Обычный вторник
Глава 1 из 17
Настройки чтения
18px
1.8
1

Обычный вторник

Глава 1

Обычный вторник

Глава 1. Обычный вторник

Будильник сработал в шесть сорок, но Су-Хёк не спал уже минут двадцать. Он лежал на боку, глядя в темноту потолка, и слушал, как за стеной ворочается отец — тот всегда просыпался раньше и потом лежал так же, без сна, пока не наступало время вставать. Странная семейная привычка: не спать, но и не подниматься.

Он выключил будильник до того, как тот успел доиграть первую фразу мелодии, и сел на край кровати. Комната была маленькой — три шага от кровати до стола, ещё два до двери. Плакат корейской баскетбольной команды, который он повесил ещё в старшей школе, отклеился с одного угла и теперь свисал, как будто устал держаться.

На столе лежал телефон. Экран показывал двенадцать непрочитанных сообщений в чате курса — готовились к экзамену по трудоустройству, все как обычно паниковали за неделю до дедлайна подачи резюме. Су-Хёк не открыл чат. Вместо этого он зашёл в приложение банка, посмотрел на баланс, тут же закрыл его. Число не изменилось со вчерашнего дня, но привычка проверять была сильнее логики.

— Ты встал уже? — голос матери из кухни, глухой сквозь дверь.

— Встал.

— Автобус в семь пятнадцать, не в семь двадцать, забыл?

— Помню.

Он не помнил. Но переспрашивать не стал — не потому что было стыдно, а потому что любой лишний разговор в это время суток отнимал энергию, которой и так было мало.

***

Завтрак — рис, кимчи, яйцо всмятку, которое мать делала уже пятнадцать лет одинаково, будто отмеряла время не по календарю, а по консистенции желтка. Отец сидел напротив, читал что-то в телефоне, хмурился.

— Опять эти врата, — сказал он, не поднимая глаз. — В Пусане открылось третье за неделю. Правительство говорит — под контролем, но по факту оцепили два квартала.

— Пап, это далеко от нас, — сказала мать, не отрываясь от готовки.

— Далеко, пока не рядом.

Су-Хёк слушал вполуха. Про врата говорили уже полгода — сначала в новостях как о курьёзе, потом как о происшествии, теперь как о постоянной части сводки, наравне с погодой и курсом доллара. Где-то в мире, в местах, которые называли «точками нестабильности», появлялись структуры, похожие на арки или проёмы, из которых иногда что-то выходило. Существа. Не всегда живые в привычном смысле. Правительство создало отдельное агентство, набирало людей — так называемых «пробуждённых», которые почему-то могли видеть на этих существах какие-то цифры, полосы, будто интерфейс игры наложился на реальность. Су-Хёк видел ролики в интернете — трясущаяся камера, крик, красная полоса над головой существа, подписанная как «HP». Выглядело нелепо. Он и относился к этому как к нелепости, потому что так было проще жить.

— Тебе не интересно? — спросил отец, наконец подняв глаза.

— Интересно. Просто это не моя проблема сегодня. Моя проблема сегодня — резюме и то, что Хан Джи-Ын спросит, готов ли я к собеседованию, а я не готов.

Отец издал короткий смешок, в котором не было ни капли веселья.

— Хорошо, что у тебя есть проблемы попроще.

Фраза прозвучала не как насмешка — как усталость человека, который сам когда-то тоже думал, что у него простые проблемы, а потом появились сложные, и он не заметил границы.

***

В автобусе было тесно. Су-Хёк стоял, держась за поручень, и смотрел в окно на серое утро Сеула — обычное, дымчатое, без намёка на то, что где-то в этом городе есть трещины в структуре реальности. Рядом мужчина средних лет громко разговаривал по телефону:

— Да не про Пусан я, у нас тут, у нас в Кангнаме слух прошёл, что рядом с торговым центром сканеры зафиксировали аномалию. Не знаю, что это значит, я не физик. Просто говорю — если завтра там что-то откроется, я не удивлюсь.

Кто-то фыркнул с соседнего сиденья:

— Каждую неделю кто-то не удивляется. Аномалии эти как погода теперь — все говорят, никто зонт не берёт.

Су-Хёк невольно улыбнулся этой фразе. Хорошая метафора. Он достал телефон, чтобы записать её — привычка, оставшаяся ещё с тех пор, когда он думал, что будет писать. Не романы, ничего такого амбициозного — просто заметки, наблюдения. Потом эта привычка стала бессмысленной, потому что записывать было некуда, а мечта писать растворилась где-то между третьим курсом и первым отказом от работодателя.

Заметку он всё равно сохранил. По привычке.

***

Университет встретил его привычным шумом холла — гул голосов, звук кофемашины в углу, объявления о наборе на стажировки, наклеенные поверх старых объявлений о наборе на стажировки. Хан Джи-Ын уже сидела за их обычным столом у окна, разложив перед собой три листа бумаги, исписанных мелким почерком.

— Ты опоздал на семь минут, — сказала она, не отрываясь от бумаг.

— Автобус.

— Автобус всегда одинаковый, значит, это не автобус, а ты.

Он сел напротив, не споря — спорить с Джи-Ын было бессмысленным занятием, она всегда была права по мелочам, и это раздражало ровно настолько, насколько было полезно.

— Ну что там, — сказал он, кивая на листы. — Опять список вопросов, которые нам зададут и на которые у нас нет нормальных ответов?

— Список вопросов, на которые у тебя нет ответов, потому что ты не готовился. У меня ответы есть.

— Поделишься?

— Нет. Готовься сам, я не собираюсь тащить тебя на закорках до собеседования, а потом ещё и на работу.

В её голосе не было злости — было что-то похожее на разочарование, аккуратно упакованное в сарказм, чтобы не выглядело как забота. Су-Хёк знал этот тон. Они дружили с первого курса, и за четыре года он научился слышать за иронией то, что она не говорила прямо.

— Джи-Ын.

— Что.

— Спасибо, что вообще напоминаешь мне, что дедлайны существуют.

Она подняла взгляд — впервые за разговор — и на секунду её лицо стало серьёзным, без привычной защитной насмешки.

— Ты бы вспомнил и без меня. Просто позже.

— Может, и не вспомнил бы.

— Вспомнил бы. Ты не такой безнадёжный, каким себя изображаешь. Это удобная поза, но она не бесплатная.

Он не нашёл, что ответить. Не потому что она была неправа, а потому что была права настолько точно, что спорить означало бы подтверждать её правоту ещё сильнее.

Джи-Ын, будто почувствовав, что разговор зашёл дальше, чем предполагала лёгкость обеденного перерыва, вернулась к своим листам, но через секунду добавила, уже без иронии:

— Ты знаешь, почему я на тебя злюсь из-за этих дедлайнов? Не потому что мне жалко тратить время на напоминания.

— А почему?

— Потому что ты способный. Не в смысле «у тебя есть потенциал», это фраза для утешительных призов. А в смысле — ты видишь вещи, которые другие не видят. Тот отчёт по социологии, который ты написал в прошлом семестре — препод два раза перечитывал, думал, ты списал откуда-то. А ты просто взял и подумал сам, своей головой, о том, о чём никто в группе даже не заикнулся.

— И что?

— И то, что мне обидно смотреть, как ты используешь эту голову только для того, чтобы придумывать причины, почему не стоит стараться. Это как иметь хороший инструмент и точить им карандаши.

Су-Хёк молчал. В словах Джи-Ын не было ничего нового — он слышал похожее и от матери, в других формулировках, и один раз от преподавателя, который вызвал его после пары специально, чтобы сказать почти то же самое. Но от Джи-Ын это звучало иначе, потому что она никогда не говорила комплиментов просто так, из вежливости. Если она хвалила — значит, действительно так думала, а если ругала — тоже действительно так думала. С ней невозможно было спрятаться за привычным «ну ты просто добрая, преувеличиваешь».

— Ты драматизируешь, — сказал он наконец, слабо.

— Я констатирую. Драматизировать — это когда я скажу, что ты потратишь жизнь впустую. Я так не говорю. Я говорю, что сегодня, конкретно сегодня, ты не подготовился к разговору, который важен для тебя самого больше, чем для меня. Вот и всё. Дальше делай что хочешь.

Она вернулась к своим записям, а он сидел ещё минуту, глядя на её склонённую голову, на то, как она машинально накручивает прядь волос на палец, когда сосредоточена — привычка, которую он подмечал за четыре года дружбы, но никогда не озвучивал вслух, потому что боялся, что это прозвучит как нечто большее, чем просто наблюдение.

***

Разговор со стажировочным координатором в тот день прошёл плохо — не катастрофически, но достаточно плохо, чтобы Су-Хёк вышел из кабинета с ощущением, будто ему в очередной раз указали на место, о существовании которого он и так знал. Координатор, женщина лет сорока с уставшим, но не недобрым лицом, сказала прямо:

— У вас неплохие оценки, но резюме читается так, будто вы сами не уверены, что хотите на эту позицию. А если вы не уверены, зачем компании быть уверенной в вас?

— Я уверен, — сказал он, хотя даже для себя эта фраза прозвучала неубедительно.

— Хорошо. Тогда перепишите резюме так, чтобы это было видно не только вам.

Он вышел из здания факультета в четыре часа дня. Небо начинало темнеть раньше обычного — то ли из-за облаков, то ли просто из-за того, что осень брала своё. Он шёл к автобусной остановке, когда телефон завибрировал — сообщение от отца.

«Не езжай через Кангнам, там оцепление. Врата открылись у торгового центра, о котором писали. Давай в объезд.»

Су-Хёк остановился посреди тротуара. Люди обходили его, кто-то тихо выругался, задев плечом. Он перечитал сообщение дважды.

Значит, мужчина в автобусе утром был прав. Значит, метафора про погоду и зонт была куда точнее, чем казалась.

Он не почувствовал страха — во всяком случае, не сразу. Скорее странное, почти неуместное любопытство, смешанное с раздражением из-за того, что теперь придётся ехать домой на сорок минут дольше. Мысль о том, что где-то в трёх станциях метро от него сейчас происходит нечто, способное изменить структуру мира, казалась абстрактной — такой же абстрактной, как новости о войне в далёкой стране: реальной, но не своей.

Он написал отцу: «Понял, поеду в объезд», — убрал телефон в карман и пошёл к другой остановке.

***

По пути домой он всё же не удержался и открыл новостное приложение. Заголовки шли один за другим: «Врата 4 уровня в Кангнаме — эвакуация квартала», «Агентство пробуждённых направило команду», «Свидетели сообщают о существе гуманоидного типа». Под одним из заголовков была фотография — размытая, снятая явно на бегу: серое небо, оцепление, толпа людей, а вдалеке, между зданиями, — что-то вроде трещины в воздухе, светящейся тускло-фиолетовым.

Он смотрел на фотографию дольше, чем предполагал. Было в этой трещине что-то, что не укладывалось в привычную логику — не страшное, а именно чужое, будто кто-то прорезал реальность канцелярским ножом и забыл заклеить разрез.

Мужчина рядом на остановке — не тот, из автобуса, другой, — тоже смотрел в телефон и вслух произнёс, ни к кому не обращаясь:

— Каждый раз крупнее. В прошлом месяце третий уровень был пределом, теперь уже четвёртый.

— И что дальше, пятый? — спросила женщина рядом, не отрываясь от своего телефона.

— А почему нет. Никто не знает, есть ли потолок.

Су-Хёк убрал телефон и посмотрел в ту сторону, откуда, по идее, должен был быть виден Кангнам — но с этой остановки не было видно ничего, кроме обычных многоэтажек и рекламных вывесок. Мир выглядел так же, как выглядел вчера. Только где-то за горизонтом этих зданий было то самое тускло-фиолетовое разрезание пространства, и Су-Хёк впервые за день подумал не о резюме, не о разочаровании координатора и не о шутках Джи-Ын, а о том, что где-то в этом обычном сером городе прямо сейчас кто-то, возможно, умирает от того, что раньше существовало только в компьютерных играх.

Мысль была неприятной. Он попытался отодвинуть её так же, как отодвигал мысли о балансе банковского счёта — не решить, а просто перестать смотреть.

Автобус пришёл почти пустым — маршрут, дублирующий закрытый, ещё не успел набрать привычных пассажиров. Су-Хёк сел у окна, прислонился виском к холодному стеклу и закрыл глаза, хотя знал, что не уснёт: слишком короткая дорога, слишком много мыслей, которые не желали выстраиваться в порядок.

Он не знал, что там, в трёх станциях метро от него, агентство пробуждённых уже потеряло двух человек команды первого реагирования, а трещина в воздухе, которую он видел на размытой фотографии, за последний час выросла ещё на полметра.

Он не знал, что через два дня то же самое агентство разошлёт по всем университетам страны список добровольных тестов на «предрасположенность» — формальность, бюрократическую заглушку, которую почти никто не воспримет всерьёз.

И уж тем более он не знал, что своё имя в этом списке впишет не по собственной инициативе, а потому что Хан Джи-Ын, смеясь, впишет его туда сама, «чтобы служба занятости видела хоть какую-то активность» в его профиле.

Автобус вёз его домой сквозь темнеющий город, а фиолетовая трещина за горизонтом расширялась молча, без объявлений, без предупреждений — так, как всегда расширяются вещи, которые ещё не решили, чем обернутся.

Дома пахло ужином. Мать выглянула из кухни:

— Живой?

— Живой, — сказал он и, впервые за день, не солгал не потому что не мог, а потому что вдруг подумал: а ведь действительно мог быть иначе.

Он повесил куртку, вымыл руки и сел за стол, где отец уже включил телевизор — сводку новостей, где диктор ровным голосом читал про уровень четыре, про эвакуацию, про то, что ситуация под контролем.

Никто за столом в тот вечер не знал, что контроль — это слово, срок годности которого уже начал отсчитываться в обратную сторону.

1 2 3 ... 17
впередвперед