После возвращения из Эдо я на неделю загремел в лазарет. Не из-за ранений, а из-за «магического передоза» — всё-таки носить на себе одновременно плащ Бездны, нимб Люциуса и ледяную броню Рюносукэ было тяжеловато для обычного человека.
Моим соседом по палате оказался Ромул. Он стоял посреди лазарета в своей вечной позе «Т», сияя ярче, чем аварийное освещение.
— Мастер! — пробасил он, когда я попытался приподняться. — Твои страдания... Твоя немощь... Твоя койка... ВСЁ ЭТО — РИМ! — Ромул, пожалуйста, у меня голова раскалывается, — пробормотал я.
В этот момент в палату без стука вошел Акадзума. Он принес мне «лекарство» — черную сферу, которая подозрительно напоминала сжатую гравитационную аномалию. — Ешь, Мастер. Это концентрированная суть бытия. Она восстановит твои клетки или сотрет их. Шансы пятьдесят на пятьдесят.
Ромул замер. Он посмотрел на Акадзуму, Акадзума посмотрел на него. — Ты... — Ромул прищурился. — В твоих глазах я вижу пустоту. А пустота — это отсутствие дорог. А отсутствие дорог — это... НЕ РИМ!
Акадзума медленно наклонил голову. — Рим? Это та пыльная кучка камней, которую мы с Мастером перестраивали на прошлой неделе? Мы добавили туда немного Бездны. Теперь это более... окончательно.
Ромул впал в экстаз. — ПЕРЕСТРОЙКА РИМА?! ОН СКАЗАЛ «РИМ»! МАСТЕР, ТВОЙ НОВЫЙ СЛУГА — ИСТИННЫЙ РИМЛЯНИН!
Пока Ромул пытался обнять Акадзуму (от чего у того по плащу пошли искры раздражения), в коридоре послышался грохот. Это Райдзин нашел себе нового кумира — Николу Теслу.
— СМОТРИ, СМЕРТНЫЙ! — Райдзин гордо демонстрировал Тесле свой палец, на котором крутилась маленькая шаровая молния. — ТВОИ ПЕРЕМЕННЫЕ ТОКИ — ЭТО ДЕТСКИЙ ЛЕПЕТ! МОЯ ЭНЕРГИЯ НЕ ИМЕЕТ СОПРОТИВЛЕНИЯ!
Тесла, поправляя усы, выглядел так, будто готов вызвать Райдзина на дуэль на гигантских катушках. — Юноша, ваша энергия хаотична! В ней нет изящества формул! Это... это варварство! Томас Эдисон бы в вас влюбился, но я — никогда!
Тем временем в библиотеке назревал международный скандал. Люциус решил, что золотые полки выглядят недостаточно пафосно, и начал превращать книги Шекспира в слитки драгоценного металла. — Что ты делаешь, златокудрый варвар?! — вопил Шекспир, пытаясь спасти рукопись «Гамлета». — Это же классика! Трагедия! — Трагедия — это читать этот дешевый пергамент, — лениво ответил Люциус. — Теперь это золото. Оно вечно. Оно статусно. Твой принц датский теперь весит сорок килограммов чистого золота 999 пробы. Это ли не лучший финал для пьесы?
Закончилось всё тем, что Рюносукэ случайно заморозил бассейн, в котором купались Киёхиме и Тамамо, потому что они «слишком громко спорили о любви, нарушая тишину льда». Теперь в Халдее стояли две идеальные ледяные статуи лисицы и драконихи с очень злыми выражениями лиц.
Я вздохнул, глядя на хомяка-Гордеева, который пытался грызть ножку моей кровати. — Знаешь, Горди... Кажется, Сингулярности были безопаснее, чем этот лазарет.