Глава 2. Список
Врата в Кангнаме закрыли к полуночи. Об этом Су-Хёк узнал не из новостей, а от отца, который заснул перед телевизором в кресле и проснулся в два часа ночи от звука собственного храпа, а потом ещё час сидел на кухне, читая ленту с телефона, пока Су-Хёк, встав по нужде, не застал его в темноте, освещённого только экраном.
— Не спишь, — сказал Су-Хёк, не столько вопрос, сколько констатация.
— Закрыли врата. Пишут — трое погибших из команды реагирования, ещё пятеро в больнице. Существо убито агентством, четвёртый уровень подтверждён официально.
— Это плохо?
— Это не хорошо. — Отец потёр лицо ладонями. — Три месяца назад третий уровень уже казался пределом. Теперь четвёртый закрыли с потерями. Если так пойдёт, через полгода будут говорить про пятый как про что-то обыденное.
Су-Хёк налил себе воды, сел напротив.
— Ты об этом столько думаешь. Ты вообще не... — он замялся, подбирая слово, — не пробуждённый. Тебе-то что.
Отец посмотрел на него долгим взглядом — взглядом человека, который хочет сказать что-то и не решается, взвешивает, стоит ли.
— Мне сорок девять лет, Су-Хёк. Я слишком стар, чтобы стать чем-то, кроме человека, который смотрит на всё это по телевизору. Но у меня есть сын двадцати трёх лет. И если этот мир меняется так быстро, как кажется, то через пять лет он будет совсем другим местом, а тебе в нём жить, а не мне.
— Ты боишься за меня.
— Я боюсь за всех. Просто за тебя больше, чем за остальных, — это, кажется, называется быть отцом.
В этой фразе не было пафоса — отец сказал её так же ровно, как говорил про счёт за электричество, и от этого она прозвучала честнее любого патетического монолога. Су-Хёк допил воду, поставил стакан в раковину и, уже уходя, обернулся.
— Иди спать. В восемь на работу.
— В восемь, да, — отец кивнул, не отрываясь от телефона, и Су-Хёк понял, что тот не ляжет ещё как минимум час.
***
Утром университет гудел иначе, чем обычно. На стенде объявлений рядом с расписанием экзаменов появился новый лист — свежий, ещё пахнущий типографской краской, с логотипом Национального агентства по вопросам аномальных явлений. Заголовок гласил: «Добровольное тестирование на предрасположенность к пробуждению. Регистрация до пятницы».
Су-Хёк остановился перед листом вместе с десятком других студентов. Кто-то фотографировал объявление на телефон, кто-то просто читал молча, кто-то демонстративно проходил мимо, будто хотел показать, что его это не касается.
— Видел? — Джи-Ын подошла сзади, уже с чашкой кофе в руке, поставленной на баланс так, чтобы не пролить, пробираясь сквозь толпу у стенда.
— Видел. Второй раз за месяц уже.
— В прошлый раз это было в новостях как эксперимент. Сейчас университеты официально рассылают. Значит, где-то наверху решили, что надо расширять базу.
— Базу чего?
— Людей, у которых есть шанс. — Она отхлебнула кофе, поморщилась — видимо, слишком горячий. — Ты будешь регистрироваться?
— Нет.
Ответ прозвучал быстрее, чем Су-Хёк успел его обдумать — рефлекс, а не решение.
— Почему нет?
— Потому что это бессмысленно. Тест ничего не покажет, кроме того, что я обычный человек без предрасположенности, коих девяносто девять процентов населения. А время я потрачу, время, которое мне нужно на подготовку к собеседованиям, которые, в отличие от врат, реально решают, буду я есть в следующем месяце или нет.
Джи-Ын посмотрела на него так, как смотрела всегда, когда не соглашалась, но решала пока не спорить — с прищуром, будто взвешивала, стоит ли тратить аргументы.
— Логично, — сказала она наконец, и в этом «логично» было столько сарказма, что оно прозвучало как полная противоположность согласию.
— Что не так с логикой?
— Ничего не так. Просто интересно, что тот же человек, который вчера говорил мне, что я драматизирую насчёт его нереализованного потенциала, сегодня отказывается даже проверить, есть ли у него какой-то потенциал вообще. Как будто ты заранее решил, что ответ будет «нет», и специально не хочешь узнавать, чтобы это «нет» не стало доказанным фактом, а осталось удобным предположением.
Су-Хёк замер на секунду. Формулировка была неприятно точной — Джи-Ын умела так делать: не обвинять напрямую, а выкладывать наблюдение так, что оно само себя обвиняло.
— Это не то же самое.
— Конечно, не то же самое. Я просто заметила совпадение.
Они пошли к аудитории вместе, и разговор перетёк на другую тему — предстоящий экзамен, преподаватель, который обещал «неожиданный» билет, что на факультете социологии обычно означало вопрос из последней главы учебника, до которой никто не успевал дочитать. Но где-то на периферии сознания Су-Хёка засела мысль — не о вратах, не о пробуждении, а о том, что Джи-Ын, кажется, видела в нём что-то, чего он в себе не видел, и это одновременно льстило и раздражало, потому что подразумевало ответственность, которую он не просил.
***
К вечеру пятницы, когда регистрация должна была закрыться, Су-Хёк благополучно забыл о списке. Экзамен по социологии прошёл сносно — не блестяще, но и не провально, преподаватель действительно спросил про последнюю главу, и Су-Хёк, к своему удивлению, вспомнил достаточно, чтобы составить связный ответ. После экзамена они с Джи-Ын и ещё двумя однокурсниками зашли в закусочную рядом с кампусом — маленькое место с пластиковыми столами и запахом жареного цыплёнка, въевшимся в стены настолько, что казалось частью интерьера.
— За выживших после сессии, — сказал один из однокурсников, поднимая стакан с колой в шутливом тосте.
— За выживших после сессии, — подхватили остальные, включая Су-Хёка, хотя внутри у него было куда меньше энтузиазма, чем в голосе.
Разговор крутился вокруг обычных вещей — кто на какую стажировку подавался, у кого сорвалось собеседование, кто уже отчаялся и решил идти работать в кофейню, пока не подвернётся что-то получше. Никто не заговаривал про врата — то ли устали от темы за день, то ли подсознательно избегали её в разговоре, где важнее было обсудить сиюминутное, человеческое, управляемое.
Джи-Ын сидела рядом с Су-Хёком, листая телефон вполглаза, пока остальные спорили о преподавателе. В какой-то момент она наклонилась к нему и тихо, чтобы не привлекать внимание остальных, спросила:
— Регистрацию так и не прошёл?
— Нет. И не собираюсь.
— Хорошо.
Это «хорошо» прозвучало подозрительно легко для человека, который два дня назад так настойчиво давил на эту тему. Су-Хёк покосился на неё, но она уже убрала телефон в сумку и вернулась к общему разговору, будто ничего не сказала.
Он не придал этому значения. Позже — через два дня, когда пришло письмо на университетскую почту с подтверждением регистрации на его имя и временем прохождения теста, назначенным на следующий вторник, — он понял, что зря.
***
Дома вечер прошёл тихо. Мать спросила про экзамен, отец, вернувшись с работы позже обычного, молча поел и снова сел перед телевизором, где сводка новостей теперь неизменно начиналась с раздела «Аномальная активность», как раньше начиналась с погоды. На экране мелькали кадры — оцепленный квартал в Пусане, интервью с представителем агентства, который говорил обтекаемыми фразами про «повышенную бдительность» и «плановое усиление мониторинга», не говоря ничего конкретного.
— Смотри, — сказал отец, кивнув на экран, где показывали кадры с открытия новых врат где-то в Тэгу. — Уже не скрывают уровень. Раньше молчали неделями, теперь на следующий день озвучивают.
— Может, привыкли, — сказал Су-Хёк, доедая ужин.
— Или поняли, что скрывать бессмысленно, потому что люди и так видят.
Он не стал спорить — не потому что был согласен, а потому что устал за день, а спор с отцом требовал энергии, которой не осталось. Он лёг спать рано, впервые за долгое время без ощущения вины за несделанные дела — экзамен позади, резюме переписано, следующая неделя обещала быть чуть спокойнее.
Он не знал про письмо. Оно лежало непрочитанным в почте, дожидаясь понедельника, когда Су-Хёк, разбирая накопившиеся уведомления перед сном, наконец наткнётся на него и застынет, читая строчку за строчкой, пытаясь понять, как его имя оказалось в списке, который он сознательно проигнорировал.
***
Это случилось в воскресенье вечером, а не в понедельник, как он предполагал бы, если бы вообще думал об этом заранее. Су-Хёк лежал на кровати, листая почту перед сном — привычка, унаследованная от отца, только в его случае объект тревоги был другим: не аномалии, а стипендии, отклики на резюме, university-рассылки, которые он обычно удалял не читая.
Письмо от агентства он чуть не удалил тоже — заголовок «Подтверждение регистрации: Тестирование на предрасположенность» показался ему очередной массовой рассылкой, которую разослали всем студентам автоматически. Но что-то в формулировке — «уважаемый Ким Су-Хёк, ваша регистрация подтверждена, время прохождения теста: вторник, 14:00» — заставило его остановиться и перечитать.
Он сел на кровати, полностью проснувшись за секунду.
Открыл письмо целиком. Дата регистрации стояла — пять дней назад, суббота, время — двадцать три сорок одна. В субботу вечером он был дома, готовился к экзамену по социологии и точно не заходил на сайт агентства. Он вообще не помнил, чтобы когда-либо заходил на сайт агентства.
Первая мысль была рациональной: ошибка в системе, перепутали имя, однофамилец. Вторая мысль пришла спустя пару секунд, вместе с раздражением, которое обожгло резче, чем он ожидал от себя самого: он вспомнил лёгкое «хорошо» Джи-Ын в закусочной, слишком спокойное для человека, который два дня до этого настойчиво пилила его насчёт теста.
Он написал ей сразу, не подбирая слов:
«Ты зарегистрировала меня на тест?»
Ответ пришёл почти мгновенно — она явно тоже не спала.
«О, значит, письмо всё-таки дошло. Я думала, будет ещё завтра сюрприз».
«Джи-Ын. Серьёзно».
«Серьёзно. Да, я зарегистрировала. Твой студенческий и почта были в общем списке курса, доступ был у старосты, а староста мне должна была за прошлый семестр, когда я закрывала её отчёт. Не благодари».
Он уставился на экран, не зная, злиться или смеяться. В сообщениях Джи-Ын не было ни капли раскаяния — она писала так, будто речь шла о том, что она без спроса взяла его конспект, а не подписала его на официальную государственную процедуру.
«Это без моего согласия».
«Это добровольная процедура, которую ты бы никогда сам не прошёл, потому что заранее решил, что результат бессмысленен. Я не меняла результат — я просто убрала твою возможность сбежать от вопроса. Дальше решать тебе: можешь не прийти во вторник, ничего не случится, штрафов нет. Просто теперь у тебя есть выбор, а не готовый предлог».
Он читал это сообщение три раза. В нём не было извинения, но было что-то честнее извинения — признание мотива без попытки его смягчить.
«Зачем тебе это так важно?»
Пауза перед следующим сообщением была дольше обычного — Джи-Ын редко медлила с ответами, у неё почти всегда была заготовлена реплика.
«Потому что я видела, как ты разбирал заявку на стажировку три недели назад. Ты написал три абзаца о своих сильных сторонах и потом удалил всё, потому что решил, что это звучит слишком самоуверенно. Ты постоянно вычёркиваешь себя раньше, чем это делает кто-то другой. Мне надоело на это смотреть».
Су-Хёк долго не отвечал. Не потому что не знал, что сказать, а потому что знал слишком хорошо, и признавать это вслух было неприятно.
«Я подумаю насчёт вторника», — написал он наконец.
«Подумай. Это всё, о чём я прошу».
Он отложил телефон, выключил свет, но уснул не сразу. Лёжа в темноте, он ловил себя на мысли, что злость на Джи-Ын какая-то ненастоящая, будто он злится по инерции, потому что так положено реагировать, когда кто-то вмешивается в твои дела без спроса. На самом деле где-то под этой злостью было другое чувство — трудноуловимое, почти пугающее своей простотой: любопытство. То самое любопытство, которое он почувствовал ещё в тот вечер, глядя на размытую фотографию фиолетовой трещины в небе над Кангнамом, и которое сам же поспешил задавить, потому что признавать интерес означало признавать, что где-то внутри него теплится надежда на то, что его жизнь может стать другой.
А надеяться было куда болезненнее, чем просто плыть по течению.
За окном город продолжал жить обычной ночной жизнью — фары машин, редкие голоса припозднившихся прохожих, гул кондиционеров на крышах. Ни одна из этих деталей не выдавала того, что где-то в базах данных Национального агентства уже стояла отметка напротив имени Ким Су-Хёк, и что вторник, четырнадцать ноль-ноль, станет датой, о которой он будет вспоминать ещё очень, очень долго — хотя пока, засыпая, он думал лишь о том, простит ли Джи-Ын, если он всё-таки не придёт.