Глава 5. Разговор на скамейке
Джи-Ын ждала его у станции метро Йонсан — не написала заранее, что придёт, просто оказалась там, когда он вышел из вагона, сидя на скамейке у выхода с таким видом, будто провела здесь весь день, а не примчалась сюда сразу, как только он сообщил, что тест окончен.
— Ты не обязана была приезжать, — сказал он, подходя.
— Обязана. Я тебя сюда, по сути, затащила. Было бы странно бросить тебя разгребать последствия в одиночку.
Они пошли не домой, а в парк неподалёку — небольшой, зажатый между офисными высотками, с прудом, вокруг которого по вечерам собирались люди на пробежку. Сели на скамейку у воды, и Су-Хёк, не сразу подбирая слова, рассказал ей всё: капсулу, статус-окно, характеристики, и, наконец, самое главное — заблокированный особый параметр, реакцию доктора Со, которая впервые за весь разговор перестала звучать как рутинный протокол.
Джи-Ын слушала молча, не перебивая, что само по себе было необычно для неё — обычно она вклинивалась с комментариями уже на второй фразе. Когда он закончил, она долго смотрела на воду, потом спросила:
— Можешь показать?
— Показать что?
— Окно. То самое.
Он не подумал, что это вообще возможно — показать кому-то другому то, что видел только он. Но всё же закрыл глаза, мысленно попробовал вызвать окно так же, как сворачивал его в кабинете доктора Со, и оно снова появилось перед глазами, полупрозрачное, синеватое.
— Оно появилось у меня, — сказал он, открывая глаза. — Но я не знаю, видишь ли ты его тоже.
Джи-Ын смотрела прямо перед собой, туда, где, по его ощущениям, должно было висеть окно, но выражение её лица не менялось — ни удивления, ни узнавания.
— Не вижу ничего, — сказала она наконец. — Значит, оно только для тебя.
— Наверное, логично. Иначе какой смысл в приватности статистики.
— Логично, но обидно. Мне интересно, что там написано.
Он усмехнулся и, подумав секунду, просто прочитал ей содержимое вслух — уровень, силу, ловкость, выносливость, интеллект, и последнюю строку с блокировкой. Джи-Ын слушала внимательно, и когда он закончил, спросила именно то, чего он опасался больше всего:
— Тебе страшно?
Он не ответил сразу. Смотрел на пруд, на уток, лениво плавающих у берега, на отражение офисных зданий в воде, искажённое рябью.
— Не знаю, как назвать то, что я чувствую. Не страх в чистом виде. Скорее ощущение, что я вошёл в комнату, где свет выключен, и знаю, что там что-то есть, но не знаю, что именно.
— А хочется включить свет?
— Хочется. И одновременно хочется выйти из комнаты и закрыть дверь.
Джи-Ын кивнула, будто это было именно то объяснение, которое она ожидала услышать.
— Ты помнишь, что я говорила тебе после теста по телефону? Что ты не обязан немедленно решать, кто ты теперь.
— Помню.
— Это по-прежнему в силе. Но есть кое-что, что я хочу добавить, и это, возможно, прозвучит как противоречие тому, что я сказала раньше.
— Валяй.
— Ты можешь бояться неизвестности сколько угодно. Это нормально. Но не позволяй страху неизвестности превратиться в решение не смотреть туда вообще. Это разные вещи — «мне нужно время, чтобы разобраться в себе» и «я предпочту никогда не узнавать, чтобы не рисковать разочароваться». Ты умеешь путать эти два состояния, я видела это уже много раз, не только сейчас.
Су-Хёк промолчал. Она снова, как и в прошлый раз, назвала вслух то, что он сам предпочитал не формулировать так прямо.
— Ты права, — сказал он наконец. — Но дай мне хотя бы несколько дней, прежде чем анализировать меня дальше.
— Даю неделю. Потом снова начну.
Она сказала это с лёгкой улыбкой, но за иронией угадывалась искренняя забота, которую Джи-Ын, кажется, физически не могла выразить иначе, кроме как через насмешку — будто прямое сочувствие было для неё слишком уязвимым жестом.
Они помолчали немного, глядя на воду. Потом Джи-Ын, не поворачивая головы, спросила:
— Помнишь, ты говорил доктору, что в детстве хотел писать?
— Ты откуда знаешь, о чём я говорил доктору?
— Ты сам мне это рассказал две минуты назад, слово в слово, пока пересказывал весь разговор от начала до конца. Ты не заметил, но упомянул это между делом, как будто оно не имело значения.
Он мысленно прокрутил свой рассказ и понял, что она права — деталь про мечту выскользнула у него сама собой, будто застряла где-то в подсознании и искала повод всплыть.
— Было дело. В средней школе я вёл тетрадь, куда записывал идеи для историй. Никому не показывал, конечно.
— Почему?
— Потому что это казалось несерьёзным занятием для человека, у которого впереди вступительные экзамены и который должен думать о специальности, а не о выдуманных мирах.
— А сейчас?
— А сейчас у меня буквально появилось выдуманное содержимое поверх собственного зрения, характеристики, класс, который «не определён», и заблокированный параметр, о котором даже специалисты ничего не знают. Иронично, что жизнь оказалась куда фантастичнее любой тетради, которую я мог придумать в четырнадцать лет.
Джи-Ын издала короткий смешок, но тут же посерьёзнела.
— Знаешь, что мне кажется забавным? Ты всю жизнь считал фантазию бесполезной роскошью, чем-то, что нужно вытравить из себя ради практичности. А теперь тебе, возможно, придётся учиться думать именно так, как думал бы человек с богатым воображением — потому что стандартные объяснения для твоего случая, судя по всему, не работают.
— Ты предлагаешь мне вернуться к писательству?
— Я предлагаю тебе перестать делить себя на «практичную часть, которая выживает» и «несерьёзную часть, которая мечтает». Может, тебе как раз обе части понадобятся одновременно, и упрямо игнорировать одну из них было не такой уж хорошей стратегией.
Он не ответил сразу, обдумывая её слова, и Джи-Ын, кажется, поняла, что сказала достаточно, чтобы дать ему пищу для размышлений, не превращая разговор в лекцию.
***
Дома разговор оказался тяжелее, чем он ожидал. Мать, услышав про статус-окно и заблокированный параметр, сначала долго молчала, а потом заплакала — не истерично, а тихо, вытирая глаза уголком фартука, который так и не сняла после готовки ужина.
— Мам, всё в порядке, никто не пострадал, тест прошёл нормально.
— Я знаю. — Она шмыгнула носом, стараясь взять себя в руки. — Просто... я всё это время надеялась, что тест окажется отрицательным. Не потому что не верю в тебя. А потому что отрицательный результат означал бы, что ты останешься в безопасности. А теперь агентство знает про тебя что-то, чего даже ты сам не понимаешь, и я не знаю, что это значит для твоего будущего.
Отец сидел молча, слушая, и когда мать замолчала, заговорил медленно, тщательно подбирая каждое слово, как человек, привыкший обдумывать решения заранее, а не реагировать на эмоциях.
— Су-Хёк. У меня к тебе один вопрос, и я хочу, чтобы ты ответил честно, не то, что я хочу услышать.
— Хорошо.
— Тебе интересно узнать, что это за блокировка? По-настоящему интересно, не из чувства долга перед агентством, а само по себе?
Су-Хёк задумался. Вопрос был устроен так, что на него нельзя было ответить второпях — отец явно хотел настоящего ответа, а не удобной формулировки, которая закроет разговор.
— Да, — сказал он наконец. — Интересно. Мне страшно, но интересно сильнее страха.
Отец кивнул, будто получил именно ту информацию, которую искал.
— Тогда я не буду тебя отговаривать. Но я поставлю одно условие, и оно не обсуждается: ты не идёшь ни на какие процедуры или испытания без того, чтобы предварительно рассказать нам с матерью, что именно тебе предлагают. Никаких «подписал бумагу, потом объясню». Договорились?
— Договорились.
— И ещё одно, — добавил отец, поднимая взгляд от стола. — Если тебе позвонят с предложением, которое звучит как что-то, от чего невозможно отказаться — особенно щедрое, особенно срочное, — не подписывай ничего на месте. Проси время. Люди, которые торопят с решением, обычно торопят потому, что боятся, что при трезвом размышлении ты откажешься.
— Ты говоришь так, будто у тебя есть опыт в подобных вещах.
— У меня есть опыт работы в компании, где договоры составляли специально запутанными, чтобы люди подписывали не читая. Агентство не компания, но принцип осторожности универсален.
Мать, всё ещё вытирая слёзы, вставила:
— И ты обязательно ешь нормально. Даже если тебя завтра позовут спасать мир, сначала завтрак.
Фраза была нелепой в контексте разговора, но именно эта нелепость разрядила напряжение — Су-Хёк невольно рассмеялся, и через секунду мать тоже улыбнулась сквозь слёзы, а отец покачал головой с видом человека, смирившегося с иррациональностью собственной семьи.
***
Той ночью, лёжа в кровати, Су-Хёк снова вызвал статус-окно, разглядывая цифры, которые уже начинал воспринимать не как абстракцию, а как часть себя — не до конца понятную, но реальную. Он попробовал сосредоточиться на строчке «Особый параметр: ЗАБЛОКИРОВАНО», будто усилием воли можно было заставить блокировку исчезнуть, но ничего не происходило — строчка оставалась неизменной, равнодушной к его попыткам.
Он подумал о докторе Со, о её честном признании, что она не знает ответа. Подумал о Джи-Ын, о её настойчивости, за которой всегда стояла искренняя забота, пусть и упакованная в сарказм. Подумал об отце, о его условии — не единоличных решений, только совместных — и о том, что впервые за долгое время почувствовал не тревогу, а нечто похожее на опору: он был не один перед этой неизвестностью, вокруг него были люди, готовые идти рядом, даже если сами боялись не меньше него.
Он свернул окно и закрыл глаза. Сон пришёл не сразу — прежде чем лечь, он ещё около часа просидел с телефоном, листая форумы пробуждённых, о существовании которых знал и раньше, но никогда не заходил всерьёз. Форумы были хаотичным нагромождением тем: кто-то хвастался редким классом, кто-то жаловался на низкие характеристики интеллекта, кто-то делился советами по прокачке в контролируемых испытаниях агентства. Он вбил в поиск «заблокированный параметр» и получил всего три результата, два из которых оказались спамом, а третий — старым обсуждением трёхлетней давности, где пользователь описывал похожий случай, но тема обрывалась без развязки: последний комментарий гласил «автор удалил аккаунт, больше не появлялся на форуме», и дальше — тишина.
Это не успокаивало. Он отложил телефон, чувствуя, как усталость смешивается с раздражением на самого себя за то, что ожидал найти готовый ответ там, где, по всей видимости, его не было ни у кого. Доктор Со сказала правду — они действительно понимали систему сил на ничтожную долю от того, что происходило на самом деле, и Су-Хёк, кажется, только что стал живым напоминанием об этом факте.
Он свернул окно и закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но когда пришёл, был на удивление спокойным — без кошмаров про фиолетовые трещины, без тревожных образов заблокированных цифр. Просто темнота, тишина, и где-то на границе сознания — тихое ощущение, что завтрашний день принесёт что-то новое, и, возможно, впервые за долгое время он был к этому готов не потому, что деваться некуда, а потому что действительно хотел узнать, что там, за этой закрытой дверью.
За окном город спал обычным сном, не подозревая, что где-то в этом доме мальчик, ещё месяц назад беспокоившийся только о резюме и дедлайнах, лежал с закрытыми глазами и статус-окном, парящим на границе восприятия, ожидая утра, которое должно было принести письмо с официальным приглашением от агентства — и вместе с ним первый настоящий выбор в его жизни, сделанный не по инерции, а осознанно.
Где-то на другом конце города, в квартире, которую Су-Хёк никогда не видел, доктор Со Юн-А тоже не спала — сидела за домашним компьютером, пересматривая записи сегодняшнего теста в третий раз, сверяя показания аппаратуры с архивными данными за последние пять лет. Цифры не складывались ни в одну из известных ей моделей, и это одновременно пугало её профессионально и будоражило так, как её не будоражило уже давно — с тех самых пор, когда она только пришла в агентство молодым исследователем, ещё веря, что наука способна объяснить абсолютно всё, если копнуть достаточно глубоко.
Она не знала, что копать придётся куда глубже, чем позволяли любые протоколы её ведомства — и что ответ, если он вообще существовал, лежал далеко за пределами того, что человечество вообще было готово себе представить, за пределами самой планеты, за пределами тринадцати тысяч восьмисот циклов, о которых никто на Земле пока даже не подозревал.