Шесть часов оказались короче одиннадцати. Не по стрелкам: стрелки, как все старые механизмы, были честнее людей и двигались с одной и той же равнодушной скоростью. Короче они стали внутри мастерской, где каждый предмет теперь имел два назначения: своё обычное, старое, рабочее — и второе, спешно выдуманное, опасное, пригодное для бегства. Ящик с ветошью стал укрытием для кабелей. Стол для мелких фильтров — операционным местом. Южный стенд — границей между мальчиком и машиной. Даже грязь на полу перестала быть просто грязью: Роан не дал Маре вытереть часть следов у двери, потому что чистый пол после полной сверки выглядел бы подозрительнее, чем грязный. Внизу, как выяснилось, иногда выживали не те, кто лучше прятался, а те, кто умел оставить после себя правильный беспорядок.
Роан достал внешний позвоночный контур из Абеля не сразу. Сначала он снял две боковые пластины с задней рамы, отключил старые транспортные замки, проверил каждый винт не инструментом, а рукой, словно не доверял ни глазам, ни датчикам, ни собственной памяти. Абель стоял раскрытый по спине, но не беспомощный. В нём не было этой жалкой голости разобранной машины, у которой сняли кожух и выставили наружу то, что обычно скрывают ради приличия. Наоборот: чем больше Роан открывал, тем сильнее казалось, что экзокостюм не теряет защиты, а показывает, сколько слоёв у него было спрятано под прежним молчанием. Спинной блок уходил от шейного кольца вниз, к поясничным приводам, тёмной гибкой полосой, собранной из металлических позвонков, проводящей ткани и тонких магистральных жил. В слабом боковом свете он выглядел не как деталь, а как хребет существа, которому кто-то двадцать лет запрещал двигаться.
Элард стоял на меловой черте. После полной сверки Роан не позволил ему подходить ближе к Абелю без приказа, и теперь это “без приказа” висело в воздухе почти грубее любого замка. Правая ладонь лежала открытой вдоль бедра; пальцы не сжимались, не считали, не искали ритм, но от этого не становились спокойнее. Они словно ждали не движения, а разрешения на движение. С тех пор как Абель принял его молчание, тело Эларда перестало быть простым телом. Оно ещё болело, уставало, мёрзло, хотело воды и сна, то есть сохраняло все унизительные признаки человеческого устройства, но поверх этого в нём появился другой слой — как тонкая проводящая сетка под кожей. Он не видел её. Не всегда чувствовал. Но стоило Роану коснуться спинного блока Абеля, как у Эларда между лопатками начинало тянуть, будто кто-то примерял расстояние изнутри.
— Не сутулься, — сказала Омнис.
— Я не сутулюсь.
— Ты существуешь так, будто пытаешься стать меньше собственного будущего. Это технически бесполезно и эстетически жалко.
— Спасибо.
— Не за что. Я здесь ради разрушения твоих иллюзий и, при удаче, сохранения позвоночника. Одно из двух у меня получается стабильно.
Роан не спрашивал, что она сказала. Он был слишком занят задней рамой. Искусственная рука держала нижний крепёж, живая — вводила сердечный ключ в боковой паз, не тот, что открывал грудной узел, а другой, узкий, спрятанный в изгибе спинной дуги. Ключ вошёл с тихим металлическим сопротивлением. Абель не дал строку, но спинной блок едва заметно дрогнул, и эта дрожь прошла по мастерской без звука: по кабелям, по верстаку, по меловой черте, по зубам Эларда. Мара, стоявшая у вентиляционного люка, подняла голову.
— Он шевельнулся.
— Он снял напряжение с крепежа, — сказал Роан.
— Это теперь так называется?
— Да.
— Удобно. Когда я швырну в кого-нибудь банку, скажу, что сняла напряжение с руки.
— Только не в моего пациента.
— Уточняй раньше. У меня список растёт.
В другой день Элард, может быть, улыбнулся бы. Сейчас у улыбки не было места. Роан повернул ключ, и на внутренней боковой панели Абеля проступила строка, но не отдельным приказом, не холодным объявлением, а как слабое отражение в глубине панели: внешний позвоночный контур разблокирован частично, пилотное молчание удержано. Строка не светилась долго. Её как будто не показали, а позволили увидеть, пока она проходила сквозь металл.
— Частично, — сказал Элард.
Роан не обернулся.
— Я видел.
— Почему частично?
— Потому что сердце всё ещё считает спину своей.
— А она разве не его?
— Вот это и мешает.
Он снял первый позвонок с фиксатора. Не целиком, не отделяя, только отпуская внешний замок. Металл дал короткий сухой звук, и Элард согнулся, хотя боль была не в животе и не в спине, а в самой идее спины: там, где человеческое тело обычно не думает о себе, а просто держит человека вертикально. Его правая рука дёрнулась, но не вниз, не в ритм, а назад, к лопатке. Он остановил её на полпути.
— Боль? — спросил Роан.
— Не там.
— Где?
Элард попытался ответить и не нашёл слова. Мара посмотрела на него от люка, потом на Абеля, и на её лице впервые за утро появилось выражение не страха, а злости к предмету. Очень человеческое, почти бесполезное, но нужное выражение: если нельзя остановить кошмар, его хотя бы можно ненавидеть адресно.
— Как будто у меня за спиной вспомнили место, которого там нет, — сказал Элард наконец.
Роан замер на полсекунды. Потом продолжил работу.
— Терпимо?
— Пока.
— “Пока” не геройское слово. Используй его чаще.
— Запомню.
— Не обещай. Ты плохо обращаешься с обещаниями.
Омнис тихо сказала:
— Он снимает не железо. Он снимает привычку сердца считать корпус целым. Боль будет идти не от детали, а от несогласия. Если захочешь красиво это осмыслить, я ударю тебя по ритму ради профилактики.
— Она говорит, боль будет от несогласия, — передал Элард.
— Сердце всегда так делает, — ответил Роан. — Машинное, человеческое — неважно. Сначала сопротивляется тому, что уже случилось, потом называет это верностью.
Мара тихо фыркнула.
— Сейчас было почти красиво.
— Сотри из памяти.
— Поздно. Буду использовать против тебя.
Роан освободил третий фиксатор. На этот раз спинной блок Абеля не дрогнул. Он выгнулся. Едва заметно, на толщину пальца, но в мастерской все это увидели. Металлические позвонки потянулись к сердечному корпусу, словно хотели вернуться в паз до того, как их окончательно вынут. Фантомная рама на верстаке зашипела сама, без включения. OMN-07, почти чёрный по краю после прошлой главы, дал тусклую красную жилку. Внешний позвоночник не был ещё снят, но уже начал искать, с чем останется связан.
Элард почувствовал паузу.
Не большую. Не ту, что спрашивала есть?. Эта была тоньше, ближе к коже, как пустой промежуток между двумя позвонками. Он успел поднять левую руку и положить её на правую, не сжимая, только удерживая. Омнис не ударила. Видимо, ждала. Абель тоже ждал. В комнате вдруг оказалось слишком много терпеливых существ, и все они, по несчастью, были опаснее Мары с растворителем.
— Пауза, — сказал Элард.
— Отходи на четверть шага, — сразу ответил Роан.
— Если отойду, он потянет.
— Отходи.
Элард отступил на четверть шага. Пауза стала шире, как он и знал. Спинной блок Абеля дал короткое внутреннее щёлканье. Роан выругался и вернул ключ в прежнее положение.
— Назад на черту.
Элард вернулся. Пауза сузилась.
— Вот, — сказала Омнис. — Поздравляю, мальчик. Ты стал временной прокладкой между сердцем и позвоночником. Мечта любого подростка, особенно если он не высыпался.
— Не сейчас.
— Сейчас как раз. Позже ты начнёшь считать это судьбой, а я предпочитаю заранее испортить пафос.
Роан посмотрел на Эларда, потом на пол, потом взял кусок мела и провёл вторую черту на полпальца ближе к Абелю. Не сказал, зачем. Не нужно было. Первая черта была для живого мальчика. Вторая — для того странного расстояния, на котором внешний позвоночник соглашался не рвать ни себя, ни его.
— Встань сюда.
— Это ближе.
— Да.
— Ты говорил не подходить.
— Я много говорил. Ситуация, как назло, не подписала обязательство оставаться удобной.
Элард встал на новую черту. Пауза закрылась почти полностью. Вместо неё пришло давление между лопатками, глухое, тяжёлое, как если бы ему на спину повесили мокрую металлическую ткань. Он не пошатнулся. Не потому, что был крепким. Потому что Мара смотрела. Это было глупо, но работало. Люди вообще часто держатся не из силы, а из нежелания выглядеть особенно жалко перед теми, кто уже и так рядом. Видимо, на этом и построена половина цивилизации, бедная штука.
Роан снял верхний замок. Потом нижний. Потом два боковых. Каждый звук отдавался в Эларде новым участком тела: шея, спина, поясница, правая рука, левое колено. Абель не писал ничего. Это молчание было уже не пустым, а рабочим. В нём металл расходился с металлом, сердце отпускало неохотно, фантомная рама ловила грязный хвост, Омнис держала нервный ритм Эларда от лишнего движения. Мара молчала у люка, и даже её молчание стало частью операции: если она заговорит, кто-то ответит, если кто-то ответит, цепь может сорваться. Внизу, под мастерской, трубы били свой старый ритм, но он звучал теперь далеко, будто город из уважения к чужому вскрытию отошёл за стену. Конечно, город не уважал ничего. Просто Роан открыл боковую помеху и заглушил часть трубы. Но ощущение было почти хорошим, а хорошие ощущения в этой истории стоило брать, пока их не разобрали на компоненты.
— Первый сегмент свободен, — сказал Роан.
Элард увидел, как внешний позвоночный контур отделился от спинной рамы Абеля на толщину ладони. Не упал. Не повис. Остался в воздухе на временных держателях, тёмный, гибкий, с тонкими серебряными жилами по краю. Он выглядел меньше, чем внутри корпуса, и одновременно страшнее: вынутые из тела вещи всегда теряют масштаб, но получают правду. У него не было собственной формы без Абеля. Он слегка изгибался, сохраняя память о спине, которой больше не касался.
На боковой панели, почти неярко, проступила фраза: пилотное присутствие перенесено частично, внешний позвоночный контур удержан в режиме ожидания. Роан прочёл её сам. Мара не успела. Элард успел слишком хорошо. Слово “перенесено” ударило не хуже инструмента. Они снимали деталь, а Абель уже назвал это переносом присутствия. Значит, план с самого начала был не совсем их. Вот это была самая неприятная мысль, и, что ещё хуже, слишком логичная.
— Он пишет “перенесено”, — сказал Элард.
— Я видел.
— Ты знал?
— Я боялся.
— Это не ответ.
— Сегодня это лучший ответ, который у меня есть.
Мара подошла на шаг от двери, забыв про люк.
— Что значит “перенесено”?
Роан не сразу ответил. Он закреплял временный держатель, и щипцы в его живой руке дрожали еле заметно. Не от слабости. От того, что человек слишком долго удерживает усилие там, где хотел бы отступить.
— Значит, контур не пойдёт как груз. Он пойдёт как часть пилотного следа. Если бы мы вынесли его без Эларда, он бы умер или вернулся сигналом к сердцу. С Элардом рядом он будет считать, что ещё не отделён полностью.
— То есть мы его обманываем, — сказала Мара.
— Нет, — сказал Элард тихо. — Он сам решил, как ему быть обманутым.
Омнис не пошутила. Это подтвердило хуже слов.
Роан снял последний фиксатор. Внешний позвоночный контур окончательно вышел из корпуса Абеля. На мгновение вся мастерская стала беззвучной. Не тихой — именно беззвучной, как будто кто-то вырезал из неё слой, где должны были быть трубы, дыхание, скрип пола, гудение лампы. Потом звук вернулся, но уже другим. Элард слышал собственный вдох. Слышал, как Мара шевельнула пальцами у рычага. Слышал, как Роан поставил ключ на металл. Слышал Абеля.
Не голосом.
Не строкой.
Пустым местом за спиной.
Он не ответил. Он даже не понял, на что можно было бы ответить. Просто удержал правую руку открытой и не позволил пальцам искать ритм. Омнис тихо сказала “хорошо”, и это было настолько непривычно, что Элард едва не сбился именно от этого.
Роан перенёс контур на верстак. Не один: Мара, забыв про страх, успела подхватить нижний край через плотную ткань, и её лицо в эту секунду стало белым. Металл не обжигал, но, судя по её глазам, через ткань шло что-то хуже тепла.
— Не держи долго, — сказал Роан.
— Уже поняла.
— Бросай на раму.
— Это не мешок.
— Сейчас мешок был бы безопаснее.
Они уложили внешний позвоночник в переносную раму. Рама была приготовлена заранее: две гибкие боковые шины, старые ремни, три изоляционных кольца, маленький аварийный стабилизатор Нора, который Роан всё-таки достал после полной сверки и ни разу не объяснил, откуда у Нора была такая вещь. Контур лёг внутрь плохо. Слишком живо. Он не шевелился, но всё равно казалось, что рама держит не металл, а намерение принять форму. Роан защёлкнул первое кольцо. Второе. Третье.
На корпусе Абеля, теперь с пустым местом вдоль спины, появилась слабая серая строка: внешний позвоночный контур отсутствует, сердечный узел стабилен, пилотное присутствие сохранено частично вне корпуса. Она горела недолго, но в последнем слове было достаточно, чтобы мастерская опять стала тесной.
— Вне корпуса, — прочёл Элард.
— Молчи, — сказал Роан.
— Он прав, — сказала Омнис. — Не потому что приятно, а потому что если ты сейчас начнёшь понимать вслух, контур может решить, что понимание — это согласие. Техника иногда так же глупа, как люди, просто у неё лучше память.
Элард замолчал. Роан закрепил переносную раму на низкой тележке, которую обычно использовали для тяжёлых бытовых нагрудников. Тележка выглядела оскорбительно простой для вещи, рядом с которой Керн готов был принести изоляцию целого помещения. Два колеса, одна ручка, скрипящий тормоз. В этом было что-то правильное: самые опасные вещи нижнего района часто уезжали на самом дешёвом железе, потому что дорогие средства перевозки слишком заметны.
— Мы не понесём это в руках, — сказал Роан. — До первого спуска тележка. Потом ремни. Мара впереди. Элард рядом с рамой. Я сзади. Если контур начнёт греться, останавливаемся. Если Элард слышит паузу, останавливаемся. Если слышит вопрос, падает. Если падает — Мара не героичничает, я тащу.
— Почему я не героичничаю? — спросила Мара.
— Потому что ты легче и быстрее. Твоя работа — открыть путь, а не красиво умереть на месте.
— Ты сегодня прям кладезь комплиментов.
— Беру пример с обстоятельств.
Элард сделал шаг к раме. Внешний позвоночник не отреагировал видимо. Зато у него за спиной поднялось ощущение чужого веса — не тяжёлого ещё, но уже признанного. Будто кто-то положил на плечи не руку, а ожидание руки.
— Достаточно близко, — сказал Роан.
— Я не дошёл.
— Он дошёл.
И правда. Контур сам, без движения, дотянулся ощущением. Вот в чём было новое. Раньше Элард подходил к Абелю, и расстояние менялось шагами. Теперь часть Абеля лежала на тележке, но расстояние умело меняться без колёс. Между ним и внешним позвоночником тянулась не нить даже, а полоса возможного соприкосновения. Чем ближе он стоял, тем тише становились трубы. Чем дальше — тем сильнее рама начинала шипеть. Роан отметил это взглядом и передвинул меловую черту уже у тележки.
— Вот твоя новая граница.
— Она двигается?
— Теперь да.
— Великолепно, — сказала Мара. — У нас появилась переносная проблема с личным пространством.
— Это почти точное описание, — ответила Омнис.
— Омнис согласна, — сказал Элард.
Мара поморщилась.
— Вот теперь стало обидно.
Роан проверил дверь. Потом боковой ход. Потом снова вернулся к Абелю. Корпус без внешнего позвоночника выглядел не мёртвым, а задержанным в странном положении между целым и разобранным. Пустая спина не была пустой полностью: внутри темнели крепления, запасные жилы, слои старой проводящей ткани. Сердечный узел за закрытой грудной пластиной пульсировал реже. Может быть, тише. Может быть, обиженно, если слушать Мару. Роан не позволил бы этому слову жить в мастерской, но слово всё равно ходило где-то рядом, грязное и человеческое.
— Его нельзя оставить так, — сказал Элард.
— Можно, — ответил Роан.
— Он открыт.
— Он спрятан лучше, чем мы.
— Керн поймёт.
— Керн уже понял достаточно, чтобы вернуться. Наша задача — чтобы, когда он вернётся, ему пришлось выбирать между корпусом, фантомом и следом, который ушёл. Люди сектора любят точность. Мы дадим им три неполные точности и посмотрим, какую они возненавидят первой.
— А если все?
— Тогда побежим быстрее.
Мара подняла брови.
— Ты сказал “побежим”. Это официально?
— Нет. Это оговорка пожилого человека под давлением.
— Я запомню как план.
Роан подошёл к Абелю в последний раз. Положил живую руку на боковую раму, там, где ещё несколько часов назад был край тента. Не попрощался. Роан вообще не умел прощаться с вещами, потому что вещи для него не были вещами полностью; в каждой было слишком много труда, ошибки, памяти и чужих рук. Он просто постоял. Потом снял с верстака сложенный тент и не накрыл корпус, а бросил ткань рядом, на пол.
— Почему не накрываешь? — спросил Элард.
— Тент теперь будет ложью, которую они сразу увидят.
— А без тента?
— Без тента он выглядит так, будто мы спешили.
— Мы и спешим.
— Вот поэтому это хорошая ложь.
Абель не дал строку. Ни согласия, ни запрета. Только тонкая линия на груди один раз пульсировала и погасла почти до невидимого состояния. Элард не понял, было это прощанием или расчётом, и решил не выбирать. Любой выбор звучал бы слишком человечески, а Абель всё ещё оставался слишком старым, слишком железным, слишком сердечным для таких дешёвых слов.
Первые два коридора они прошли без звука, если не считать скрипа тележки, который Роан ненавидел уже через десять шагов. Мара шла впереди с маленьким фонарём, прикрытым ладонью. Свет давал узкую грязно-жёлтую полосу, по которой пол будто возникал только в последний момент. Элард держался рядом с тележкой, ровно на новой меловой границе, которую Роан перенёс уже не мелом, а короткой верёвкой, привязанной к боковому кольцу рамы: если верёвка касалась его бедра — он слишком близко, если провисала — слишком далеко. Унижение уровня домашнего животного, зато работало. Внешний позвоночник шипел меньше. Спина болела ровнее. Ничего в этой ситуации не было достойным, но живые редко выбирают достойное, когда доступно “пока не умер”.
Омнис считала его дыхание. Не вслух. Он просто чувствовал, как она отмечает каждый сбой, каждое слишком резкое движение, каждое желание повернуться к раме. Иногда в голове появлялось сухое “медленнее”. Иногда “плечи”. Один раз — “не думай о слове спина”, после чего он, конечно, подумал о слове “спина”, потому что человеческий мозг — устройство, созданное для саботажа собственных инструкций. Омнис не стала комментировать. Видимо, решила, что некоторые поражения слишком очевидны для сарказма.
У поворота к нижнему угольному проходу они остановились. Не из-за Керна. Из-за детей.
Двое мальчишек сидели у стены возле старого бака, завернувшись в один на двоих серый плащ. Один спал. Второй не спал и смотрел прямо на тележку. Ему было лет восемь или девять, лицо узкое, с грязной полосой под носом, пальцы правой руки лежали на колене и время от времени дёргались. Один удар. Потом ничего. Один удар. Потом опять ничего. Мара тихо выругалась себе под нос.
— Обходим, — сказал Роан.
— Он слышит, — сказал Элард.
— Я вижу.
— Его заберут.
— Если мы остановимся, заберут всех.
Это было сказано без жестокости. Поэтому прозвучало хуже. Элард смотрел на мальчика. Мальчик смотрел на раму. Не на Эларда, не на Мару, не на Роана. На внешний позвоночник Абеля, спрятанный под грубой тканью и ремнями, но всё равно каким-то образом видимый для тех, кто после четвёртой начал слышать не тем местом.
— У него палец, — сказала Мара тихо.
— Не смотри, — ответил Роан.
— Я уже смотрю.
Мальчик вдруг поднял руку и постучал по собственному колену. Не три-два-лишний. Один. Пауза. Один. Пауза. Один. Сломанный ритм. Не ответ. Просьба? Ошибка? Элард не знал. Правая ладонь стала холодной.
— Не подходи, — сказала Омнис.
— Я не могу просто пройти.
— Можешь. Это называется выживание. Люди часто путают его с предательством, чтобы потом было чем мучить себя в свободное время.
— Он ребёнок.
— И ты. Очевидно, возраст не мешает миру быть мерзким.
Роан положил руку на плечо Эларда. Не грубо. Тяжело.
— Мелкий. Сейчас твоя жалость — лучший способ привести к нему Керна.
Элард закрыл глаза на секунду. Когда открыл, мальчик всё ещё смотрел. Мара достала из кармана одну из украденных прокладок, маленькую, резиновую, почти бесполезную против того, что происходило с людьми после четвёртой. Потом добавила к ней кусок сухого хлеба из своего свёртка и положила всё на край бака, не подходя ближе. Мальчик не взял сразу. Но взгляд его сорвался с тележки на хлеб. Этого хватило. Роан толкнул тележку дальше.
Они прошли.
Элард не оглянулся. Не потому, что не хотел. Потому что если бы оглянулся, остановился бы. Вот так, видимо, люди и становятся взрослее: не когда понимают правильное, а когда делают неправильное, потому что правильное убьёт больше людей. Отвратительный механизм. Надо бы вернуть производителю, но производитель, скорее всего, тоже всё списал бы на условия эксплуатации.
Угольный ход встретил их сухим холодом. Здесь трубы почти не звучали. Стены были чёрные от старой пыли, пол неровный, с глубокими следами от тележных колёс, давно уже не используемых. Мара шла впереди увереннее: это был её район маршрутов, не Роана. Она знала, какая доска скрипит, где потолок ниже, где старая дверь открывается не ручкой, а ударом бедра. Тележка несколько раз застревала, и каждый раз внешний позвоночник в раме начинал шипеть сильнее, будто ненавидел остановки. Элард держал верёвочную границу и молчал. Молчание уже не было отсутствием речи. Оно стало работой. Тяжёлой, скучной, почти физической работой, за которую никто не платил, но без которой всё развалилось бы.
На середине хода Абель дал строку.
Не на корпусе, который остался в мастерской. На маленькой аварийной пластине переносной рамы, где не должно было быть ничего, кроме состояния крепежа. Серая линия проступила прямо под ремнём, и Элард увидел её краем глаза: пилотное присутствие перенесено частично, внешний позвоночный контур стабилен, расстояние допустимо. Ниже, после короткой паузы, появилась ещё одна строка, и от неё у него под кожей стало холоднее: корпус оставлен, сердечный узел ожидает возврата.
Он не сказал сразу. Потом вспомнил правило Роана.
— Строка.
Тележка остановилась.
— Какая? — спросил Роан.
Элард повторил.
Роан долго молчал. Мара повернулась назад, и в темноте её лицо казалось старше.
— Возврата? — спросила она.
— Это может быть не требование, — сказал Роан.
— А что?
— Состояние.
— У вас тут все требования сначала притворяются состоянием.
Роан ничего не ответил. Потому что она была права. Неприятное свойство Мары: часто быть правой в самый неудобный момент, совершенно не имея лицензии на правоту.
Омнис сказала тихо:
— Он не зовёт назад. Пока. Он фиксирует разрыв. Разрыв хочет закрыться. В этом нет злой воли. Это хуже. Злой воле можно плюнуть в лицо. Физику приходится терпеть.
— Он фиксирует разрыв, — передал Элард.
— Значит, идём быстрее, — сказал Роан.
— Быстрее увеличит шипение, — сказала Мара.
— Медленнее даст Керну время.
— Какой вариант нас не убивает?
— Тот, в котором мы спорим меньше.
Они пошли. Угольный ход вывел их не к старой станции, как ожидала Мара, а к закрытой решётке. Решётка была новая. Не верхняя новая, не чистая, не блестящая, но поставленная недавно: болты ещё не успели обрасти чёрной пылью, на нижней перекладине виднелся свежий след инструмента, а сбоку висела маленькая серая пломба без знака. Не Надзор обычного района. Пустая пломба.
Мара остановилась так резко, что Роан едва не въехал тележкой ей в ноги.
— Этого не было.
— Когда ты ходила последний раз? — спросил Роан.
— Три дня назад.
— Значит, поставили после четвёртой.
Элард посмотрел на пломбу. Правая ладонь похолодела. Внешний позвоночник в раме перестал шипеть. Совсем. Тишина вокруг него стала слишком аккуратной.
— Нет, — сказал он.
— Что? — Мара повернулась.
— Не после четвёртой.
Роан уже смотрел на пломбу.
— До.
— Откуда ты знаешь? — спросила Мара.
Элард не знал, откуда. В этом и была беда. Просто пломба не пахла срочным приказом. Не несла следа вчерашней паники. Она стояла здесь как вещь, которую поставили заранее и терпеливо ждали, когда кто-нибудь нужный упрётся в неё лбом.
Омнис произнесла без обычной насмешки:
— Это не реакция на побег. Это часть маршрута.
Элард повторил.
В угольном ходе стало очень тихо.
Мара смотрела на решётку, потом на боковую стену, потом на потолок. Она думала маршрутом. Роан думал инструментом. Элард — впервые за всё это время — думал тем, что тянулось между ним и внешним позвоночником. И чем дольше он смотрел на пломбу, тем яснее понимал: Керн не просто преследовал их. Кто-то уже знал, по каким старым ходам могут вести сердечный след, если мастерская будет вынуждена уйти. Не точно. Не по лицам. По логике машины, по нижним маршрутам, по старым ошибкам Роана.
— Назад? — спросила Мара.
Роан посмотрел в темноту за их спинами. Там остались мальчик у бака, угольный ход, мастерская, Керн, шесть часов, корпус Абеля. Назад был уже не направлением, а списком причин не идти.
— Нет.
— Решётку вскрыть?
— Пломба даст сигнал.
— Обойти?
— Через воду, — сказала Мара сама и замолчала.
Нор предупреждал: не ведите сердце через воду. Конечно, путь вывел именно к этому выбору. Сюжет, видимо, тоже работал в секторе сердечных серий и любил аккуратно оформленные издевательства.
Элард посмотрел на переносную раму. На аварийной пластине строка про возврат уже погасла. Вместо неё медленно проступала новая, слабая, почти неуверенная: водный контур поблизости, отражение ритма вероятно, пилотное молчание требуется. Абель не запрещал. Он предупреждал. Это было хуже. Запрет можно нарушить и потом обвинить запрет. Предупреждение оставляет всю ответственность тебе, вот уж щедрость.
— Через воду, — сказал Элард.
Роан резко повернулся к нему.
— Нет.
— Другого пути нет.
— Есть всегда другой путь.
— Тогда назови.
Роан молчал. Мара молчала. Где-то за решёткой, очень далеко, раздался стук воды по металлу. Не ритм труб. Другой звук. Шире. Мокрее. В нём уже слышалась возможность лишнего удара, размноженного в отражениях.
— Нор сказал не вести сердце через воду, — тихо произнесла Мара.
— Это не сердце, — сказал Элард.
Роан посмотрел на него очень тяжело.
— Не начинай верить в удобные различия.
— Я не верю. Я выбираю плохое вместо закрытого.
Омнис тихо сказала:
— Это звучит почти взрослым. Какая потеря.
Элард не улыбнулся.
У решётки, на пустой пломбе, вдруг мигнула крошечная красная точка. Один раз. Потом погасла. Ни звука. Ни тревоги. Только отметка, что их увидели или что пломба наконец узнала внешний позвоночный контур в переносной раме. Роан выругался так тихо, что слово почти не вышло наружу.
— Теперь точно через воду, — сказала Мара.
— Быстро, — сказал Роан.
Они свернули к боковому спуску, ведущему к старому водному обходу. Тележка скрипнула, внешний позвоночник снова зашипел, и Элард почувствовал, как за спиной поднимается то самое пустое место, где вопрос ещё не задан, но уже выбирает форму. Впереди пахло сыростью, ржавчиной и стоячим потоком. Позади, за решёткой, пустая пломба молчала, но молчание её было не таким, как у Абеля. Оно не ждало ответа. Оно отправляло сообщение.
Керн, понял Элард, не догонял их.
Керн закрывал те места, куда они ещё только должны были прийти.