Глава 7. Тот, кто вернулся
Кан До-Юна Су-Хёк помнил смутно — с первого курса они пересекались на паре общих предметов, но никогда особо не общались, тот держался особняком, сидел обычно у окна в последнем ряду и редко участвовал в групповых обсуждениях. В прошлом семестре он пропал почти на два месяца, а когда вернулся, действительно выглядел иначе — не столько внешне, сколько в манере держаться: раньше он сутулился по-подростковому расслабленно, теперь сидел прямо, напряжённо, будто в любой момент готовился среагировать на что-то незримое.
Джи-Ын указала на него в четверг после пары по социальной статистике, кивнув в сторону выхода из аудитории, где До-Юн, как обычно, собирал вещи последним, дожидаясь, пока схлынет основной поток студентов.
— Вот он. Кан До-Юн, если помнишь.
— Помню смутно. Мы разве разговаривали хоть раз?
— Один раз, на первом курсе, вы спорили о методологии выборки в проектной работе. Он тогда доказывал тебе, что твоя выборка нерепрезентативна, ты обиделся и полдня об этом ворчал.
— О. Тот самый.
— Тот самый. Иди, спроси его уже, хватит откладывать.
Су-Хёк почувствовал, как внутри поднимается сопротивление — не страх как таковой, а неловкость человека, которому предстоит завести разговор на тему, о которой не принято говорить вслух с малознакомыми людьми, будто речь шла о чём-то интимном, а не о статусе, зафиксированном государственным реестром.
— А если я ошибаюсь и он вообще не пробуждённый?
— Тогда извинишься и уйдёшь. Не смертельно.
— А если он пробуждённый, но не захочет об этом говорить с человеком, с которым и парой слов за три года не перекинулся?
— Тогда тоже не смертельно. Ты слишком много думаешь о худшем сценарии вместо того, чтобы просто попробовать. Это, кстати, у тебя системная черта — я замечала ещё до всех этих врат и статус-окон.
— Спасибо за диагноз.
— Не за что. Первая консультация бесплатная, — сказала Джи-Ын с той же лёгкой иронией, за которой всегда пряталась искренняя поддержка, и слегка подтолкнула его локтем к выходу, и Су-Хёк, не найдя аргументов против, направился к До-Юну, который как раз закидывал рюкзак на плечо.
***
— Извини, — сказал Су-Хёк, останавливаясь рядом. — Ты Кан До-Юн, верно? Мы, кажется, пересекались на первом курсе.
До-Юн посмотрел на него настороженно, будто оценивая, есть ли в этом обращении скрытая угроза.
— Пересекались. Что-то нужно?
Прямота вопроса застала Су-Хёка врасплох — не грубая, но лишённая какой-либо светской вежливости, которая обычно смягчает подобные разговоры между едва знакомыми людьми.
— Я хотел спросить кое-что личное, и если тебе неудобно отвечать — просто скажи, я не обижусь.
— Спрашивай.
— Ты... — Су-Хёк замялся, подбирая формулировку, которая не прозвучала бы бестактно. — Ты пробуждённый?
До-Юн замер на секунду, и его лицо на мгновение стало совершенно неподвижным — не удивлённым, а скорее защитным, как у человека, привыкшего скрывать реакцию на неудобные вопросы.
— Кто тебе сказал?
— Никто не говорил. Просто заметил, что ты изменился после того, как пропустил семестр, и подумал, может, дело в этом. Прости, если это прозвучало навязчиво.
До-Юн долго молчал, глядя куда-то в сторону, потом спросил, не поднимая взгляда:
— Ты тоже?
— Да. Недавно. Ещё разбираюсь, что это вообще значит.
Что-то в лице До-Юна дрогнуло — не облегчение в чистом виде, а скорее осторожное узнавание, будто он встретил человека, говорящего на языке, который давно не слышал.
— Пойдём куда-нибудь, — сказал он наконец. — Не хочу это обсуждать в коридоре.
***
Они устроились в кафе неподалёку от кампуса — маленьком, полупустом в это время дня, с деревянными столами и негромкой музыкой, создающей достаточно шума, чтобы разговор оставался приватным. До-Юн заказал чёрный кофе без сахара и долго вертел стакан в руках, прежде чем заговорить.
— Мой случай был не таким, как у тебя, наверное, — начал он, глядя куда-то в сторону окна, будто там, за стеклом, было легче сосредоточиться на болезненных воспоминаниях. — Не добровольный тест, не лаборатория. — Не добровольный тест, не лаборатория. Я оказался в Пусане, когда там открылись врата третьего уровня в прошлом семестре — гостил у родственников, случайно попал в зону оцепления за несколько минут до эвакуации.
— Ты был внутри?
— На краю. Существо прорвалось за пределы зоны, которую агентство успело оцепить. Я видел, как оно убило двух человек из команды реагирования буквально в десяти метрах от меня. Пробуждение случилось не потому, что я захотел, а потому что тело, кажется, решило, что это единственный шанс выжить.
Он говорил ровным, тщательно контролируемым голосом, но Су-Хёк заметил, как его пальцы крепче сжали стакан с кофе, будто физическое усилие помогало держать эмоции под контролем, не позволяя воспоминаниям выплеснуться наружу сильнее, чем он мог себе позволить в общественном месте.
— Прости, я не знал.
— Никто не знает. Я не рассказываю об этом широко. Официально я «взял академический отпуск по семейным обстоятельствам». Так проще.
— Почему проще?
До-Юн посмотрел на него — впервые прямо, без настороженности, а с чем-то похожим на усталое желание быть понятым.
— Потому что люди, узнав, что ты пробуждённый, сразу начинают смотреть на тебя иначе. Либо с завистью, будто ты выиграл в лотерею, либо со страхом, будто ты теперь потенциально опасен. Никто не спрашивает, каково это — видеть, как человека разрывает существо, которого раньше даже в кошмарах представить не мог, и при этом чувствовать, как твоё собственное тело перестраивается во что-то другое прямо у тебя на глазах, пока это происходит.
Су-Хёк молчал, чувствуя, как собственная история — с добровольным тестом, аккуратной лабораторией, заботливым отцом, ставящим условия, — вдруг показалась ему до неприличия комфортной по сравнению с тем, что пережил До-Юн.
— Мой случай совсем другой, — сказал он тихо, чувствуя, как собственный голос звучит непривычно виновато. — Мне почти стыдно спрашивать тебя об этом теперь, зная, через что ты прошёл.
— Не извиняйся за то, что тебе повезло больше. Это не соревнование по травмам, — сказал До-Юн спокойно, без тени упрёка. — Расскажи, что у тебя. Раз уж мы оба это обсуждаем.
Су-Хёк рассказал — короче, чем доктору Со, но честно: тест, заблокированный параметр, растерянность специалистов, выбор ограниченного сотрудничества. До-Юн слушал внимательно, и когда рассказ закончился, на его лице появилось выражение, которое Су-Хёк не сразу смог расшифровать — что-то среднее между удивлением и профессиональным интересом.
— Заблокированный параметр, — повторил До-Юн медленно. — Я о таком не слышал даже в группе поддержки, а там собираются пробуждённые с самыми разными историями.
— Есть группа поддержки?
— Неофициальная. Несколько человек, которые прошли через пробуждение в травматичных обстоятельствах, встречаются раз в две недели, обсуждают, как справляться с последствиями. Психолог из университетской клиники организовал, но сам не пробуждённый, просто модерирует.
— Можно туда прийти человеку, у которого пробуждение было... не травматичным?
До-Юн задумался, будто взвешивая, стоит ли раскрывать эту информацию человеку, которого знает без году неделя.
— Формально группа для тех, кто пережил травму. Но, наверное, твой случай достаточно необычен, чтобы сделать исключение. Люди там не судят по формальным критериям, судят по тому, готов ли человек честно говорить о своих трудностях, а не хвастаться силой.
— Мне не нечем хвастаться. У меня характеристики хуже среднего, если честно, а особый параметр вообще недоступен.
— Тогда точно подойдёшь, — сказал До-Юн, и впервые за весь разговор в его голосе прозвучало что-то похожее на сухой юмор. — Там не любят людей, которые приходят покрасоваться силой перед остальными.
***
Они проговорили ещё почти час — До-Юн рассказал подробнее о своей ситуации: класс, который у него определился после пробуждения — «Страж», ориентированный на защиту и выносливость, а не на атаку, что, по его словам, было ироничным исходом для человека, который не смог защитить никого в момент, когда система решила его пробудить.
— Иногда мне кажется, что система выбрала класс не по тому, что во мне уже было, а по тому, чего мне отчаянно не хватило в тот момент, — сказал он, глядя в стакан с остывшим кофе. — Будто это не награда, а насмешка.
— Или наоборот, — сказал Су-Хёк осторожно, не желая показаться навязчивым в интерпретации чужого опыта. — Может, система дала тебе именно то, что нужно, чтобы в следующий раз ты смог защитить, а не только смотреть.
До-Юн посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.
— Ты сказал это как человек, который на самом деле думает о таких вещах, а не просто утешает вежливой фразой.
— Я правда так думаю. Хотя, может, я ошибаюсь — я не специалист, я просто студент с заблокированным параметром и кучей вопросов без ответов.
— Знаешь, что интересно, — продолжил До-Юн, немного оживившись, как будто разговор наконец сдвинулся в область, где он чувствовал себя увереннее. — На встречах группы мы как-то обсуждали именно это — насколько классы отражают личность, а насколько компенсируют её слабые места. У нас там есть девушка, «Целитель», она рассказывала, что до пробуждения панически боялась вида крови, даже в фильмах отворачивалась. А теперь может спокойно накладывать швы себе и другим, потому что система буквально заставила её тело перестать реагировать паникой на эти вещи.
— То есть класс не всегда отражает то, кем ты уже был.
— Или отражает то, кем система хочет, чтобы ты стал. Никто из нас не знает наверняка, потому что никто не понимает логику отбора. Доктора в агентстве тоже гадают, если честно, просто делают это профессиональным языком, который звучит увереннее, чем есть на самом деле.
— Доктор Со призналась мне, что они понимают систему сил процентов на десять, не больше.
— Она честная, — сказал До-Юн с одобрением. — Большинство сотрудников агентства предпочитают делать вид, что знают больше, чем знают. Это раздражает, когда ты приходишь с реальным вопросом, а получаешь заготовленную формулировку из методички.
— Может, ты и не ошибаешься, — сказал До-Юн после паузы. — Спасибо, что спросил меня сегодня. Не думал, что кто-то с курса вообще заметит разницу, а тем более решится спросить напрямую.
— Джи-Ын заметила первой. Я просто исполнитель её плана.
Это признание вызвало у До-Юна короткий, но искренний смешок — первый за весь разговор.
— Передай ей спасибо. Не каждый день кто-то заставляет меня говорить об этом вслух, и, кажется, мне это было нужно больше, чем я готов был признать.
Они обменялись контактами, и До-Юн, уже уходя, обернулся у двери кафе.
— Встреча группы в следующую субботу, вечером, в кабинете при университетской клинике. Приходи, если хочешь. Никто не заставит тебя рассказывать больше, чем готов.
Су-Хёк остался сидеть один за столиком, глядя на опустевший стул напротив, и думал о том, как быстро изменилось его представление о собственной ситуации за один разговор — от ощущения уникальной, пугающей неизвестности до понимания, что где-то рядом существуют люди, несущие куда более тяжёлый груз, и что его заблокированный параметр, каким бы странным он ни был, не делает его исключением из общего правила: пробуждение меняет всех, просто по-разному, и никто не проходит через это в одиночку, если только сам не решит закрыться от остальных.
Он вспомнил слова До-Юна о том, что люди либо завидуют пробуждённым, либо боятся их, и подумал, что сам, до собственного теста, наверное, тоже относился к вратам и к тем, кто через них прошёл, с той же смесью отстранённого любопытства и лёгкого превосходства человека, которого это не касается. Теперь, зная, через что прошёл До-Юн, он чувствовал что-то похожее на стыд за эту прежнюю позицию — не потому что она была злонамеренной, а потому что была слепой, лишённой всякого представления о цене, которую платят люди, оказавшиеся не в том месте не в то время.
Он написал Джи-Ын короткое сообщение, выходя из кафе: «Спасибо, что подтолкнула. Это было важно». Ответ пришёл почти мгновенно, короткий, но по-настоящему тёплый, без привычной иронии: «Я знала, что будет важно. Иногда я права не только из вредности».
Он улыбнулся, убирая телефон в карман, и пошёл к автобусной остановке сквозь начинающийся вечер, думая уже не столько о заблокированном параметре, сколько о субботней встрече группы, на которую До-Юн пригласил его почти мимоходом, как будто это было чем-то само собой разумеющимся — прийти и послушать людей, которые прошли через худшее, что могло случиться с человеком в этом новом, изменившемся мире, и всё равно нашли способ говорить об этом вслух, а не молчать в одиночку.