Глава 6. Три варианта
Письмо пришло не по почте, как обещала доктор Со, а лично — она сама приехала к ним домой в субботу утром, предварительно позвонив и спросив разрешения, что уже само по себе было нарушением привычных бюрократических процедур.
— Обычно мы просто присылаем документы, — объяснила она, сидя в гостиной их квартиры за столом, на котором мать, не зная, как реагировать на визит представителя государственного агентства, выставила чай и печенье, будто принимала важного гостя. — Но ваш случай нестандартный, и я решила, что будет правильнее обсудить условия лично, при всей семье, раз уж мистер Ким поставил такое условие.
Отец, сидевший во главе стола со скрещенными руками, слегка удивлённо посмотрел на неё.
— Откуда вы знаете про моё условие?
— Су-Хёк упомянул это на прощание, когда уходил из лаборатории. Мне показалось важным уважать эту договорённость.
Су-Хёк, до этого молчавший, невольно вспомнил, что действительно бросил фразу вроде «отец сказал, что я ничего не подписываю без семейного обсуждения» доктору Со на выходе, но не думал, что она отнесётся к этому настолько серьёзно.
— Хорошо, — сказал отец, чуть смягчившись. — Тогда рассказывайте, что вы предлагаете.
***
Доктор Со достала из папки три документа, разложив их на столе как карты в игре.
— Официально агентство предлагает три пути для пробуждённых с нестандартными результатами диагностики, вроде случая Су-Хёка. Первый — полное сотрудничество: зачисление в программу подготовки при агентстве, регулярные тренировки, участие в контролируемых испытаниях под наблюдением специалистов, с перспективой в дальнейшем попасть в отряды реагирования, если у вас проявятся боевые способности.
— А если не проявятся? — спросил Су-Хёк.
— Тогда вы всё равно останетесь в программе как исследовательский объект — не в оскорбительном смысле этого слова, а в смысле человека, чьи характеристики представляют научный интерес. Ваша блокировка параметра — редкое явление, и агентство заинтересовано понять его природу, вне зависимости от того, боец вы или нет.
— А второй вариант? — спросил отец.
— Ограниченное сотрудничество. Вы проходите периодические диагностические сессии — раз в месяц или два, в зависимости от динамики, — но не участвуете ни в тренировках, ни в испытаниях. Живёте обычной жизнью, но остаётесь на связи с нашим отделом на случай, если блокировка изменится сама собой.
— А третий?
— Полный отказ от сотрудничества. Мы фиксируем ваш статус в реестре, как того требует закон, но дальше не контактируем вовсе, кроме случаев, когда сами захотите обратиться. Вы вправе выбрать этот путь, и никто не станет вас за это осуждать или как-либо ограничивать.
В комнате повисла тишина. Мать смотрела на три листа бумаги так, будто они были приговором, а не предложением выбора. Отец молчал, обдумывая, а Су-Хёк чувствовал, как внутри него сталкиваются два противоположных импульса — желание спрятаться в третьем варианте, вернуться к прежней спокойной жизни, и невозможность игнорировать то любопытство, которое разгорелось после первого же взгляда на статус-окно.
— А если я выберу второй вариант, — сказал он наконец, — но через полгода захочу перейти в первый? Это возможно?
— Абсолютно, — доктор Со кивнула. — Переход между уровнями сотрудничества возможен в любую сторону, кроме одного исключения: если вы попадёте в первую категорию и пройдёте официальную аттестацию как активный боец, откат назад потребует особой процедуры, потому что тогда уже вы будете иметь доступ к определённым закрытым данным и оборудованию, которое агентство не сможет просто позволить вам покинуть без формальностей.
— Понятно.
Мать, до этого молчавшая, вдруг подала голос — тихо, но твёрдо:
— А что происходит, если во время диагностических сессий что-то пойдёт не так? Ну, скажем, блокировка снимется сама, неожиданно, не во время визита к вам, а, например, дома, посреди улицы?
Доктор Со на секунду задумалась, будто сама не была уверена в точном ответе.
— Честно говоря, мы такого прецедента не наблюдали. Обычно снятие блокировки, если оно вообще происходит, требует либо целенаправленного внешнего воздействия, либо серьёзного стресса, физического или эмоционального. Спонтанные изменения статуса вне контролируемых условий редки, но не исключены полностью. У нас есть горячая линия для таких случаев, номер будет в вашем экземпляре договора.
— То есть вы не можете гарантировать, что это безопасно, — сказал отец без осуждения, просто констатируя факт.
— Я не могу дать стопроцентную гарантию ни по одному из трёх вариантов, мистер Ким. Даже полный отказ от сотрудничества не защищает от того, что происходит внутри организма вашего сына — это не рычаг, который можно выключить извне. Единственное, что меняется в зависимости от варианта — это то, насколько быстро мы сможем среагировать, если что-то произойдёт, и насколько хорошо будем понимать контекст.
Эта откровенность, лишённая привычного бюрократического сглаживания острых углов, произвела на отца впечатление — Су-Хёк заметил, как он чуть расслабил плечи, будто честный ответ, пусть и неутешительный, был для него ценнее пустого заверения в безопасности.
— Ценю, что вы не пытаетесь нас успокоить ложью, — сказал отец, глядя на неё с уважением, которого не было в начале разговора.
— Ложь плохо работает в долгосрочной перспективе, особенно с семьями пробуждённых. Рано или поздно правда всплывает, и тогда доверие теряется навсегда. Мне важнее, чтобы вы принимали решение с открытыми глазами, чем чтобы вы подписали бумаги быстрее.
Отец, всё это время молчавший, наконец заговорил, обращаясь не столько к доктору Со, сколько к сыну:
— Су-Хёк. Я обещал не отговаривать тебя, и не буду. Но я хочу, чтобы ты честно ответил себе на один вопрос перед тем, как решать: тебе интересна сама тайна блокировки, или тебя привлекает статус, сила, возможность быть особенным? Это разные мотивации, и они ведут к разным решениям.
Вопрос застал Су-Хёка врасплох — не потому что был неожиданным, а потому что он сам не был до конца уверен в ответе.
— Не знаю, — сказал он честно. — Наверное, и то и другое. Но тайна перевешивает. Мне правда хочется понять, что там, за этой заблокированной строчкой, больше, чем хочется быть сильным или особенным.
Отец кивнул, будто это признание было именно тем, чего он ждал.
— Тогда, мне кажется, второй вариант звучит разумнее первого. Ты можешь узнавать, разбираться, оставаться на связи с исследователями — не рискуя при этом ввязаться в то, к чему морально пока не готов, вроде реальных боевых испытаний.
Су-Хёк посмотрел на доктора Со.
— Второй вариант. Ограниченное сотрудничество.
Она кивнула, делая пометку в документе.
— Разумный выбор для начала. Никто не запрещает пересмотреть его позже.
***
Когда доктор Со уехала, забрав подписанные документы, в квартире наступила странная, почти умиротворённая тишина — как будто решение, принятое совместно, сняло груз, который давил на всех троих последние дни. Мать убирала со стола чашки, и Су-Хёк заметил, что её руки, до этого дрожавшие, теперь двигались спокойно, размеренно.
— Ты доволен решением? — спросил отец, когда мать ушла на кухню.
— Да. Хотя часть меня немного разочарована — как будто я выбрал не самый смелый путь.
— Смелость измеряется не готовностью броситься в самую гущу неизвестности, а способностью двигаться в свою скорость, не поддаваясь чужому давлению, — сказал отец, и в его голосе прозвучала усталая мудрость человека, который сам когда-то принимал похожие решения, только без статус-окон и заблокированных параметров, в других обстоятельствах, но с той же внутренней борьбой между осторожностью и любопытством.
— Ты когда-нибудь жалел, что выбрал осторожный путь вместо смелого?
Отец долго молчал, прежде чем ответить.
— Иногда. Но я никогда не жалел о том, что решение было моим собственным, а не навязанным кем-то другим. Это разница, которая имеет значение куда больше, чем кажется в молодости.
— Какой путь ты имеешь в виду? Ты никогда не рассказывал.
Отец слегка улыбнулся, будто вопрос вызвал у него давнее, немного грустное воспоминание.
— В двадцать пять лет мне предложили должность в филиале компании за границей — хорошие деньги, перспективы, всё то, о чём мечтает молодой инженер. Твоя мать была тогда беременна тобой, и переезд означал бы, что мы окажемся вдали от её родителей, от привычной жизни, от всего, что было опорой. Я отказался. Не потому что боялся риска сам по себе, а потому что понимал: цена этого риска легла бы не только на меня.
— Ты жалеешь?
— Иногда представляю, какой была бы жизнь, прими я то предложение. Но потом смотрю на тебя, на мать, на этот дом, пусть небольшой, пусть без роскоши заграничных перспектив, и понимаю, что жалеть особо не о чем. Просто иногда позволяю себе такую мысль, ненадолго, без последствий.
Су-Хёк кивнул, чувствуя, что разговор коснулся чего-то более личного, чем обычно позволял себе отец, и оценил это откровение как редкий подарок — не совет, а честное признание уязвимости человека, которого он всю жизнь считал непоколебимым.
***
Первая диагностическая сессия по новому графику была назначена через две недели — время, за которое, по словам доктора Со, можно было понять, стабилизируется ли блокировка сама собой или начнёт как-то проявляться. Су-Хёк вернулся к привычной жизни — университет, поиск работы, разговоры с Джи-Ын, — но что-то неуловимо изменилось в том, как он воспринимал эту привычность.
Раньше обычные дни казались ему бесконечным повторением одного и того же, лишённым перспективы. Теперь каждый обычный день ощущался как временная передышка перед чем-то, что рано или поздно должно было произойти — не потому что он ждал катастрофы, а потому что знал: где-то внутри него есть заблокированная часть, которая рано или поздно откроется, и от этого знания было невозможно избавиться, даже когда он сидел на скучной лекции по методологии социологических исследований, делая вид, что конспектирует, хотя на самом деле выводил в тетради бессмысленные узоры, думая совершенно о другом.
— Ты витаешь где-то, — заметила Джи-Ын, толкнув его локтем на паре в среду. — Опять думаешь про своё окно?
— Есть немного.
— Показал бы кому-нибудь ещё, кроме меня и агентства. Проверил бы, вдруг это не так уникально, как кажется.
— Кому, например?
— Не знаю. У тебя нет других друзей-пробуждённых?
Он задумался. За последние две недели он ни разу не рассматривал возможность, что где-то рядом, в этом же университете, могут быть другие студенты, прошедшие через похожий опыт — просто потому, что статус пробуждённого не был темой, которую принято обсуждать открыто, будто это что-то среднее между медицинским диагнозом и государственной тайной.
— Не знаю никого, — признался он. — Но, наверное, стоит хотя бы поинтересоваться.
— У нас на курсе психологии, кажется, был парень, который пропустил половину прошлого семестра без объяснений, а потом вернулся с каким-то странным взглядом, будто постарел на несколько лет за пару месяцев. Может, стоит начать с него.
— Ты предлагаешь мне подойти к незнакомому человеку и спросить, не пробуждённый ли он часом?
— Я предлагаю тебе перестать делать вид, что ты один во всей стране переживаешь через подобное. Статистика говорит, что таких людей уже тысячи, просто никто не носит табличку на груди.
Су-Хёк посмотрел на неё, обдумывая эту мысль всерьёз, возможно, впервые с момента получения результатов теста.
— А если он не захочет разговаривать об этом?
— Тогда не будет разговаривать. Но если ты никогда не спросишь, то точно не узнаешь. Это работает примерно так же, как с тестом на предрасположенность, если ты заметил параллель.
— Заметил. Спасибо, что снова тыкаешь меня носом в очевидное.
— Это моя работа как друга, — сказала Джи-Ын с притворной серьёзностью. — Официальная должность, между прочим, не оплачивается, но зато с полным соцпакетом сарказма.
Он невольно рассмеялся, и лекция, которую они якобы конспектировали, потекла дальше, а мысль о том, чтобы найти других людей, переживших то же самое, что и он, засела где-то на периферии сознания — не срочная, но уже не отпускающая, как заноза, которую не больно, но невозможно игнорировать, и которая, как он подозревал, найдёт способ напомнить о себе куда раньше, чем он был готов её вытащить.
Он не знал, что уже на следующей неделе эта заноза превратится в конкретное имя, конкретное лицо и конкретный разговор, который заставит его пересмотреть собственное решение куда быстрее, чем предполагал второй вариант сотрудничества, выбранный им с такой осторожностью. Пока же он просто тихо сидел на скучной лекции рядом с человеком, который знал его лучше, чем он сам себя знал, и это, наверное, было единственной настоящей опорой, которая ему сейчас требовалась по-настоящему.