось все больше и больше людей. Блин, мне становилось как-то тесновато. И зачем отец пригласил столько людей? Я никого из них не знаю.
Еще через некоторое время я заметила отца, который отдавал приказы… агентам? Что они здесь забыли? Стоп. Он же прочел записку братика и все понял. Отец! Как ты можешь так против братика поступать?! Он особенный приглашенный! Мой! Личный! Будь моя воля, я всех отсюда выгнала бы, абсолютно всех! Кроме братика Хидэ.
Божечки, надеюсь, тебя не поймают, братик. Пообещай.
Когда отец закончил раздавать команды, по залу расположились агенты в зене, явно кого-то выискивая. Отец позвал всю нашу семью и встал на сцену перед огромной оравой незнакомцев.
— Добрый вечер, дорогие гости. Не обращайте внимания на наших бравых агентов, сегодня ведь особенный день, и я хочу, чтобы все чувствовали себя в безопасности, — начал отец. Его голос звучал приветствующе, будто он встречал старых друзей.
Мы стояли позади него, а сбоку сцены я заметила каких-то молодых парней, смотрящих в мою сторону. Нет, не на отца — именно на меня. Они что-то яро обсуждали и спорили. Ну да ладно. Я отвернулась.
— Для вас не секрет, что сегодня день рождения моей любимой и дорогой дочери. А может, для кого-то это все еще секрет, но тогда вы не умеете читать, ведь это было написано в пригласительном. Но если не умеете читать, то как вы сюда вообще попали? — шутка отца звучала максимально неловко для меня, но почему-то от зала раздался пронзительный хохот.
Хидэ в сто раз лучше шутит! Особенно его фирменная, про двух клоунов!
— Наконец-то моей дочери исполняется шестнадцать лет. Этот возраст, казалось бы, мелочь. Ну подумаешь, шестнадцать, будто мне самому не было столько. Но если вспомнить, какой путь мы преодолели за эти шестнадцать лет с Карин… это уже огромное число. Она выросла из вот такого маленького младенца в статную красавицу, которая, как мне кажется, может посоперничать с самой королевой. Что думаете?
Ответ от зала прозвучал положительный. Пошли хлопки. Все поддерживали отца. Я устала слушать его нудную речь. Уши завяли.
Позади меня оказалась мама. Она взялась за мои плечи и принялась массировать.
— Расслабься, алмазик, скоро все закончится. Представь, что ты сейчас со старшим братом и вы весело играете вместе на заднем дворе, — ее голос был нежным, а массаж блаженным.
Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и представила, как мы с братом веселимся и деремся. Задний двор. Ива. Трава колется через платье, а мне плевать, потому что…
— Шестнадцать — красивое число! И поэтому в этот самый момент я хочу представить подарок для моей любимой дочери! Я потратил годы на отбор, сделал все, чтобы моя дочь в будущем была счастлива. Поприветствуйте их!
Я выпала в реальность и впопыхах огляделась. Что за подарок? Будет целых шестнадцать подарков? А среди них будет рапира?
Отец подозвал меня, и я подошла. Перед сценой, в трех метрах от нас, выстроились шестнадцать человек. Те самые парни из угла. Каждый с идеальной грацией опустился на одно колено, глядя на меня.
Только не говорите, что мне придется выбирать кого-то из них…
— Мой подарок для дочери — это будущий суженый! Она сама вольна выбрать себе спутника из присутствующих господ. Каждый из них из знатного рода и — основа будущего Виолины.
…
Я ведь…
Мне…
О Фемида.
За что?
Я стояла как вкопанная, глядя на эти накрахмаленные лица. Шестнадцать штук. По одному на каждый мой год. Он потратил годы, он сам сказал — годы. На это. Пока я загадывала рапиру.
А потом среди лиц я нашла одно знакомое. Того самого. Который приставал ко мне два года назад.
Он стоял на одном колене и улыбался мне. В первом ряду. Отобранный. Одобренный. Идеальный.
Что это за хрень?! Какого черта?!
Отец взялся за мои плечи — с того же места, где только что были мамины руки, только у мамы они грели, а эти давили, — и прошептал на ушко:
— Давай же, выбирай любого понравившегося. Ты же у меня послушная умница.
Послушная умница. Вот и вся я, целиком, в двух словах. Не «смелая». Не «сильная». Не «моя Карин». Послушная умница.
Нет. Я никого не выберу. Что может быть хуже? Почему отец такой? Почему ему так нравится портить мою жизнь? С меня хватит.
— Никого… — промямлила я. Это было настолько тихо и позорно, что он даже не услышал.
— Кого выбрала? — переспросил он.
— Никого, — сказала громче.
— Подумай внимательнее, приглядись к каждому. Ты каждого должна знать, мы ведь уже знакомились с ними. Что думаешь насчет Шейлора? Он окончил военное училище и собирается идти по стопам отца, в Министерство Военной Политики.
О Фемида. Я ведь не желаю ни с кем из них не то что заводить семью — банально дружить. Почему он решил, что мне кто-то из них должен нравиться? Он спросил мое мнение?
Я стояла. Зал смотрел. Шестнадцать колен упирались в паркет, и с каждой секундой тишина делалась гуще, и я чувствовала, как она наваливается мне на плечи и давит вниз, туда же, куда всегда, — в реверанс, в опущенные глазки, в «иду, папочка».
Неужели мне все равно придется сейчас сделать выбор? Не хочу. Но что мне остается? Как на моем месте поступил бы братик?
Он бы просто не оказался на моем месте.
Надо было сбежать еще тогда. Какая я трусливая дура.
— Выбирай быстрее, гости ждут.
Слезы так и наворачивались. Все в этом мире идет против меня! Даже братика нигде нет! Он же обещал прийти. Где ты? Выйди уже наконец. Появись и выкради меня! Прошу!
И тут вперед вышел один из этих прилизанных парней. Уважительно поклонился и достал из-за пояса шкатулку и небольшой цветок седоцвета.
Это и есть братик? Он все время был тут, под маскировкой?
— Прошу меня простить, госпожа Карин. Вам от меня и особенного человека небольшой подарок. Пожалуйста, примите его.
Я подбежала. И пока тянулась к шкатулке, зал охнул, а вокруг остальных пятнадцати сгустилась завидущая и зловещая аура.
Седоцвет. О нем знает только Хидэ.
На моем лице расцвела улыбка. И зал охнул еще раз.
В шкатулке лежала записка со знакомым почерком и шелковая тряпочка, под которой что-то пряталось.
«С днем рождения, дорогая сестричка. Если ты читаешь эту записку, значит, я жду тебя на башне Ниша. Буду там до самого утра. Прими мой скромный подарок и расправь крылья».
Когда же я отдернула платок, радужный свет ударил мне прямо по глазам.
Прищурившись, я не поверила себе. Вслед за мной по залу прокатилась волна бурных обсуждений.
В шкатулке находился эденум. Размером с мой кулак. Чистый, неограненный, с силой внутри. Я взяла его и почувствовала, как от него по всей руке волнами разбегаются мурашки. Держать его было даже немного щекотно.
— Он подарил ей эденум?
— Откуда он его достал? Не посадят ли его за это?
— Она же сейчас станет эвирдитом!
Зал не утихал. Хочу впитать эту силу.
— Что он тебе подарил? — отец заглянул мне через плечо.
— Там ничего нет, — я попыталась положить камень обратно и захлопнуть шкатулку. Но он все заметил.
— Эденум? — он завис на секунду. — Отдай, — отец насупил брови и протянул руку.
— Отец, прошу. Не надо. Это ведь подарок! — я отмахнулась, отворачивая от него самое дорогое.
— Мы же уже столько раз говорили на эту тему. Тебе нельзя становиться эвирдитом. Ты для этого не годишься.
— Но отец, прошу! Я докажу, что достойна!
Он тянулся и извивался — при трех сотнях гостей, при шестнадцати женихах, глава департамента Ликвидации выдирал из рук собственной дочери ее подарок, и никто, ни один человек в зале не видел в этом ничего, кроме семейной сценки. Я была гибче. Я была быстрее. Я месяцами тренировалась на рассвете, пока все спали, — и вот, пригодилось, только не против приставал, а против родного отца. Слезы текли как из водопада и мешали сконцентрироваться.
Это стало большой ошибкой. Дурацкие слезы!
— Нет! Тебе нельзя! — он мизинцем зацепил крючок шкатулки, и та распахнулась полностью, вывалив все содержимое на пол.
Я рванулась перехватить, но камень поскакал прямиком к нему. Он успел. Он отобрал у меня эденум.
— Карин, сколько раз тебе говорить: тебе быть эвирдитом не положено! Это не твое дело!
Пускай эти слова звучали не впервые, но именно сейчас от них было больнее всего.
— Кристиан должен стать эвирдитом, а не ты, Карин. Это его ответственность!
Вот оно.
Не «я боюсь за тебя». Не «это опасно». Не «я люблю тебя». Кристиан — должен. А я — не положено. Шестнадцать лет я старалась, гнулась, надевала его платья и его каблуки, улыбалась его гостям, разучивала его реверансы, шестнадцать лет я платила вперед и ждала, что однажды он расплатится хоть чем-нибудь, хоть словечком, — и вот его ответ, при всех, с эденумом в кулаке: не положено. У Кристиана — ответственность. У меня — женихи.
Внутри что-то щелкнуло. Тихо-тихо. Как крючок шкатулки.
— Я подобрал для тебя идеальных молодых парней, лучше нигде не найти. Выбери одного и забудь про свои глупости.
…
Зал затих.
— Отдай, — мой голос снова прозвучал тихо. Но на этот раз не как у мямли.
— Нет.
— Повторяю: отдай! — голос раздался на весь зал. Громко. С характером. Я сама его не узнала — и мне понравилось.
— Ты как с отцом разговариваешь?
— Это мое!
И я кинулась на него.
Пока он стоял с эденумом в руках, я резким выпадом сократила дистанцию, ведущей ногой зацепила его голень, схватилась за одежду и провернулась так, что он, ничего не поняв, уже лежал на полу животом вверх, а я стояла над ним с эденумом в руке.
Спасибо, братик.
Не теряя ни секунды, я стиснула камень обеими руками и потянула из него все.
Из ладоней по телу хлынуло тепло, в глазах поплыло, по коже покатился нескончаемый поток мурашек и электрических искр. Мир стал цветастым — настолько, что проявились новые, совершенно незнакомые оттенки; время то замедлялось, то ускорялось; слух будто начал улавливать писк мух за окном; зрение обострилось так, что я без труда прочла бейджик на груди лакея в конце зала, а ноги ловили мельчайшую дрожь, которую создавали гости; в голове будто щелкнуло озарение, и я осознала свои способности — обе, сразу, как будто всегда знала.
Тепло ушло. Мурашки пропали.
Я посмотрела на камень. Он погас. Теперь это был простой кусок алмаза. Я спрятала его в карман. Да, в моем платье есть карманы.
Я… я стала эвирдитом… божечки. Я не верю.
— Карин, что ты наделала? — я никогда прежде не видела отца таким суровым и злым. Он тоже вошел в зен.
Он начал сокращать дистанцию. Я медленно отходила. Но он резко кинулся и схватил меня за запястье.
— Ай! Пусти! Отец, мне больно! — я пыталась вырваться, но все было тщетно. Я стала эвирдитом — и это не помогло.
— Ты достаточно испытала мое терпение, Карин. Ты наказана! — он потащил меня назад. За кулисы.
Наказана. Конечно. В свой день рождения, на глазах у трехсот гостей, за то, что взяла подаренное. Сейчас меня уведут за кулисы, и завтра все будет как всегда: запертые ворота, вышивка, извинения перед женихами.
Стоп.
Я же эвирдит. У меня есть способности. Раз уж он меня держит — ему не отвертеться от моего аутвардума.
Замри!
Я послала сигнал прямо через руку, и отец застыл. Как статуя. Он даже моргнуть не мог.
Эффект держится секунд пять. Времени очень мало!
Приложив немного усилий, я отогнула его пальцы — один за другим, по одному, эти сильные, ухоженные пальцы, которые держали меня столько, сколько я себя помню, — и освободила кисть. На запястье осталось красное кольцо. Оно неприятно зудело.
Я отошла назад, оглядываясь. Толпа молча взирала на нас. Боялись что-либо сказать.
А я наконец почувствовала в себе силу. Будто отрастила крылья.
Точно. Братик. Он ждет меня. В Диадеме.
К этому моменту отец выбрался из моего аутвардума.
— Как ты посмела использовать не мне силу? Решила перечить своему отцу?! А?! Простым наказанием не отделаешься, Карин!
Я начала отходить. Громко. Спеша. В суете.
Он погнался за мной.
— Чего стоите, остолопы? Ловите ее! — рявкнул он агентам обороны, и те, войдя в зен, посмотрели на меня.
Вот блин! Вляпалась! Пора использовать интернум.
Я отдала мысленную команду — и вокруг стало чуть темнее, тусклее, будто из мира выкрутили цвета.
— Куда она пропала? — отец остановился прямо передо мной. Он размашисто зашарил руками, пытаясь поймать меня, но я ловко увернулась. Мои шаги не оставляли ни следов на ковре, ни звука на кафеле.
Странное чувство. Другие эвирдиты тоже не могли меня ни увидеть, ни учуять, ни услышать.
Я на цыпочках пробиралась к выходу и случайно врезалась в гостя. Это заметили все — в том числе отец с агентами — и помчали к нам.
Значит, прикосновения засчитываются. Нельзя терять время! Пора сматываться с этого тупого и безвкусного праздника.
Они не успели. Я уже выбежала наружу.
Вечерний бриз ударил в лицо на скорости — свежий, холодный. Я всегда дышала им из окна. С балкона. Из кареты. А он, оказывается, вот какой, если бежать сквозь него самой: он сопротивляется, он треплет волосы, он живой.
Я помчала к воротам.
Вот они. Закрытые. Высокие. Металлические. Я знала их наизусть — каждый завиток кованого узора, каждый прут. Красивые ворота.
Я не стала их открывать.
Стоя на месте, я прыгнула так высоко, как никогда прежде, — и в верхней точке я сомкнула тело в тугой ком и провернулась. Небо и земля поменялись местами и вернулись обратно, ровно один раз, ровно как надо, и носки коснулись земли уже по ту сторону — мягко, без единого лишнего звука.
Я приземлилась сама.
Постояла секунду. Подождала чего-то — сама не знаю чего. Получилось. Рассчитала. Идеальное сальто.
Я оглянулась — сквозь прутья, с той стороны. Поместье сияло всеми окнами, красивое, теплое, золотое. Отец орал агентам, и те рыскали по двору, и все это было теперь далеко-далеко, как за стеклом.
Пора бежать.
Братик, я скоро. Жди.
─── ❈ ───
В бальном зале суета вскипела и не думала оседать. Дантес, сам в зене, метался между агентами, крича приказы, — Адамант, привыкший находить кого угодно где угодно, не мог найти собственную дочь в собственном доме. Она исчезла, и от этой мысли внутри у него все стягивалось в ледяной узел.
У сцены, на паркете, валялась опрокинутая шкатулка. А рядом — записка.
Он поднял ее. Знакомый почерк — тот самый, от которого у него уже второй день холодело в затылке.
— «Башня Ниша»… — продиктовал он вслух.
— Дорогой, спокойно, тут гости, — к нему подошла взволнованная Мирай.
Но седоволосый мужчина проигнорировал жену и поспешил к выходу, на ходу сжимая записку в кулаке. Башня Ниша. Восточная часть внешнего кольца Диадемы.
— Господин Дантес, у меня важное сообщение! — наперерез бросился верный Кеннет.
— Мне сейчас не до тебя, Кеннет! У меня дочь пропала! Буквально испарилась! — разъяренный отец оттолкнул помощника, не сбавляя шага.
— Звонили из тюрьмы. Есть ответ по вашему запросу о заключенном.
Дантес замер.
Зал продолжал гудеть, где-то звенела посуда, кто-то из гостей нервно смеялся, — а он стоял посреди всего этого и не слышал ничего, кроме следующей фразы, которая еще не прозвучала.
— Они сказали, что заключенный на месте. Он никуда не пропадал. Проверили лично, в камере. Спит.
Спит.
Записка — его почерком. Седоцвет, о котором не знает никто. Эденум, который невозможно достать. Все это здесь, в зале, сегодня, — а он спит в камере за тремя контурами охраны.
Дантес медленно разжал кулак и посмотрел на смятую записку так, будто она могла укусить.
— Портал, — сказал он тихо. Потом громче, на весь зал: — Портального агента ко мне! Живо!
***
Карин в зене неслась на всех парах по крышам, глотая встречный ветер, свободу и предвкушение — все разом, взахлеб.
Она рисовала себе, как встретит брата: кинется в объятия, крикнет огромное спасибо, зароется лицом в его одежду, а он скажет что-нибудь колючее и погладит по макушке, неловко, как умеет только он. От одной мысли ее бросало в торжественный визг счастья.
За ней то и дело увязывалась погоня — агенты замечали силуэт на крышах, — но она мигом уходила в пелену невидимости и продолжала бег к точке назначения.
Вскоре на горизонте выросла та самая античная башня. Темная, почти сливающаяся с черным небом; лишь прожекторы снизу выхватывали ее основание, так что опознать ее было нетрудно.
Добравшись, Карин запрыгнула в одно из окошек и потопала по ступенькам до самого верха. И вот — дверь, ведущая на крышу. Она преодолела весь этот путь ради того, что ждало за ней.
Дверь отворилась.
За ней распахнулся великолепный ночной город — россыпь огней до самого горизонта.
И никого.
Пусто.
— Может, он в туалет отошел? — вслух предположила девушка и уселась у края, любуясь видами.
Прошло три минуты. Пять. Десять.
Никого.
Терпение у юной девушки таяло, как и надежда, а вместе с ними таял и зен. Она продержалась в нем без перерыва весь вечер, да еще щедро тратилась на интернум — и теперь запасы внутри иссякли. К горлу подкатила легкая тошнота, и Карин сползла по стенке, обхватив колени.
— Он придет. Он написал «до самого утра». До утра еще далеко.
Вскоре на крыше действительно кто-то появился.
— Можете не ждать его, — произнес голос, спокойный и ровный, как расписание.
Карин вскочила и вгляделась.
Немолодой мужчина. Скорее старый. Широкий, с мягким, незапоминающимся лицом. Почему-то — в костюме персонала с ее мероприятия.
— Почему? Кто вы?
Она настороженно оглядела его с головы до ног, готовясь к возможной атаке.
— Я исполнитель, — он слегка поклонился, безупречно, как кланяется вышколенная прислуга. — Сегодня заказчик не соизволил присутствовать, поэтому исполнять сценарий пришлось нам. Мы полагали, он появится хотя бы здесь, в конечной точке. Но раз его нет и здесь — ждать более не имеет смысла. Направляйтесь домой, молодая госпожа. И примите мои искренние поздравления с днем рождения.
— Что вы имеете в виду? Где мой братик? Где братик Хи…
Она не успела договорить — там, где стоял старик, уже никого не было.
А за ее спиной в ту же минуту вспорол воздух портал. Из него вышел отец. За ним — агенты, много, Кеннет, мама.
Агенты рассыпались по крыше и башне, осматривая каждый угол на наличие Аваддона. Никого, кроме Карин.
— Все чисто, — доложил один из них Дантесу.
Тот на всякий случай огляделся сам. И правда — никого.
Дантес заметил дочь и подошел вплотную. Мирай опередила его — кинулась и обняла любимую дочку.
— У тебя серьезные проблемы, Карин. Твое счастье, что здесь никого нет, — отец и не собирался снижать градус суровости.
— Дорогой, ну хватит, — жена попыталась остудить его.
Карин высвободилась из маминых рук.
— Отец, где братик Хидэ? Он должен был быть здесь, но я знаю — из-за тебя его здесь нет! Я требую ответ!
Дантес смотрел на дочь — на растрепанную, зареванную, дрожащую от усталости девочку, которая сегодня уронила его на глазах у трехсот гостей, — и понимал, что прятать правду больше нет смысла. Хотя бы от нее. Ей это даже пойдет на пользу.
— Хидэ в тюрьме.
— Что?! Он же ничего плохого не сделал! Ты врешь!
— К сожалению, он не врет, — с долей печали подтвердила мать.
— Он сейчас в тюрьме за совершенные ужасные преступления. Больше ты его не увидишь, так что чем раньше забудешь о нем, тем лучше для тебя же. Идем домой.
Дантес потянулся к кисти дочери — привычным жестом, тем самым, тысячекратным, — но пальцы сомкнулись на пустоте. Она увернулась.
— Нет! Ты врешь! Ты всегда врешь! Братик не мог сесть! Ты специально отправил его на задание за границу! Тебе плевать на нас с братиком! Ненавижу! Ненавижу тебя!
Слезы прорвались, и она не стала их держать. Вся вселенная будто сговорилась устроить ей персональный апокалипсис — в день рождения, на вершине башни, где должен был ждать самый родной человек, а ждала только правда, одна другой хуже.
Девушка развернулась и пошла вниз по лестнице. Не побежала — пошла. И от этого ее уход выглядел страшнее любого бегства.
— Карин, вернись! — Дантес рванулся следом, но на его локоть легла рука Мирай.
— Дантес, хватит. Ты и так достаточно надавил. Побежишь за ней сейчас — и она сохранит эту ненависть на всю оставшуюся жизнь.
Дантес застыл на первой ступени. Все в нем — отец, Адамант, глава департамента — требовало догнать, схватить, вернуть, запереть, уберечь. Но он доверял супруге. Доверял больше, чем себе, и сегодняшний вечер лишний раз доказал, что себе доверять не стоит.
— Я оставлю ей охрану.
— Не стоит. Она сама способна о себе позаботиться.
— Мирай, она слабая, хрупкая девочка, она одна, ночью, в городе, где…
— Хрупкая девочка, — ровно сказала Мирай, — ростом полтора метра, сегодня на глазах у всей знати Виолины уложила на лопатки взрослого мужчину. Я стояла рядом, дорогой. Я видела твое лицо.
Дантес открыл рот. Закрыл.
Сдал позицию — вторую за минуту, а если по-честному, то далеко не вторую за вечер, — и с глубоким, тяжелым поражением шагнул обратно в портал.
***
Больница. Ночь здесь всегда тихая и смирная — из тех ночей, что пахнут микстурой и остывшим чаем. Медсестры сидели в каморке для персонала и за едой обсуждали всякое. Главной темой, разумеется, была сегодняшняя пропажа одной из пациенток.
— Вот вы смеетесь, а я вам говорю: когда я днем искала доктора Залиффа во дворе, то своими глазами видела, как какой-то мужчина перекидывал инвалидную коляску через забор. Представьте себе картину. Я, конечно, побежала спросить, что это он творит, а из кустов, из-за забора, на меня глядят светящиеся глаза. И тут в голове у меня как закричит! Истошно! Я упала. А когда крик затих — никого. Ни мужчины, ни коляски, ни глаз.
— Тереза, ну сколько можно, — вторая медсестра невозмутимо помешала чай. — В прошлом месяце у тебя привидение в прачечной белье пересчитывало.
— И пересчитывало!
В этот момент в конце коридора, за дверью одной из палат, что-то беззвучно полыхнуло оранжевым — щель под дверью на мгновение вспыхнула, как от молнии.
Медсестры замолчали. Переглянулись.
— Лампочка перегорела, — сказала вторая.
— Лампочка, — согласилась Тереза, которой на сегодня хватило.
И они вернулись к чаю.
А в палате, где еще утром лежала Виктория, оранжевое свечение погасло, и посреди комнаты обнаружилась сама Виктория — в инвалидном кресле, а позади, держась за рукоятки, стоял Джошуа.
— Эта палата, ведь так? — парень огляделся.
— Да, все так. Большое спасибо, — Виктория облегченно выдохнула.
Знакомый потолок, знакомая койка.
— А почему не домой? — Джошуа покатил ее к кровати. — Там же твой будущий супруг. Волнуется, поди, места себе не находит.
Виктория опустила взгляд. На лице не читалось ничего, кроме усталого разочарования.
— Не хочу. Мне здесь будет лучше.
Слова вышли сами — раньше, чем она успела их взвесить. И, уже произнеся, она поняла, что это правда. Она вдруг подумала про девчонку, которой сегодня шестнадцать.
— А, я понял! — Джошуа тем временем поднял ее с кресла и уложил на кровать, попутно поправляя постель с неожиданной для бандита сноровкой. — У тебя ужасный жених. Точно. На его месте я бы никогда не поступил так со своей невест…
— Даже не пытайся, — отмахнулась Виктория, перебив его.
Джошуа печально вздохнул. Раскусила.
— Спасибо за помощь. Можешь идти.
— Госпожа Виктория, — он вмиг преобразился: выпрямился, одернул жилет и отвесил поясной поклон вышколенного, высокопочтенного слуги. — Организация «Аделар» приносит свои глубочайшие извинения за причиненные неудобства и ущерб. Вы стали жертвой обстоятельств, за что мы искренне приносим прощения. Обычно от свидетелей мы избавляемся, однако, ваши тесные связи с главой департамента Ликвидации и самим Аваддоном кардинально меняют ситуацию. Вы ценный актив.
— Джошуа, просто скажи, что испугались, вот и все.
Виктория моментально прочла непутевого парня и ухмыльнулась. Парень, озадаченный столь проницательной девушкой на несколько мгновений онемел, но вскоре вернул манеры джентльмена.
— Ваши глаза видят столь же глубоко и ясно как Адамантовы. Однако, наша организация надеется на ваше понимание и доброту. Давайте, мы останемся далеко в тени от глаз НЗК.
Виктория томно взглянула в окно — кромешная тьма.
— Главное, что никаких смертей не произошло, этого достаточно. Считайте вас там и не было.
— От лица всего Аделара, благодарю вас, госпожа Виктория, — парень поклонился на колено и размашисто приложил руку к сердцу. — На этом я вынужден откланяться. Всего доброго.
Не успела она и слова вставить, как парня окутало оранжевое свечение зена — и он растворился прямо у нее на глазах.
Виктория осталась одна и просто пялилась на потолке в одну точку.
«Аделар».
Она прокрутили название в голове еще раз.
Аделар.
Виктория вздохнула. Не снимая платья, смотря в потолок, зам
кнула глаза.