Дверь с надписью ДЛЯ ТЕХ, КТО НЕ ВЕРНУЛСЯ открылась не от ключа. Роан, конечно, сначала попробовал ключ, потому что у старых мастеров есть трогательная вера в железо, которому можно приказать правильной формой. Сердечный ключ вошёл в замочную щель наполовину и дальше не пошёл; обычная отмычка соскользнула, будто паз был не вырезан, а вырос вокруг какого-то другого замысла; Мара попробовала тонкий курьерский крюк, которым, по её словам, открывались “двери, долги и некоторые особо тупые люди”, но дверь даже не щёлкнула. Она просто стояла в сухой галерее, тёмная, тяжёлая, с надписью, вырезанной не канцелярским шрифтом и не технической гравировкой, а рукой: неровно, глубоко, с такой силой, будто каждую букву в металл вбивали не инструментом, а отказом забыть.
Позади, в стволе пилотного возврата, снова ударил металл. Люди Керна прошли поворотный диск или нашли способ не проходить его вовсе. Белый свет то появлялся, то исчезал на стенах сервисной галереи, отражаясь от кабелей под потолком. Внешний позвоночник лежал в переносной раме слишком тихо. После воды, после старого маршрута, после попытки заменить отсутствующего пилота тенью Эларда это молчание уже не казалось хорошим. Оно было похоже на усталость вещи, которая сделала несколько попыток стать частью целого и теперь ждала, кто ошибётся первым.
— Она не открывается, — сказала Мара.
— Я вижу, — ответил Роан.
— Тогда скажи что-нибудь полезное.
— Она не должна открываться отсюда.
— Это не полезное. Это историческое нытьё.
Элард стоял рядом с рамой и смотрел не на замок, а на надпись. Правая рука была открыта, пальцы холодные. После строки НЕ ВОЗВРАЩАТЬ ПИЛОТА ЖИВЫМ он старался не читать металл глазами, но дверь читалась сама. В ней не было ритма, не было стука, не было прибора. Только след человеческой руки в железе. И этот след странно не совпадал с остальным маршрутом. Всё вокруг было построено для возврата, протокола, фиксации, переноса, для тех аккуратных слов, которыми люди прячут грязную работу под чистыми действиями. А эта надпись была против слов. Она была сделана тем, кто уже видел, как людей называют пригодными, и решил оставить фразу, которую невозможно превратить в графу.
— Это не системная дверь, — сказал Элард.
Роан перестал возиться с замком.
— Что?
— Она не из маршрута возврата. Её поставили позже. Или переделали. Тут нет вопроса. Нет ритма. Нет ожидания.
Мара посветила на дверь ниже. По краям, под пылью, действительно виднелись следы другого металла: старый контур был перекрыт новой пластиной, а швы заварены грубо, вручную, без заводской ровности. Кто-то взял системную дверь и испортил её до человеческого состояния. Прекрасный редкий случай, когда вандализм выглядел как нравственный прогресс, надо бы поставить табличку, если бы таблички в этом мире не были первым шагом к протоколу.
Роан провёл пальцами по сварному шву. Живая рука задержалась у нижнего угла, где металл был потемневшим и чуть вспухшим.
— Не позже, — сказал он. — В спешке.
— Кто? — спросила Мара.
Роан не ответил сразу. Позади снова ударили. Ближе. Белый свет добрался до первого изгиба галереи.
— Те, кто не хотел возвращаться тем же путём.
Омнис молчала слишком долго. Элард уже знал это молчание: не отсутствие реплики, а закрытая дверь внутри неё самой. Потом она сказала тихо:
— Слева внизу. Под вспухшим металлом. Там не замок. Там рубец.
— Рубец?
— Дверь когда-то закрыли не ключом, а перегревом контура. Если твой старик ударит туда обычным ключом, он просто оставит красивую царапину в честь человеческой самоуверенности. Нужен неровный нагрев. Грязный. Не системный.
Элард передал. Роан посмотрел на дверь, потом на фантомную раму, потом на обугленный край OMN-07, лежащий в боковом креплении переносной конструкции.
— Можно, — сказал он.
— Что можно? — спросила Мара.
— Испортить дверь правильно.
— Вот это уже звучит как работа.
Роан вытащил из переносной рамы маленький аварийный стабилизатор Нора и кусок проводящей ткани, обмотал тканью сердечный ключ, вставил между слоями обугленный контакт, который после фантомного контура стал похож на злую чёрную каплю, и прижал всё к вспухшему металлу у нижнего угла двери. Получилось убого: дорогая сердечная технология, старый ключ, мусор с четвёртой, кусок чужой ошибки и живой человек, который надеется, что эта дрянная сборка не убьёт их раньше преследователей. Нижний район, как всегда, изобрёл инженерную молитву из отходов.
— Элард, на шаг ближе к раме, — сказал Роан.
— Зачем?
— Контур должен дать грязный хвост. Без тебя он уйдёт в себя.
— То есть опять я прокладка.
— Сегодня ты уже был хуже. Не жалуйся на повышение.
Мара встала у поворота с фонарём, прикрытым ладонью. Белый свет преследователей был уже достаточно близко, чтобы на кабелях под потолком проступали резкие светлые линии. Она посмотрела назад и сказала:
— У нас мало времени.
— У нас его не было с утра, — ответил Роан. — Просто теперь это стало честнее.
Он замкнул стабилизатор.
Дверь не вспыхнула. Она вздохнула металлом. Сначала в нижнем углу пошёл тонкий дым, сухой и чёрный, потом сварной шов рядом с надписью нагрелся не красным, а тёмно-вишнёвым, как уголь под золой. Элард почувствовал, как внешний позвоночник рядом с ним просыпается не полностью, а одним краем: спина снова отозвалась пустым местом между лопатками, но этот раз боль не тянула к Абелю и не толкала к ответу. Она шла в дверь. Грязный хвост контура лизал старый рубец, и металл, сделанный людьми против системы, узнавал в этом хвосте достаточно неправильности, чтобы поддаться.
— Ещё, — сказал Роан.
— Пауза, — предупредил Элард.
— Сила?
— Малая.
— Держи.
— Слова века, — пробормотала Мара у поворота.
Замок внутри двери щёлкнул. Не один раз. Сначала глубоко, потом ближе к поверхности, потом прямо под рукой Роана. Он отдёрнул ключ, и нижний угол двери сдвинулся на ладонь, выпуская изнутри воздух, который не двигался, может быть, лет двадцать. Воздух был сухой, тяжёлый и пах не смертью. Это удивило сильнее, чем если бы пах. Там пахло старой тканью, холодным металлом, пылью, озоном и чем-то горьким, похожим на лекарство, которое давно потеряло право помогать.
— Открыто, — сказал Роан.
— Ненавижу, когда плохие идеи работают, — сказала Мара.
— Тогда тебе не понравится наша жизнь.
Они протиснули раму внутрь. Дверь открывалась плохо, только на половину, и внешний позвоночник прошёл через проём с неприятным металлическим стоном. Элард вошёл следом, держась рядом, но не касаясь. Роан последним затянул дверь обратно. Закрыть её полностью уже не получилось, но Мара вставила в щель обломанную рукоять от старого механизма и затянула ремень. Белый свет снаружи ударил по узкой щели, не проходя дальше. Пока.
Комната за дверью оказалась не убежищем. Это было первое, что все поняли, даже не делая шага. Убежища устраивают для тех, кто должен жить. Здесь всё было устроено для тех, кто уже не мог воспользоваться жизнью как аргументом. Помещение было длинным, низким, почти без света; вдоль стен стояли старые кресла-рамы, похожие на медицинские ложа, но грубее, с металлическими дугами вокруг плеч, с разорванными шейными фиксаторами, с ремнями, которые давно высохли и стали тонкими, как старая кожа. Над каждым ложем висела маленькая пластина. Большинство пластин были пустыми или соскобленными. На некоторых сохранились не имена, а цифры. На одной вместо цифры была выцарапана линия: три коротких штриха, круг, линия вниз. Знак Ом. Неровный. Сделанный не машиной.
Мара медленно опустила фонарь.
— Что это за место?
Роан смотрел на ряды рам, и на его лице не было ни удивления, ни ужаса. Только то старое, почти непереносимое выражение человека, который всё-таки пришёл туда, куда много лет не возвращался даже мысленно.
— Не палата, — сказал он.
— Это я уже поняла.
— Не мастерская.
— Роан.
— Место, куда складывали тех, кого нельзя было отдать ни медпункту, ни сектору, ни семьям. Если семьи ещё были.
Элард прошёл на шаг вперёд. Внешний позвоночник в раме стал тихим до полной неподвижности. Здесь он не шипел, не тянулся, не требовал, не искал путь. Он будто попал в комнату, где слишком много похожих следов, и впервые не знал, какой из них его. Вдоль пола шли сухие старые кабели, но ни один не работал. На стенах были пятна перегрева. На дальнем конце комнаты виднелся второй выход, заваленный чем-то тёмным. Между ложами на полу лежали мелкие предметы: сломанная пряжка, кусок прозрачной маски, медная пластина, детская пуговица, обугленный браслет допуска, несколько инструментов, оставленных там, где рука, видимо, выронила их и уже не подняла.
Омнис сказала очень тихо:
— Это не должно было сохраниться.
— Ты знаешь это место?
— Нет.
— Омнис.
— Я знаю отсутствие этого места. В моих картах здесь пустая сервисная петля. В моих запретах здесь слепое поле. Слепые поля не делают для пустоты, мальчик. Их делают для того, что кто-то слишком хорошо видел.
Элард передал не всё. Только:
— В её картах здесь пусто.
Роан усмехнулся без звука.
— Значит, они всё-таки успели вырезать даже из неё.
— Кто? — спросила Мара.
— Люди, которые потом называли это санитарной правкой.
Снаружи в дверь ударили. Раз. Второй. Потом щель у проёма засияла ярче: не просто фонарь, прибор. Керн или его люди уже нашли дверь, но не вошли сразу. Значит, читали. Значит, надпись задержала их не хуже замка. Даже люди с пустыми пластинами иногда останавливаются перед человеческой фразой, если она достаточно глубоко врезана в металл. Ничего, скоро пройдут. Бюрократия всегда уважает память ровно до момента, когда память мешает процедуре.
— Дальше, — сказал Роан.
— Куда? — спросила Мара.
— Должен быть второй выход.
— Должен, — повторила она. — Самое страшное слово после “почти”.
Они двинулись между ложами. Рама с внешним позвоночником шла тяжелее, чем в шахте. Колёса цеплялись за кабели, за старые ремни, за пыльные выступы в полу. Элард держался рядом, но его внимание всё время уходило к пластинам над ложами. Цифры. Пусто. Соскоблено. Пусто. Снова цифры. Знак Ом. Снова пусто. Одна пластина была перевёрнута, и на обратной стороне кто-то тонко выцарапал слова. Фонарь Мары прошёл по ним случайно, но Элард успел прочесть:
МЫ НЕ ОТВЕЧАЛИ. НАС ВСЁ РАВНО УСЛЫШАЛИ.
Он остановился.
— Нет, — сказала Омнис.
— Я уже прочитал.
— Разумеется. Люди видят запрет как рекомендательное письмо к беде.
Роан подошёл к пластине и тоже прочёл. Его живая рука медленно сжалась.
— Это написал не он, — сказал мастер.
— Кто?
— Тот, о ком ты думаешь.
— Я не знаю, о ком думаю.
— Вот и хорошо.
Мара посмотрела на них обоих.
— Вы двое сейчас опять делаете вид, что молчание решает проблему. Напоминаю: за дверью люди, которые считают молчание процедурным материалом.
Она была права. Дверь позади уже не просто дрожала. В щели появился тонкий резак, белый, ровный, неприятно тихий. Люди Керна вскрывали дверь правильно. У них уйдёт минуты две. Может быть, меньше. Роан резко пошёл к заваленному второму выходу. Завал оказался не каменным: это были старые панели, куски рам, несколько пустых баллонов, тяжелая медицинская дуга и один сложенный транспортный фиксатор. Его бросили поперёк проёма, как засов. Не снаружи. Изнутри.
— Помогай, — сказал Роан.
Мара поставила фонарь зубами в ворот куртки, взялась за панель. Элард шагнул к ним, но Роан рявкнул:
— Ты рядом с рамой.
— Я могу помочь.
— Ты уже помогаешь, не разваливая контур.
— Героическая должность, — сказала Мара сквозь зубы, вытаскивая панель.
— Молчи и тяни.
— Это тоже героическая должность.
Завал поддался неохотно. Каждая панель была тяжёлой, пыльной, с острыми краями. Роан работал слишком быстро для своего возраста и слишком зло для своего тела. Искусственная рука держала, живая срывалась, снова брала, кожа на пальцах треснула, но он не остановился. Элард стоял у рамы и чувствовал, как внешний позвоночник слушает комнату. Здесь было слишком много молчаний. Не одно, не его, не Абеля. Молчания тех, кто лежал в этих рамах и не вернулся. Молчания, которые, если верить пластине, всё равно были услышаны.
На аварийной пластине рамы появилась строка:
ПИЛОТНЫЕ СЛЕДЫ: МНОЖЕСТВЕННЫЕ.
Ниже, после паузы:
ОПРЕДЕЛИТЬ ВЕДУЩИЙ СЛЕД.
— Нет, — сказал Элард.
Роан обернулся.
— Что?
— Он хочет определить ведущий след.
— Пусть не хочет.
— Я передам машине вашу глубокую позицию, — сказала Омнис. — Хотя, признаю, в ней есть лаконичность.
Внешний позвоночник под тканью стал теплее. Не к Эларду — ко всей комнате. Как будто контур пытался разобрать старые молчания, выбрать среди них то, которое ближе к нему по форме. Элард вдруг услышал обрывки не голосов, а телесных следов: сжатый зубами ремень, рука на металлическом кольце, шея в фиксаторе, кто-то не дышит, потому что вдох станет ответом, кто-то смеётся беззвучно, потому что уже понял, что не вернётся. Это не были воспоминания. Не его. Не полностью чужие. Скорее механический осадок в месте, где слишком много раз пытались отделить пилота от ответа.
— Омнис, — выдохнул он.
— Я держу.
— Что?
— Тебя. От них. Не благодари, я занята.
Холод прошёл по правой руке. Омнис не ударила. Она словно поставила между ним и комнатой матовое стекло: следы стали глуше, тела исчезли, остался только внешний позвоночник, рама, тепло, давление, дверь позади. Элард снова смог дышать.
— Спасибо, — сказал он почти беззвучно.
— Я же сказала не благодарить. Невоспитанное создание.
У двери позади резак прошёл первую петлю. Металл снаружи начал поддаваться. Белая линия ползла по шву, где Роан только что выжигал грязный рубец. Мара и Роан наконец сдвинули последний фиксатор у второго выхода. Проём открылся, но за ним оказалась не галерея, а узкая вертикальная шахта вниз с железными скобами по стене. Слишком узкая для переносной рамы.
Мара посмотрела вниз, потом на раму, потом на Роана.
— Она не пройдёт.
Роан ничего не сказал.
— Нет, — сказал Элард сразу.
— Ты ещё не знаешь, что я думаю.
— Знаю.
— Тогда сэкономишь мне время.
— Мы не оставим контур.
— Контур не проходит.
— Разберём.
— На это нет времени.
— Тогда сломаем раму.
— Если сломаем раму, внешний позвоночник потянется к тебе напрямую.
— Лучше, чем к ним.
Роан подошёл к нему. Белый резак за дверью уже почти дополз до середины шва. Времени не было. Поэтому все слова стали настоящими, как становятся настоящими только те слова, которые нельзя успеть украсить.
— Слушай меня, мелкий. Если контур пойдёт без рамы, он начнёт искать спину. Не корпус. Не тележку. Не фантом. Спину. Ближайшая подходящая — твоя. Он может не замкнуться, но попробует лечь на тебя как внешний каркас. На двадцати шести процентах это не пилотирование. Это мясорубка с хорошими манерами.
— А если оставить?
— Керн получит то, ради чего шёл.
— Значит, не оставим.
Мара тихо сказала:
— Можно частично.
Роан повернулся.
— Что?
— Не весь контур. Снять верхнюю секцию. Шейно-спинную. Она меньше. Остальное оставить как грязный след. Керн увидит, что часть есть, подумает, что мы бросили повреждённое. Главное уйдёт с нами.
— Главное — это и есть верхняя секция, — сказал Роан.
— Вот и славно. Значит, впервые за день я говорю не полную чушь.
Роан смотрел на раму. Потом на дверь. Потом на вертикальную шахту. Потом на Эларда.
— Это хуже плохого плана.
— У нас тут музей хуже плохих планов, — сказала Мара. — Выбирай экспонат.
Омнис произнесла тихо:
— Она предлагает отрезать хвост и унести зубы. Неприлично, но технически возможно.
— Возможно, — сказал Элард.
— Передай полную фразу, трус.
— Нет.
Роан уже работал. Он не согласился словами, потому что согласие заняло бы слишком много времени и, возможно, совести. Сердечный ключ вошёл в верхний разъём переносной рамы. Мара держала фонарь и ремень. Элард стоял рядом, чувствуя, как внешний позвоночник начинает тревожиться до того, как его тронули. Роан вывернул первый замок, второй, третий. Верхняя секция — короткая, из семи тёмных позвонков и шейного полукольца — поднялась из рамы на руках мастера, как деталь, которую никто не должен был держать отдельно.
Элард не успел отступить.
Секция потянулась к нему.
Не физически далеко, всего на несколько пальцев, но этого хватило: между его лопатками вспыхнуло горячей полосой, правая рука сама ушла назад, плечи свело. Омнис ударила по ритму, Мара выругалась и прижала секцию ремнём к старой панели, Роан почти уронил её, но удержал. Белый резак за дверью прошёл последнюю треть шва. Металл там уже светился.
— Ткань! — крикнул Роан.
Мара сорвала с одного из старых лож высохший ремень и кусок плотной серой ткани, накинула на верхнюю секцию. Ткань сразу потемнела, но не загорелась. Роан обмотал ею семь позвонков и полукольцо, затянул ремнём, потом сунул свёрток Эларду.
— Не к спине. Перед собой. Обеими руками. Правая сверху не касается металла. Если потянет — бросишь.
— Не брошу.
— Тогда соврёшь мне молча и не бросишь. Я понял.
Элард взял свёрток. Он был легче, чем ожидалось, и тяжелее, чем должен был быть. Вес шёл не в руки, а в позвоночник. Будто тело заранее пыталось понять, куда это можно прикрепить. Он прижал свёрток к груди, как приказал Роан, не к спине. Правая ладонь через ткань чувствовала холод, хотя металл под ней был тёплый.
На оставшейся нижней части рамы вспыхнула строка:
ВЕРХНИЙ КОНТУР: ОТДЕЛЁН.
Ниже:
ПИЛОТНАЯ ТЕНЬ: УДЕРЖАНА ВРУЧНУЮ.
Мара посмотрела на эту строку и криво усмехнулась.
— Вручную. Какая тонкая формулировка. Можно было просто написать “бедный идиот держит опасную штуку руками”.
— Абель вежливее тебя, — сказал Элард сквозь зубы.
— Это не комплимент ему.
Дверь позади вскрыли.
Не полностью, но достаточно, чтобы белый свет прорезал комнату между ложами. В проёме появился силуэт с пустой пластиной. Не Керн. Один из его людей. За ним ещё двое. Они увидели комнату и на секунду остановились. Даже пустые пластины не любили места, где прошлое лежит в рядах и смотрит без глаз.
— В шахту! — сказал Роан.
Мара полезла первой, не споря. Элард за ней, со свёртком прижатым к груди. Спускаться с верхней секцией внешнего позвоночника было хуже, чем идти с полной рамой: теперь вещь не была отделена тележкой, ремнями, кольцами. Она лежала в руках, и каждое движение рук отдавалось в спине. Роан полез последним, но перед этим толкнул оставшуюся нижнюю раму в сторону противоположной стены. Та ударилась о старое ложе, перевернула его, зашипела, и на её аварийной пластине вспыхнуло сразу несколько строк. Белый свет людей Керна повернулся туда.
— Они пойдут за рамой, — сказал Элард.
— Ненадолго, — ответил Роан сверху. — Но нам и надо ненадолго.
В шахте было тесно. Скобы скользкие от старой пыли, воздух холодный, стены слишком близко. Мара спускалась быстро, Элард медленнее; свёрток мешал, тянул не вниз, а назад, к лопаткам. Дважды он почти ударил им о стену. Каждый раз Омнис коротко шипела, как будто удар пришёлся по ней. Роан сверху дышал тяжело, но не торопил. Из комнаты наверху донёсся голос:
— Верхняя секция отсутствует.
Потом другой:
— След уходит вниз.
Потом, уже спокойно, почти мягко, Керн:
— Не стрелять. Он нужен пригодным.
Элард почувствовал, как Мара внизу замерла на долю секунды. Потом продолжила спускаться быстрее. Слово “пригодным” стало не угрозой, а грязью, которую хотелось стереть с кожи. Свёрток в руках потеплел.
— Не реагируй, — сказала Омнис.
— Я не реагирую.
— Реагируешь. Просто пока не двигаешься. Разница тонкая, но для нас сейчас неприятно важная.
Шахта вывела их не в новый тоннель, а в старую вентиляционную камеру с круглым полом и низкими решётками по бокам. Воздух здесь шёл вверх сухими толчками. Пахло пылью, горячим железом и далёким дымом. Мара спрыгнула первой, потом помогла Эларду, хотя он хотел сказать, что сам, но передумал. Гордыня плохо сочетается с опасным железным позвоночником в руках, хотя люди, конечно, часто пробуют.
Роан спустился последним и сразу захлопнул нижнюю крышку шахты. Замка не было. Он воткнул в петлю сердечный ключ, повернул, сломал его нижний зуб и оставил так. Элард уставился на инструмент.
— Ты сломал ключ.
— Я заметил.
— Он был нужен.
— Сейчас он нужнее как засов.
— А потом?
Роан посмотрел на него с усталой злостью.
— Потом, мелкий, мы будем достаточно живы, чтобы пожалеть о дорогой детали. Или нет. Приоритеты.
Вентиляционная камера имела три выхода. Один вверх, слишком узкий для Роана. Один вбок, закрытый решёткой с новой серой пломбой. И один вниз, через старый обслуживающий ход, где на стене белой краской была нарисована стрелка. Не заводская. Курьерская. Мара увидела её и впервые за всю главу выдохнула почти с облегчением.
— Это мой знак.
— Твой? — спросил Роан.
— Курьерский. Старый. “Сухой обход к печному ряду”. Если он ещё не заварен, выйдем к печным до того, как Керн спустит людей по шахте.
— А если заварен?
— Тогда я совру что-нибудь обнадёживающее позже.
Сверху по крышке шахты ударили. Сердечный ключ в петле выдержал. Второй удар. Выдержал хуже. Они двинулись к нижнему ходу. Элард шёл последним теперь, потому что верхняя секция в руках не позволяла ему идти быстро, а Роан всё время оглядывался на свёрток так, будто тот мог открыть рот и заговорить. Абель, к счастью, не писал строк. Но Элард чувствовал, что молчание изменилось. Раньше он нёс часть внешнего позвоночника рядом. Теперь держал верхнюю секцию руками. Это была не связь. Ещё нет. Но уже не расстояние.
У входа в обслуживающий ход свёрток вдруг дрогнул. Не к спине. Вперёд. К тёмному проходу с курьерской стрелкой.
На ткани проступила слабая серая линия. Не на пластине, не на металле, прямо через ткань, будто знак продавил волокна изнутри. Слова были короткими:
МАРШРУТ НЕИЗВЕСТЕН.
Пауза.
ПИЛОТ ВЕДЁТ.
Элард остановился.
— Что? — спросила Мара.
Он показал строку.
Роан прочёл. Мара тоже. Над ними снова ударили в крышку шахты. Ключ начал гнуться.
— Вот и отлично, — сказала Мара, хотя голос у неё был сухой. — Наконец-то машина признала, что без местных людей она просто дорогая заблудившаяся спина.
Омнис тихо сказала:
— Не радуйтесь. Когда Абель пишет “пилот ведёт”, это не комплимент. Это передача ответственности. Машины обожают такие подарки. Люди потом называют их судьбой и страдают с выражением лица, будто их не предупреждали.
Элард не стал повторять. Они и так поняли достаточно.
Крышка шахты сверху наконец сорвалась. Белый свет ударил вниз. Роан толкнул Эларда в обслуживающий ход, Мара пошла первой, и сухая тьма печного обхода сомкнулась вокруг них прежде, чем люди Керна успели увидеть, в какую сторону ушёл свёрток.
Позади остались комната тех, кто не вернулся, нижняя часть внешнего позвоночника, сломанный сердечный ключ и старые ложа с пустыми пластинами. Впереди был печной ряд, чужие правила и маршрут, который Абель не знал.
Впервые за всё бегство это был не путь машины.
Это был путь Мары.
И именно поэтому, понял Элард, теперь опасность стала другой: Керн мог читать сердечные следы, старые маршруты и повреждённые пакеты, но человеческие долги нижнего района не лежали в его приборах. Пока.