Керн вернулся не через двенадцать часов. Он вернулся через одиннадцать часов и сорок две минуты, и в этом опознавательная жестокость его отдела проявилась точнее, чем в любой пустой пластине: такие люди приходили не вовремя не потому, что спешили, а потому, что хотели проверить, кто рассчитывал на последнюю минуту. В нижних районах последняя минута была отдельной разновидностью имущества. Её берегли, тратили, покупали ложью, выигрывали грязью на полу, вытаскивали зубами из чужого графика. Сектор сердечных серий отнял у них восемнадцать минут молча, даже не постучав сперва, и Роан, увидев на старых часах стрелку, коротко усмехнулся так, будто это было не нарушение срока, а подпись под характером гостя.
До этого мастерская жила в странном промежутке между работой и бегством. Роан не дал никому спать по-настоящему: Эларду разрешил лежать, но каждые двадцать минут заставлял открыть глаза, назвать своё имя, сжать и разжать правую руку, ответить, слышит ли паузу; Маре велел сидеть у двери, потом у вентиляции, потом у ящика с ветошью, будто менял не её место, а возможные варианты будущего протокола. Сам он почти не отходил от фантомной рамы. Пересобирал её дважды, менял углы медных стоек, подрезал проводящую ткань, переносил OMN-07 на полпальца ближе к боковой панели Абеля, потом возвращал обратно, словно спорил не с железом, а с чьей-то памятью о том, как железо должно выглядеть перед чужими приборами. Абель молчал. Омнис тоже большую часть времени молчала, и это уже не было ни отдыхом, ни вежливостью. Это было похоже на дежурство возле больного узла, где лишняя фраза может сбить дыхание.
Фантомный контур в итоге выглядел жалко и убедительно одновременно, что, по мнению Роана, было лучшим из достижимых вариантов. На верстаке стояла перекошенная медная рама, внутри которой лежали обугленный OMN-07, вывернутый фильтр с четвёртой, кусок старой пластины Абеля, расплавленный контакт из чужого прошлого и две проходные мембраны, нарочно посаженные криво, чтобы прибор увидел не слишком гладкую подделку. От рамы шёл тонкий кабель к боковой сервисной панели Абеля; второй кабель уходил под пол, в старый силовой ввод, где Роан спрятал шумовую шайбу и два дешёвых регулятора влажности. Всё вместе должно было давать картину старого сердечного следа, повреждённого, неполного, загрязнённого аварийным фоном, не пригодного для изъятия как цельный объект. Всё вместе также могло в любой момент схватить Эларда за внутренний ритм и сделать из него то, что Керн пришёл искать. Чудесный план, в котором разница между спасением и самосдачей измерялась дрожью указательного пальца. Люди, как вид, явно переоценили достоинство прямохождения.
Элард стоял на отметке, которую Роан вывел мелом у южного стенда. Не рядом с Абелем, не далеко, не в безопасном месте, потому что безопасные места в этой комнате закончились ещё до его рождения. Меловая черта была тонкой, серой, почти смешной на грязном полу, но за последние часы она успела стать законом. Если Элард отходил на полшага, Абель поднимал внутренний фон и искал пилотное присутствие. Если приближался на полшага, в груди открывалась пауза, в которую хотелось вложить ответ. Между этими двумя ошибками и проходила черта Роана: не геометрия, а компромисс с чем-то, что не обязано было понимать человеческий страх.
— Когда они войдут, — сказал Роан, проверяя последний контакт, — ты дышишь медленно. Не слишком глубоко. Глубокое дыхание слушатель берёт как подготовку к ответу. Не задерживаешь. Задержку берёт хуже. Правая рука открыта, но пальцы не растопыривать. Смотри не на Керна, не на прибор, не на Абеля. Смотри на левую стойку рамы, где синий изолятор. У него трещина. Считай трещину, если совсем потянет.
— Она одна.
— Вот именно. Одну трещину считать трудно. Голова будет злиться, а злость иногда занимает место страха.
— А если вопрос придёт?
Роан наконец поднял взгляд. Лицо у него за последние часы стало сухим, почти серым, как старый металл после многократного нагрева. Живая рука пахла проводящей смазкой, искусственная щёлкала тише обычного, будто даже она понимала: лишний звук сейчас может оказаться участником дела.
— Если вопрос придёт, ты молчишь. Если не можешь молчать, падаешь. Если не можешь упасть, Омнис ломает тебе ритм. Если она не успеет, я ударю. Если я не успею, Мара откроет верхний люк и зальёт комнату сырым воздухом. Если не успеет Мара, значит, мы все переоценили свою полезность. Бывает.
— Оптимистично, — сказала Мара у двери.
— Я сегодня щедр.
— Нет, сегодня ты почти весёлый. Это тревожит.
— Значит, ты наконец начала понимать положение.
Стук в дверь прозвучал один раз. Тот же один удар, не просьба и не предупреждение, а отметка. Роан не сразу пошёл открывать. Сначала посмотрел на Эларда, потом на Абеля. На внутренней боковой панели не было строк; только в глубине грудного блока, закрытого после прошлой проверки, едва заметно теплилась тонкая линия. Роан подошёл к двери, остановился на расстоянии вытянутой руки и сказал, не открывая:
— Вы рано.
— Мы вовремя, — ответил Керн за дверью.
— На карточке было двенадцать часов.
— На карточке было условие. Время было жестом.
— В следующий раз пишите честно: “придём, когда захотим”. Бумаги станет меньше.
— Мы стараемся сохранять форму.
— Форма у вас пустая.
— Зато хорошо переносит содержание.
Роан открыл дверь. Керн стоял там же, как будто не уходил, только теперь за его спиной было не двое, а четверо. Двое прежних с сумками, один высокий человек с узким складным штативом и женщина в тёмном халате без медицинских знаков, с короткими серебристыми пластинами на пальцах правой руки. Пальцы у неё не были протезом. Скорее инструментом, надетым на живую руку, и от этого выглядели хуже: добровольное железо всегда неприятнее вынужденного. На груди у всех были пустые пластины. Ни шевронов, ни имени отдела, ни печати, ни единой милой человеческой возможности сказать: вот это мои враги. Пустота, как выяснилось, тоже умеет носить форму.
— Условия сверки, — сказал Керн, входя без приглашения, но достаточно медленно, чтобы нарушение выглядело почти вежливостью. — Объект с частичным пакетом на месте?
— Вы видите.
— Я вижу мастерскую. Объект — вопрос процедуры.
— В этой мастерской вопрос процедуры обычно начинает платить за ремонт, прежде чем так себя ведёт.
Керн посмотрел на Роана мягко, почти сочувственно.
— Вы устали, мастер.
— Устал. Поэтому буду грубее обычного и точнее, чем вам удобно.
— Это приемлемо.
Мара стояла у двери с ветошью в руках и лицом человека, который пытается выглядеть настолько бытово, насколько вообще может выглядеть человек, готовый в любую секунду сорвать вентиляционный рычаг. Керн заметил её. Конечно, заметил. Но ничего не сказал. Это было хуже, чем вопрос: он оставил её в комнате как известную переменную, а люди такого типа не забывают переменные, они просто ждут, пока те начнут мешать расчёту.
Женщина с серебристыми пластинами прошла к центру мастерской и поставила на пол плоский раскрывающийся круг. Круг щёлкнул, выпустил три короткие ножки, потом ещё шесть тонких спиц, которые легли на пол почти бесшумно. Двое с сумками начали ставить штыри не треугольником, как раньше, а сеткой: у двери, у верстака, у южного стенда, у боковой стены, возле старого силового ввода, у тента, которого больше не было. Высокий человек раскрыл штатив, и на верхушке его появилась маленькая стеклянная линза, мутная внутри, будто заполненная дымом. Роан наблюдал за всем этим без выражения, но Элард видел, как напряглась линия его плеч. Это уже не был слушатель первой проверки. Это был переносной кусок отдела, принесённый в мастерскую так аккуратно, как вносят в комнату чужой закон.
— Вы сняли тент, — сказал Керн, глядя на Абеля.
— Вы всё равно бы попросили.
— Не попросил бы.
— Значит, сделали бы вид, что не просите, пока ваши приборы просят за вас.
— Вероятно.
Керн подошёл ближе к Абелю. Остановился на той же невидимой черте, где утром остановилась Мара. Интересно, подумал Элард, чувствует ли он её, или просто такие люди всегда знают, где чужой запрет ещё можно назвать уважением. Абель не дал строки. Сердечная линия внутри не пульсировала чаще. Фантомная рама на верстаке тихо вибрировала грязным ритмом, достаточно похожим на сердечный след и достаточно неправильным, чтобы раздражать. Элард держал взгляд на синем изоляторе с трещиной. Трещина была одна. Считать её оказалось действительно трудно. Голова злилась. Роан, старый мерзавец, был прав.
— Сердечная модель, — произнёс Керн.
— Списанный экзокостюм с сердечным узлом старой серии, — поправил Роан.
— Выбор слов интересен.
— Ваш тоже. Только у вас за него, видимо, доплачивают.
Женщина с серебряными пальцами включила круг на полу. Воздух в мастерской изменился. Не загудел, не зазвенел, не вспыхнул. Просто стал чуть плотнее вокруг тех мест, где были скрыты отличия. Элард почувствовал давление у правого уха, потом в ладони, потом под грудиной. Фантомная рама ответила первой: грязный ритм пошёл по полу, не ровный, не красивый, с небольшими провалами. Круг на полу принял его. На маленькой боковой панели прибора побежали серые линии. Керн даже не смотрел туда. Он смотрел на Абеля.
— Фон старый, — сказала женщина.
— После четвёртой фон у всего района старый, — ответил Роан.
— Не районный. Серийный.
— У вас прибор в комнате с сердечной моделью. Гениальное открытие.
Женщина не отреагировала. Серебряные пластины на её пальцах слегка разошлись, касаясь воздуха, и Элард вдруг понял, что она слушает не ушами. Не прибором даже. Через собственную руку. Она была чем-то вроде живого считывателя, только обученного и добровольного. Добровольность в этом деле снова казалась самой мерзкой частью. Люди добровольно превращают себя в инструменты, а потом требуют уважать их как специалистов. Нельзя сказать, что вид совсем не заслужил свой упадок.
— Живого отклика нет, — сказала она.
Роан не выдохнул. Мара не выдохнула. Элард тоже. Правильный момент для облегчения, значит, самый опасный. Омнис молчала, но её внимание чувствовалось как холодный обруч вокруг правой руки.
— Продолжайте, — сказал Керн.
Высокий человек повернул линзу на штативе в сторону Абеля. Мутное стекло внутри стало темнее. Фантомная рама дрогнула. OMN-07 на столе дал короткое шипение, и грязный ритм стал сильнее. Элард ощутил, как пауза внутри него пытается раскрыться, но не смогла найти чистого края. Роан сделал работу хорошо: фантом был грязным, неровным, почти живым, и прибор цеплялся за него с той жадностью, с какой бюрократия цепляется за неправильно заполненную строку, чтобы не видеть человека целиком.
— Источник на верстаке, — сказала женщина.
— Старый фильтр, — ответил Роан. — Постконтурная дрянь с четвёртой. Я сам указал бы, если бы ваши листы позволяли человеку указывать больше одного типа мусора за раз.
Керн подошёл к верстаку. Не вплотную. Остановился в шаге. Посмотрел на раму, на OMN-07, на вывернутый фильтр, на медные стойки, на кабель к Абелю. Потом перевёл взгляд на Роана.
— Вы хотите, чтобы мы смотрели сюда.
— Я хочу, чтобы вы смотрели туда, где шумит.
— Это не одно и то же.
— В нижних районах редко бывает роскошь совпадения.
Керн поднял руку, и один из людей с сумкой достал тонкий плоский зонд. Роан сделал шаг вперёд.
— Не трогать.
— Почему?
— Потому что вы не знаете, как оно собрано.
— Мы знаем, как разобрать.
— Разобрать умеют дети с молотком. Собрать потом некому.
— Нам не нужно собирать.
Вот оно, подумал Элард. Вот чем они отличались от Роана, от Сайры, от Нора, от Мары, от всех нижних, кто жил среди вещей, которые нужно было чинить даже после чужой глупости. Люди Керна не собирали. Они изымали, размыкали, фиксировали, передавали, закрывали. У них не было обязательства вернуть миру работающую форму. Только получить правильный кусок.
— Если тронете раму, сердечный фон уйдёт в корпус, — сказал Роан. — Тогда вы получите не локальный след, а пробуждение узла. Хотите объяснять наверху, почему полная сверка подняла списанную сердечную модель с девятнадцатилетней выдержкой?
Керн посмотрел на него внимательнее. Наконец-то, подумал Элард, не только они боятся слова “пробуждение”. Приятно, когда у чудовища тоже есть бухгалтерия страха.
— Вы утверждаете, что рама удерживает остаточный фон?
— Я утверждаю, что если вы вытащите из больного рёбра, он, возможно, перестанет кашлять и начнёт умирать громче.
— Образно.
— Зато понятно.
Женщина с серебряными пальцами повернула голову к Керну.
— Рама даёт ложный хвост.
Мара еле заметно напряглась.
Роан ответил быстрее, чем Керн успел:
— Рама даёт хвост. Ложным его делает ваше желание получить чистый источник в комнате, где всё двадцать лет стояло под тентом, рядом с аварийным районом и старым силовым вводом. Хотите чистоты — идите в лабораторию. Хотите нижнюю мастерскую — дышите тем, что есть.
Керн молчал. На его лице не было раздражения. Это было плохо. Раздражённый человек ошибается. Керн не раздражался. Он просто переставлял внутри себя выводы местами.
— Живой объект, — сказал он наконец, — всё ещё не обозначен.
— Потому что его нет.
— Есть частичный пакет.
— Частичные пакеты любят дорисовывать людей из грязи. У нас грязи много.
— Элард Вейр.
Имя прозвучало тихо. Не как вопрос. Как тест. Элард смотрел на синюю трещину. Она была одна. Одна. Одна. Ладонь осталась открытой. Пальцы не дёрнулись. В груди открылась тонкая пауза, но Омнис положила на неё холодную внутреннюю ладонь, не болью, не ударом, а давлением, похожим на строгий запрет.
— Не отвечай, — сказала она.
Он не ответил.
Круг на полу не дал всплеска. Фантомная рама зашипела чуть громче, будто приняла имя на себя и испортила его в шуме. Роан ничего не сказал. Мара у двери смотрела в пол так яростно, что пол, будь он разумнее, признал бы вину.
Керн повторил:
— Элард Вейр.
Пауза стала шире. Не от сердца — от имени. От того, что имя, сказанное чужим ртом, всегда ищет, где в тебе откликнуться. И если оно ещё и неправильное, неполное, сокращённое, сохранённое со скобками в старой записи, оно ищет особенно зло. Правая ладонь похолодела. Элард вцепился взглядом в трещину на изоляторе и мысленно сделал с ней то, что Роан велел: попытался считать одну. Это абсурдно. Одна. Одна. Одна. Ничего более тупого в его жизни ещё не было, но именно эта тупость держала его на месте.
— Нет отклика, — сказала женщина с серебряными пальцами.
— Имени недостаточно, — сказал Керн.
— Или человека нет, — сказал Роан.
— Или он умеет молчать.
На внутренней пластине Абеля, которую Элард видел краем зрения, на секунду вспыхнула серая строка:
МОЛЧАНИЕ ПИЛОТА: СОХРАНЕНО.
Он не сказал. Не сразу. Потому что строка исчезла почти мгновенно, и он понял: Абель показал это ему одному. Не Роану. Не приборам. Ему. Не помощь даже. Подтверждение. Проклятая машина училась быть соучастником, и от этого хотелось одновременно выдохнуть и отступить на несколько лет назад, когда самой большой бедой был жирный чай и треснувшая вентиляционная коробка.
Керн повернулся к Абелю.
— Открыть сердечную панель.
— Нет, — сказал Роан.
— Это не просьба.
— Тогда вы плохо сформулировали приказ. Я не ваш техник.
— Вы мастер помещения, содержащего сердечную модель с неподтверждённым статусом. При полной сверке сердечная панель должна быть доступна.
— При полной сверке исправной модели. Это списанный экзокостюм с нестабильным узлом. Откроете панель — получите неконтролируемый третий контур. Ваши люди готовы стоять рядом?
Женщина с серебряными пальцами впервые проявила что-то похожее на осторожность. Не страх. Люди такого типа, наверное, учили себя не называть страх страхом, чтобы потом выставлять счёт другим. Она посмотрела на Керна и едва заметно покачала головой.
— Риск есть, — сказала она.
— Какой?
— Если узел действительно удерживается рамой, вскрытие может поднять внутреннюю проверку. С живым объектом в зоне — опасно. Без живого объекта — всё равно опасно.
— Живого объекта нет, — сказал Роан.
— Тогда зачем вы так боитесь вскрытия? — спросил Керн.
— Потому что я видел, что бывает, когда умные люди решают проверить, боится ли старый техник зря.
Керн долго смотрел на него. Потом на Абеля. Потом на раму. Время тянулось слишком медленно. Каждый человек в комнате сейчас держал свою часть лжи: Роан держал техническую, Мара бытовую, Элард живую, Омнис внутреннюю, Абель машинную. Это была, пожалуй, самая уродливая форма командной работы. Но работала. Пока.
— Раму заберём, — сказал Керн.
— Нет, — ответил Роан.
— Тогда образец фильтра.
— Нет.
— Вы отказываетесь сотрудничать.
— Я отказываюсь дать вам в руки нестабильный след сердечной модели без протокола удержания, потому что потом вы же вернётесь и обвините меня в том, что ваш чистый отдел испачкался моей грязной техникой.
Керн почти улыбнулся.
— Вы хорошо помните наши формулировки.
— Я хорошо помню людей, которые ими пользовались.
— Некоторые из них помнят вас.
В мастерской стало холодно не от температуры. Роан не дрогнул лицом, но искусственная рука коротко щёлкнула. Керн услышал. Разумеется, услышал.
— Передайте им, что память у них избирательная, — сказал Роан.
— Они это знают.
Высокий человек у штатива тихо произнёс:
— Фоновый отчёт завершён. Живого источника в помещении не подтверждено. Сердечный след нестабилен. Источник вероятно локализован в фантомной раме и старом корпусе. Рекомендация: повторная сверка с изоляцией помещения или изъятие оборудования.
Мара под прикрытием ветоши чуть ослабила пальцы на вентиляционном рычаге. Роан не выдохнул. Элард тоже. Слишком рано.
Керн взял карточку, которую ему протянули, прочёл. Потом поднял глаза на Роана.
— У вас есть отсрочка.
— Какая щедрость.
— Шесть часов.
— Было двенадцать.
— Вы потратили их продуктивно.
— На что?
— На создание неопределённости. Мы уважаем неопределённость, мастер Роан. Она вынуждает приносить более точные инструменты.
— Значит, через шесть часов вы вернётесь с лабораторией.
— С изоляцией. Лаборатория — громкое слово для нижнего района.
— А объект?
— Если к тому моменту Элард Вейр появится в системе самостоятельно, это упростит процедуру. Если нет, мы будем считать его частью оборудования.
Вот теперь Мара подняла голову.
— Человека нельзя считать частью оборудования.
Керн посмотрел на неё, и впервые в его взгляде появилось нечто почти печальное. Почти. До человеческого не дотянуло, но попытка была неприятная.
— Девочка, если человек откликается только рядом с оборудованием, система задаёт именно этот вопрос. Не я его придумал.
— Зато вы с ним пришли.
— Да.
— Значит, он ваш.
Керн молчал секунду. Потом сказал:
— Берегите эту привычку. Она плохо заканчивается, но до конца делает речь живой.
Люди с пустыми пластинами начали убирать приборы. Круг сложился, линза потускнела, штыри один за другим подняли с пола. Фантомная рама на верстаке продолжала грязно вибрировать, пока последний штырь не оказался в сумке. Только тогда Роан выключил её. OMN-07 внутри был почти чёрный по краю. Проводящая ткань провисла, как уставшая кожа.
Керн остановился у двери.
— Шесть часов. После этого помещение будет изолировано. Все незаписанные лица будут выведены. Оборудование будет вскрыто. Если объект с частичным пакетом обнаружится до сверки, передача в сектор пройдёт без силового повреждения. Это лучший вариант.
— Для кого? — спросил Элард.
Он не должен был говорить. Это было первое, что понял весь мир сразу после того, как слова вышли. Роан резко повернулся. Мара побледнела. Омнис сказала что-то короткое и злое, но Элард уже не слушал. Он смотрел на трещину, но голос всё равно вышел. Не громко. Не как признание. Просто вопрос, который прорвался через чужие формулировки.
Керн медленно повернул голову.
Не к южному стенду. Не сразу. Сначала к центру комнаты. Потом к верстаку. Потом к Абелю. И только потом к Эларду, стоящему на меловой черте. Взгляд его был не торжествующий. Не удивлённый. Даже не довольный. Скорее уточняющий. Человек, который услышал не то, что хотел, а то, что уже почти знал.
Круг на полу уже был сложен. Штыри убраны. Слушатель молчал. Фантомная рама выключена. Поздно. Слишком поздно для прибора. Но не для человека.
— Для тех, кто хочет, чтобы вы остались целым, — сказал Керн.
— В каком виде?
Роан тихо произнёс:
— Мелкий.
Но останавливать уже было нечего. Элард стоял на черте, правая рука открыта, пальцы неподвижны, в груди тишина, и вдруг понял: страх не исчез. Он просто наконец устал прятаться под послушанием.
Керн ответил:
— В пригодном.
Мара шагнула вперёд, но Роан успел остановить её жестом. Керн не стал больше ничего говорить. Он вышел. За ним вышли остальные. Дверь закрылась. На этот раз без мягкости. Просто закрылась, как закрывают временно отложенное дело.
Мастерская осталась стоять.
Первые несколько секунд никто не двигался. Потом Мара резко повернулась к Эларду.
— Ты совсем идиот?
— Да, — сказал Роан.
— Я его спросила.
— А я подтвердил как старший специалист.
— Зачем ты ответил? — спросила она уже тише.
Элард смотрел на дверь.
— Он говорил так, будто меня уже разобрали.
— Он для этого и пришёл! Чтобы ты сорвался!
— Знаю.
— Знаешь? Прекрасно. Тогда это уже не глупость, это ремесло.
Роан подошёл к нему. Элард ожидал удара. Не потому, что Роан бил его раньше, а потому, что в правилах утра удар был предусмотрен как один из последних способов сохранить жизнь. Но Роан не ударил. Он взял его за подбородок, поднял лицо к свету и посмотрел в глаза.
— Пауза была? — спросил он.
— Нет.
— Рука?
— Нет.
— Ответ?
— Только голос.
— Только голос, — повторил Роан. — Вот же щедрость.
Он отпустил. Отошёл к верстаку, взял карточку Керна, на которой теперь вместо двенадцати часов была новая отметка, оставленная пустой пластиной без видимых чернил. При косом свете проявлялось: 6 ЧАСОВ / ИЗОЛЯЦИЯ.
— Теперь уходим, — сказал Роан.
Мара перестала ругаться. Элард поднял голову.
— Куда?
— Туда, где Керн не сможет принести свои стены сразу.
— С Абелем?
Роан посмотрел на экзокостюм. Абель стоял без тента, без прежнего вида спрятанной вещи. Он больше не был запретом. Он был проблемой размером с комнату и сердцем, которое уже научилось принимать молчание.
— С частью Абеля, — сказал Роан.
Омнис тихо произнесла:
— Старик снова думает о невозможном. Как мило. Как смертельно. Как по-вашему.
— Сердечный блок? — спросил Элард.
— Нет. После сегодняшнего — нет. Сердце не пойдёт без пилотного присутствия. Но у Абеля есть внешний позвоночный контур. Он несёт достаточно сигнатуры, чтобы Керн пошёл за ним, если мы сделаем всё правильно.
— Приманка? — спросила Мара.
— Не приманка. След, который умеет двигаться.
— На ком?
Роан молчал.
Элард понял первым.
— На мне.
— Нет, — сказала Мара.
Роан не сказал нет. И это было хуже.
— Не на тебе, — сказал он наконец. — Рядом с тобой. Временно. Через переносную раму. Без входа. Без замыкания. Если получится, через шесть часов Керн найдёт здесь старый корпус, грязный фантом и отсутствие сердечного хвоста. А настоящий хвост будет уже в другом месте.
— А я?
— Ты будешь рядом с хвостом, чтобы он не решил вернуться в сердце.
Мара провела рукой по лицу.
— Это опять план, где Элард используется как плохая верёвка между двумя кошмарами.
— Да.
— Мне не нравится.
— Мне тоже.
— Есть лучше?
— Нет.
Омнис сказала:
— Есть уточнение. Если переносить внешний позвоночный контур рядом с ним, совпадение может подняться.
Элард повторил.
Роан спросил:
— Насколько?
— Она не сказала.
— Скажи ей, пусть не кокетничает с неопределённостью, у нас её уже полный ящик.
Омнис ответила не сразу. Когда ответила, голос был сухим, почти металлическим.
— До двадцати пяти. Может выше, если мальчик решит снова поговорить с человеком, который называет его пригодным.
Роан выслушал пересказ и закрыл глаза.
— Двадцать пять — это что? — спросила Мара.
— Верхний край риска нейроответа, — сказал Элард.
— А человеческим языком?
— Он может начать отвечать быстрее, чем я успею понять.
— Ненавижу технический язык. Человеческий хуже, но хотя бы сразу понятно, где болит.
Роан открыл нижний ящик и достал оттуда плоский чёрный футляр, которого Элард раньше не видел. На футляре не было надписей. Даже пыли на нём было меньше, чем на остальных вещах в ящике, будто Роан время от времени доставал его, смотрел и убирал обратно, каждый раз надеясь, что не придётся. Внутри лежала широкая полоса гибкого металла с тремя разъёмами, двумя старыми креплениями и тонкой линией вдоль середины.
— Что это? — спросил Элард.
— Временная спинная шина.
— Для Абеля?
— Для пилота, которого не должны были отсоединять от костюма на ходу.
Мара тихо сказала:
— Я уже скучаю по временам, когда самая плохая вещь в этой мастерской была жирная кружка.
— Они были позавчера, — ответил Элард.
— Вот именно. Хорошие времена, почти мифология.
Роан положил шину на верстак рядом с погасшей фантомной рамой. Абель молчал. Но на внутренней боковой панели вспыхнула строка:
ВНЕШНИЙ ПОЗВОНОЧНЫЙ КОНТУР: ДОСТУПЕН.
Пауза.
УСЛОВИЕ: ПИЛОТНОЕ МОЛЧАНИЕ.
Элард смотрел на эти слова и чувствовал, как под грудиной снова собирается тонкая пауза. Не вопрос. Пока не вопрос. Скорее предупреждение о будущем вопросе.
До изоляции оставалось шесть часов. Керн ушёл не проиграв. Фантомный контур сработал не победой, а отсрочкой. Абель начал участвовать в обмане. А теперь требовал за это молчание не как отсутствие звука, а как форму связи.
Элард понял, что следующий шаг будет уже не рядом с Абелем. Следующий шаг будет с его частью на себе.
И, как всякая по-настоящему плохая мысль, эта оказалась слишком логичной, чтобы от неё можно было просто отказаться.