В полночь в разгар суровой зимы самый отдаленный угол Холодного дворца в императорской обители Да Инь занесло мелким снегом. С карнизов свисали низкие сосульки, а ветер пробирался сквозь щели в стенах, заставляя тусклый огарок свечи в комнате то вспыхивать, то угасать. В заброшенном покоях царила мертвая тишина, которую нарушало лишь тихое потрескивание остывающих угольев в жаровне.
Му Цинвань лежала на деревянном топчане, ее тонкие пальцы едва заметно подрагивали.
Она очнулась.
Не вынырнула из легкого сна – выкарабкалась из самой смерти. Последнее мгновение прошлой жизни до сих пор вплавилось в каждую косточку: окровавленные дворцовые плиты у ворот дворца Фэнъи, она на коленях в сугробе, смертоносный яд обжигает внутренности, а над ухом раздается низкий смех Старшей принцессы: ─ Твоя сестра заменяла меня в императорских покоях десять лет; теперь твоя очередь умереть за меня.
Тогда она носила статус опальной императрицы, обвиненная в отравлении драгоценного плода в чреве цзеюй Шэнь. Но этого ребенка не существовало в природе.
Теперь она вернулась. Вернулась в Холодный дворец три месяца спустя после своего низложения, накануне ночи, когда все еще не рухнуло окончательно.
В ту самую секунду, как она распахнула глаза, воспоминания хлынули в сознание подобно приливу. Те люди, те слова, те вонзившиеся в сердце ледяные клинки предательства – все вернулось разом. Голову раскалывало от боли, горло сдавило спазмом, и ей показалось, будто на языке вновь ощутился горький привкус отравленного вина. Она резко прикусила кончик языка, во рту расплылся металлический вкус крови, и эта резкая боль тотчас вернула ей ясность рассудка.
Нельзя поддаваться панике.
Она медленно приподняла руку – ладонь по-прежнему крепко сжимала холодный металлический осколок. Это был тот самый обломок, который она перед смертью в прошлой жизни отковырнула от собственного Фениксова Венца; на изломе темнели багровые узоры, похожие на застарелые следы крови. Эта вещица должна была сгореть вместе с ее мертвым телом, но неведомым образом последовала за ней в новое рождение.
Стараясь не привлекать внимания, она плавно скользнула осколком в потайной кармашек шпильки. Движение вышло донельзя легким, не сбив даже ровного ритма дыхания.
За окном беззвучно падал снег.
Тени от пламени метались по стенам, вырисовывая на потрескавшейся штукатурке очертания искаженного лица.
Она закрыла глаза, расслабила тело, позволяя дыханию стать размеренным и едва уловимым. Из уголка ее рта незаметно сочилась тонкая струйка крови; она скатилась по бледным губам и упала на подушку, расплывшись темным пятнышком. Этому нехитрому способу притворяться тяжелобольной она научилась еще в прошлой жизни: чем страшнее недуг, тем меньше желающих подходить близко.
Стоит лишь избегать излишнего внимания – и удастся дотянуть до рассвета.
Снаружи послышались шаги.
Легкие, но мерные. Не дозорный евнух и не служанка с грубой работой. Незнакомец намеренно замедлял шаг – то ли боясь потревожить кого-то, то ли смакуя приближение задуманного дела.
Дверь отворилась.
В комнату вошла молодая служанка с фонарем в руке, облаченная в лилово-розовое платье из покоев цзеюй Шэнь, с вышитой на манжетах половинкой цветка сливы. Она поставила принесенный поднос на стол; от стоявшей там чаши с теплым вином еще поднимался пар.
─ Госпожа, ─ негромко произнесла она. Голос был тихим, но отчетливым. ─ Вам пора «скончаться от болезни».
Сказав это, она даже не взглянула на лежащую на кровати женщину, развернулась и зашагала прочь.
Му Цинвань не пошевелила и веком.
Но этот голос она запомнила накрепко. Звонкий, с едва уловимым южным акцентом, интонации ровные – совсем не те, что у болтливых дворцовых девок, скорее напоминающие хладнокровного исполнителя чужих приказов. И шаги: левая нога ступает чуть тяжелее, правая приподнимается мягче, словно в прошлом была травма или человек намеренно фальсифицировал походку.
Она выждала добрую палочку благовония по времени, пока не убедилась окончательно, что поблизости больше никого нет, и лишь тогда медленно открыла глаза.
Ее взгляд, холодный словно лед, приковался к стоявшей на столе чаше.
Напиток был прозрачным, без малейшего постороннего запаха, однако она знала наверняка: это эликсир «Разрыв кишечника», дворцовое варево особой выделки, убивающее за три четверти часа. Симптоматика в точности имитировала внезапную скоропостижную смерть, а происхождение яда выявить невозможно. В прошлой жизни она приняла именно это вино и испустила дух в страшных муках.
Она не стала подниматься и не притронулась к чаше.
Вместо этого она тихонько кашлянула, легонько затряслась плечами, а по уголку рта побежала новая алая дорожка. Она даже закинула левую руку на лоб так, чтобы на запястье проступили синеватые вены, изображая человека на грани лихорадочного бреда.
Чем ближе к смерти кажешься, тем меньше охотников добивать тебя контрольным ударом.
Она вскинула взгляд на потолочные балки: дерево давно почернело, по углам свисала паутина. Но в ее глазах не было страха – лишь звенящий холод.
В этой жизни она больше никому не позволит себя использовать.
Она больше не та наивная Му Цинвань, что без оглядки верила мужу, повелителю и нерушимости сестринских уз. Когда-то она была любимой младшей дочерью в резиденции первого министра, виртуозно играла на цине, владела кистью и шахматами, в шестнадцать лет прошла отбор во дворец, через год получив высокий ранг, а еще через год – титул императрицы. Все вокруг твердили, будто ее ждет счастливейшая судьба.
Но что толку в счастливой судьбе? Ее старшая сестра Му Цинюань вошла во дворец наложницей раньше, три года провела в безвестности и внезапно скончалась. Следом возвысилась она сама, купаясь в лучах славы, пока все не закончилось обвинением в отравлении наследника престола, позором на весь род, понижением отца в должности и ссылкой братьев.
А за кулисами всего этого стояла Старшая принцесса Се Минюэ.
Та самая женщина, что казалась добросердечной, а на деле держала в руках все шесть дворцов. Она разыграла спектакль с ложной беременностью цзеюй Шэнь, чужоми руками Ли Суна состряпала фальшивые улики и принудила императора лишить ее титула и даровать смерть. Сама же она отсиживалась в тени, выжидая момента для смены династии.
Все эти тайны открылись Му Цинвань лишь перед самой смертью в минувшем воплощении.
Теперь же она знала обо всем заранее.
Впрочем, ей было ведомо и другое: действовать опрометчиво нельзя. Ныне она – всего лишь выброшенная из покоев опальная экс-императрица, лишенная власти и влияния, у которой даже нет рядом ни единого преданного человека. Стоит ей преждевременно выдать свою проницательность, как за ней установят еще более жесткую слежку или прикончат на месте.
Ей необходимо продолжать играть отведенную роль.
Притворяться больной, дурачиться, изображать агонию.
Но в глубине души она прекрасно понимала: сегодняшний вечер – лишь увертюра. Не сработало отравленное вино – завтра появятся иные средства. Быть может, целебный отвар с сюрпризом, или внезапно исчезнувший в морозную ночь уголь, или какой-нибудь «случайный» пожар.
Ей нужно выжить и пережить эту зиму.
Она медленно отвела взгляд и легонько провела пальцем по шпильке. Осколок Фениксова Венца, соприкасаясь с кожей головы, ощущался холодным и твердым.
Странное дело: ровно в тот момент, когда та служанка переступила порог, осколок едва заметно качнулся – настолько слабо, будто пропустил один удар сердца. Тогда она сочла это игрой воображения, но теперь, вспоминая, осознавала: та вибрация совпала с зарождением ее собственного предчувствия беды.
Неужели… он способен чувствовать угрозу?
Глубоко вдаваться в раздумья она не стала. Сейчас превыше всего было сохранить видимость порядка и уберечь свою тайну.
Она смежила веки, вновь выровняла дыхание, принимая облик умирающей пациентки.
Снаружи продолжал идти снег.
Ветер кружил хлопья, шурша ими по бумажным окнам, будто кто-то нашептывал слова прямо на ухо.
В памяти внезапно всплыло наставление матери из далекого детства, когда та учила ее «Наставлениям для женщин»: ─ Женщина рождается в этом мире, и если у нее нет опоры в самой себе, то сколь ни защищай ее благородный муж, она останется лишь птицей в золотой клетке.
Тогда эти слова казались ей бессмысленными.
Теперь же смысл стал кристально ясен.
Клетка уже разбита, и больше она не намерена играть роль покорной птицы, ожидающей своей участи.
Она обязана выжить.
Собственноручно сорвать маски с тех, кто прячется за цветастыми шелками.
Пусть каждый шаг будет обагрен кровью – она дойдет до конца.
Фитиль наконец догорел, погружая комнату во мрак.
Она лежала неподвижно в густой темноте.
И никто не заметил, как спрятанная в рукаве рука сжалась в мертвую хватку.