Лифт висел между этажами, и эта половина метра оказалась хуже любой закрытой двери. Закрытая дверь хотя бы честно говорит: сюда нельзя. Половина метра показывает выход так близко, что тело уже готово шагнуть, а потом напоминает, что между “почти” и “можно” обычно лежит самый удобный зазор для смерти. Снизу по шахте поднимался чистый тон секторного прибора, ещё далёкий, но уже различимый через металл кабины; сверху, за решёткой среднего мусорного уровня, собиралось второе белое поле. Оно не гудело и не светилось как обычный сканер. Воздух перед площадкой просто становился ровнее, как вода перед тем, как превратиться в зеркало, только здесь не было влаги, ряби и грязи, за которую можно было бы зацепиться. Чистота сама стала ловушкой. Великое достижение цивилизации: даже пустоту научились делать служебной.
Элард стоял посередине кабины, прижимая свёрток к себе ниже груди. Верхняя секция внешнего позвоночника больше не тянулась к его спине; семь позвонков под тканью сжались внутрь, шейное полукольцо ушло в плотный холод, и от этого свёрток казался не частью Абеля, а отдельным зверем, который впервые понял, что вокруг есть хищники крупнее. Правая ладонь через ткань чувствовала не тепло и не ритм, а напряжение формы: металл хотел закрыться, но закрываться было некуда. Омнис молчала несколько секунд, и эти секунды в застрявшем лифте растянулись как тонкий трос, который вот-вот лопнет. Роан висел одной рукой на боковой решётке, второй держал Эларда за плечо, не давая ему ни подняться к верхней площадке, ни отступить в заднюю стенку. Мара уже смотрела не на говорившую сверху женщину, а на потолочный люк кабины, на боковые направляющие, на каждый отвратительно ржавый шанс выбраться не туда, где их ждут.
Сверху снова прозвучал женский голос:
— Поле пройдёт ещё раз. Не сопротивляйтесь. Оно не повредит вам, если вы не начнёте закрываться.
— Как мило, — прошептала Мара. — Даже ловушка просит быть удобными.
— Не отвечать, — сказал Роан.
— Я не собиралась вести светскую беседу с белой стеной.
— Ты обычно собираешься раньше, чем думаешь.
— А вы обычно запрещаете после того, как уже поздно. У каждого ремесло.
Омнис наконец сказала:
— Второй проход будет ниже. Первый шёл по уровню груди, рассчитывал на то, что лифт войдёт штатно. Они поняли, что вы остановились. Теперь поле опустят в шахту. Если оно коснётся свёртка, верхняя секция закроется сильнее. Если коснётся твоей руки, оно попробует проверить пустоту без Абеля. Мне не нравится ни один из вариантов. Впервые за день у меня такая богатая коллекция отвращения.
Элард передал быстро. Роан среагировал не словами: ударил локтем по боковой стенке лифта, сорвал старую защитную пластину и полез пальцами внутрь. За пластиной были кабели, грязные от пыли и сухой изоляционной крошки. Механизм лифта глухо хрустнул над ними, словно не одобрял вмешательства, хотя сам уже давно потерял моральное право иметь мнение. Мара потянулась к потолочному люку, но тот не поддался.
— Люк заварен.
— Не заварен, — сказал Элард.
Она посмотрела вниз.
— Выглядит заваренным.
— Петля живая. Замок мёртвый. Если ударить не сверху, а сбоку, он уйдёт.
— Сбоку чем?
Роан не оборачиваясь бросил ей короткий металлический клин из своей сумки. Мара поймала, вставила в щель потолочного люка и ударила рукоятью фонаря. Первый удар дал только звон. Второй — тонкую чёрную пыль. На третьем замок хрустнул, но люк не открылся: его держал сухой мусор и старое давление шахты сверху. Снизу чистый тон сектора стал ближе. Теперь он шёл уже не как звук, а как холодная игла через пол кабины. Керн поднимался или поднимал прибор. Разница скоро станет декоративной.
Женщина сверху сказала:
— Старый лифт не выдержит бокового выхода. Вы рискуете разрушить кабину.
Роан коротко усмехнулся, всё ещё копаясь в кабелях.
— Как приятно, что обо мне беспокоятся люди, которые только что пытались просветить мальчика белым полем.
— Мастер Роан, ваш опыт ценен, но сейчас он мешает. Мы можем стабилизировать носителя без сектора.
— Вы называете его носителем, Керн — пригодным, медпункт — записью. Удивительно, как много красивых слов нужно взрослым, чтобы не сказать “ребёнок”.
Сверху наступила короткая пауза. Не уязвлённая. Расчётная.
— Именно потому, что он ребёнок, нельзя оставлять его рядом с сердечной моделью без ключевого сопровождения.
Свёрток в руках Эларда стал ледянее. Слово “ключевой” прошло через ткань и остановилось у кожи правой ладони, как тонкая игла, которая пока не входит, но уже выбрала место. Омнис выругалась настоящими словами. Наконец-то, подумал Элард где-то на краю страха, даже у неё закончились изящные формы ненависти.
— Не слушай термин, — сказала она. — Не “ключевой”, не “замок”, не “носитель”. Держи кабину. Пол. Скрежет. Мара бьёт по люку. Роан портит проводку. Снизу поднимается Керн. Сверху стоят белые. Всё просто, если не обращать внимания на тот факт, что всё ужасно.
Элард попытался сделать, как она сказала. Кабина. Пол. Скрежет. Мара. Роан. Снизу Керн. Сверху белые. Слова перестали быть смыслом и стали предметами, которые можно разложить на полу. Это помогло на три вдоха. На четвёртом белое поле пошло вниз.
Оно было почти невидимым, но все его почувствовали. Воздух над их головами стал стерильным. Пыль, висевшая в шахте, не осела и не закружилась; она исчезла ровной горизонтальной полосой, словно кто-то провёл лезвием через саму грязь. Поле опускалось медленно, слишком медленно для паники и слишком быстро для ремонта. Мара била по люку уже без ругани. Роан вырвал один кабель, другой, третий. Лифт дёрнулся, но не пошёл вниз и не пошёл вверх. Старый механизм, бедолага, видимо, решил умереть на месте из принципа. Люди любят приписывать принципам величие, но часто это просто заклинивший трос.
— Сбоку, — сказал Элард.
— Что сбоку? — спросил Роан.
— Не люк. Боковая стенка. Там мусорный рукав. Он закрыт заслонкой, но заслонка держится на мёртвом зубе. Если выбить, нас выбросит в сортировочный горб.
Мара замерла на долю секунды.
— В сортировочный горб?
— Да.
— Там дробилки.
— Не включены.
— Ты слышишь, что они не включены?
— Я слышу, что они хотят включиться, но не могут.
— Восхитительно. Мёртвые дробилки, которые хотят включиться. Прямо семейная прогулка.
Роан уже переместился к боковой стене. Там действительно была прямоугольная панель, замазанная старой краской и пылью. На ней не было ручки. Зато по краю шёл тонкий шов, который раньше выглядел просто плохим ремонтом. Элард услышал зуб внутри: маленький, ржавый, почти отломанный. Белое поле опустилось ещё ниже. Оно было уже в полуметре над головой Роана.
— Куда бить? — спросил мастер.
Элард смотрел не глазами, а тем новым мерзким слухом, который после двадцати шести процентов стал частью его быстрее, чем он успел согласиться.
— Нижний правый угол. Потом верхний левый. Потом сразу назад.
— Почему назад?
— Панель пойдёт внутрь, потом выбросит.
Роан ударил искусственной рукой по нижнему правому углу. Металл вмялся. Ударил по верхнему левому. Панель сначала провалилась внутрь, как Элард и сказал, потом сухой воздух из бокового рукава рванул в кабину с такой силой, что Мара едва не упала на колени. Роан успел отступить, но его ударило плечом о решётку. Боковой проход открылся тёмной пастью, низкой, прямоугольной, с наклонным полом из гладкого металла. Оттуда пахнуло сухой пылью, старой изоляцией и дроблёным мусором.
— Внутрь! — сказал Роан.
— Со свёртком? — спросила Мара.
— Без свёртка нам незачем туда жить.
Она полезла первой, конечно. Протиснулась в рукав ногами вперёд, исчезла до плеч, потом крикнула снизу:
— Скользко! Не бросайте железную гадость мне на голову!
Роан подтолкнул Эларда к проходу. Белое поле уже касалось верхнего края кабины. Свёрток в руках стал тяжёлым и холодным, верхняя секция будто пыталась втянуться в себя окончательно. Элард полез в рукав боком, держа свёрток перед собой. На миг ткань задела край белого поля.
Боли не было.
Это оказалось хуже.
Место касания стало пустым. Не холодным, не горячим, не онемевшим, а таким, будто из ощущения вырезали кусок. Верхняя секция внешнего позвоночника под тканью сжалась, и от неё через правую руку прошла короткая строка без букв: не открываться. Не открываться. Не открываться. Абель не был рядом, корпус остался далеко, сердечный узел ждал в мастерской, но эта отделённая часть всё равно держала собственный запрет. Элард вцепился левой рукой в край рукава, протолкнул свёрток вниз и сам скользнул следом.
Роан полез последним. Поле опустилось в кабину как раз в ту секунду, когда он втянул живую руку в боковой рукав. Верх кабины стал белым и пустым. Сверху женский голос сказал что-то короткое, уже без вежливости. Снизу по шахте ударил секторный тон, ближе и резче. Две охоты встретились в лифте, который только что перестал содержать добычу. Наверное, это можно было считать успехом. Человечество вообще любит называть успехом момент, когда тебя ещё не достали обе стороны сразу.
Сортировочный рукав выбросил их не на пол, а в наклонную камеру из гладкого металла. Мара внизу успела откатиться в сторону, Элард ударился плечом о стенку, удержал свёрток, потом в него сверху почти врезался Роан. Все трое скатились вниз по сухой горке, собрав локтями, коленями и спинами всё, что прежние годы оставили на этом скате: пыль, мелкую крошку фильтров, обломки упаковочной сетки, сухой мусор, чьи-то старые пуговицы, куски изоляции. Камера закончилась низким бортиком. Они перелетели через него не красиво, не героически, а как мешки, которые складская система давно списала и теперь всё равно решила использовать ещё раз.
Элард упал на спину, но успел повернуть свёрток от себя. Верхняя секция внешнего позвоночника ударилась о пол, ткань съехала, и на мгновение показались тёмные позвонки, семь металлических костей и шейное полукольцо с тонкой линией внутри. Линия была не красной. Почти белой по краю, там, где поле её коснулось. Роан увидел, и лицо у него стало жёстким.
— Ткань обратно.
Мара уже тянула ткань на место. Элард помогал левой рукой. Правая не чувствовала участок у основания пальцев. Не болел. Просто не было. Омнис молчала.
— Омнис?
— Я здесь.
— Рука.
— Знаю.
— Что с ней?
— Белое поле вырезало чувствительность по верхнему слою. Не глубоко. Пока. Если оно коснулось бы кожи напрямую, ты бы сейчас слушал себя как пустую комнату. Постарайся испытать ужас позже, сейчас на это нет расписания.
Он передал Роану коротко. Мастер схватил его правую руку, осмотрел, провёл ногтем по коже у основания пальцев. Элард почти не почувствовал.
— Позже разберём.
— Обнадёжил.
— Я мог сказать “красиво заживает”, если хочешь вранья.
— Не хочу.
— Вот и не проси утешения у механика.
Они находились в сортировочном зале. Огромное помещение тянулось под средним мусорным уровнем, освещённое редкими зелёными аварийными лампами, которые делали все предметы больными на вид. По потолку шли старые конвейеры, почти все неподвижные. Вдоль стен стояли контейнеры с сухими отходами, кабельными обрезками, фильтрующими рулонами и металлической стружкой. В дальнем конце темнели дробилки, те самые, которые, по словам Эларда, хотели включиться, но не могли. Теперь он слышал их яснее. Механизм был мёртв не полностью: где-то в левой линии оставалось питание, но главный вал был зажат старой пластиной. Если питание подать резко, вал сорвётся, пластину вырвет, и дробилки оживут на несколько секунд, прежде чем окончательно сдохнуть. Замечательное знание, совершенно не нужное нормальному человеку. Значит, скоро пригодится.
Мара поднялась, хромая на одну ногу. Ударенное плечо она держала чуть ниже другого, но не жаловалась. На лице сажа смешалась с сухой пылью, и теперь она выглядела так, будто прошла не через печной ряд, а через чью-то попытку нарисовать человека углём и раздражением.
— Где мы?
— Под средним мусорным, — сказал Роан. — Старый сортировочный зал.
— Выходы?
— Два обычных. Один к мусорному уровню, где нас ждут белые. Один вниз к служебной шахте, откуда скоро придёт сектор. И, возможно, технический ход к старым контейнерам.
— Возможно?
— Я здесь был один раз. Двадцать лет назад. В другую сторону. С другой бедой.
— У тебя все худшие места с пометкой “двадцать лет назад”. Может, начнёшь избегать юбилеев?
Роан не ответил. Он смотрел на верхнюю секцию. Белая линия на шейном полукольце не исчезала. Она не распространялась, но и не тухла. Свёрток больше не пытался тянуться к Эларду. Это тоже было плохо. Слишком много плохих вещей научились выглядеть спокойными.
Сверху, из шахты лифта, донеслись шаги. Не вниз к ним — по площадке. Белые искали боковой выход. Снизу секторный тон стал глуше, но не ушёл. Керн, вероятно, нашёл пустую кабину, белое поле, след бокового рукава и теперь решал, с кем из охотников соревнуется. Если Керн и раздражался, он наверняка делал это аккуратно, в пределах процедуры, чтобы ни одна эмоция не нарушила форму отчёта. Вот уж человек мечты для мира, который давно заслужил быть разобранным на винтики.
— Они оба будут здесь, — сказала Мара.
— Да, — ответил Роан.
— Сколько?
Элард прислушался. Не к шагам. К механизмам вокруг. Верхний шлюз откроется быстрее, если белые знают панель. Нижняя служебная дверь заклинена, но сектор принесёт режущий прибор. Дробилки могут дать шум. Конвейеры могут дать движение. Старый контейнерный ход справа закрыт, но не заперт; его держит гравитационный стопор, который можно сбить, если запустить левую дробилку на три секунды. Слишком много будущих поломок. Они наслаивались друг на друга, и голова начала болеть не от страха, а от лишних возможностей.
— Верхние — минуты три, — сказал он. — Сектор снизу — пять. Если не ускорятся.
— А наш выход?
— Справа. За контейнерами. Но дверь откроется только если сбить стопор.
Роан проследил его взгляд к дробилкам.
— Нет.
— Ты ещё не знаешь план.
— Если в плане есть дробилки, я уже знаю достаточно.
— Они мёртвые.
— Мёртвые механизмы в последнее время ведут себя слишком деятельно.
Мара подошла к правому контейнерному ряду и заглянула за него.
— Тут правда дверь. Без ручки.
— Стопор над ней, — сказал Элард. — Питается от левой линии. Левая линия идёт через дробилки.
— Почему всё в этом городе открывается через попытку нас убить? — спросила она.
— Потому что город строили взрослые, — ответил Роан.
Омнис сказала:
— Дробилки можно запустить на короткий рывок. Если мальчик подойдёт ближе, он услышит момент, когда вал почти сорвётся, но ещё не сорвался. Тогда старик сможет перерезать питание. Ошибка: если мальчик услышит слишком хорошо, он может начать двигаться вместе с механизмом. Я заранее против. Запишите в протокол, который никто не ведёт, потому что все заняты выживанием.
Элард передал. Роан смотрел на него так, будто выбирает между плохим планом, очень плохим планом и возможностью умереть принципиально.
— Другого выхода? — спросил Элард.
— Есть, — сказал Роан. — Отдать тебя одним и надеяться, что вторые обидятся.
— Значит, дробилки.
— Не нравится мне, когда ты начинаешь звучать как я.
Они двинулись к левой линии. Времени стало мало и снова стало видимым: сверху шаги перешли в металлический стук по решётке, белые нашли шахту сортировочного рукава; снизу режущий прибор сектора завёлся с коротким высоким тоном; в самом зале зелёные лампы мигнули дважды, будто старое питание чувствовало скорую грубость и заранее хотело отказаться от участия. Мара осталась у контейнерной двери, готовая толкнуть, как только стопор уйдёт. Роан пошёл к аварийному рубильнику дробилок. Элард — к самому механизму, хотя свёрток пришлось снова взять к груди. Оставлять верхнюю секцию на полу никто не предложил. Даже Мара, а она обычно предлагала всё, что звучит достаточно плохо.
Дробилка была размером с маленькую комнату. Две широкие пасти с зубчатыми валами, забитые сухими обрезками фильтров и старой стружкой. Между зубьями застряла та самая пластина, которая держала вал. На ней была старая маркировка верхнего уровня, почти стёртая. Элард подошёл ближе, и механизм вошёл в голову не звуком, а будущим рывком: питание пойдёт через левую линию, вал дёрнется, пластина провернётся, зубья сделают один неполный оборот, стопор двери справа уйдёт вверх, потом вал сорвётся полностью, если не обрубить питание. Промежуток между “дверь открылась” и “дробилка проснулась” был меньше двух секунд. Очень удобно. Прямо щедрость старого оборудования.
— Готов? — крикнул Роан.
— Нет.
— Хорошо. Включаю.
Роан дёрнул рубильник.
Сначала ничего. Потом весь зал ударило низким гулом. Дробилка под ногами Эларда ожила не движением, а намерением движения. Вал напрягся. Пластина внутри пискнула металлом. Свёрток в руках резко стал горячим, верхняя секция почувствовала работающий механизм и попыталась закрыться вокруг собственной формы. Элард удержал. В голове вспыхнули линии: левая линия, вал, пластина, стопор. Ещё. Ещё. Сейчас.
— Дверь! — крикнул он.
Мара толкнула контейнерную дверь. Та не открылась.
— Ещё нет!
Вал дёрнулся сильнее. Зубья сделали четверть оборота. Пластина начала выходить. Стопор над дверью поднялся на палец. Мало.
— Ещё! — крикнул Элард.
— Вал сорвёт! — ответил Роан.
— Ещё!
Сверху белые вошли в зал. Не все. Один из людей с белой лентой спрыгнул с боковой платформы, за ним второй. Женский голос с верхней площадки сказал:
— Остановите механизм. Белое поле готово.
Снизу секторный резак прорезал дверь. Керн ещё не появился, но его порядок уже входил в помещение светом.
Вал сделал половину оборота. Стопор двери поднялся полностью. Мара ударила плечом. Дверь открылась. В тот же миг пластина в дробилке вылетела из зубьев, ударила в стенку, и вал сорвался.
— Роан! — крикнул Элард.
Роан обрубил питание.
Поздно на долю секунды.
Дробилка успела сделать один настоящий оборот. Зубья схватили сухие фильтры, стружку, куски кабеля, и весь зал наполнился диким металлическим рёвом. Этот рёв ударил по верхней секции внешнего позвоночника, по правой руке Эларда, по белому полю, которое только начало собираться у верхней площадки, и по секторному тону снизу. Всё смешалось. Не в музыку, не в хаос даже, а в грязную звуковую стену, где ни один прибор больше не мог сразу выбрать чистый след.
— Бежать! — крикнула Мара.
Они побежали к двери. Роан первым толкнул Эларда, Мара втянула его за рукав, свёрток ударился о край прохода и дал короткую белую искру. Боли снова не было. Пустота у основания пальцев стала шире. Он не успел испугаться. За спиной в зал вошло белое поле, но дробильный рёв разбил его край, заставил пойти рвано, пятнами. Снизу секторный свет ударил в зелёные лампы. На мгновение оба чужих поиска встретились с мёртвой дробилкой, которую нижний зал, наконец, выплюнул им вместо ответа.
Контейнерный ход захлопнулся за ними сам. Не полностью, но достаточно, чтобы отсечь прямой свет. Внутри было темно, тесно и сухо. Они бежали почти вслепую. Мара впереди, Элард за ней, Роан сзади, тяжело, но всё ещё быстрее, чем имел право. Свёрток в руках Эларда больше не тянулся к спине. Он дрожал. Не от страха, конечно. Машины не боятся. Они фиксируют несоответствие, как сказал бы Абель, и люди потом вежливо делают вид, что разница огромная.
Через несколько минут ход вывел их в низкую боковую комнату без окон. Только тогда Мара остановилась и согнулась, хватая воздух ртом. Роан упёрся рукой в стену. Элард опустился на колени, всё ещё держа свёрток. Снаружи за несколькими слоями металла гремела дробилка, хотя питание уже было обрублено. Или это эхо. Или старый механизм умирал с задержкой. В любом случае звук давал им немного времени.
На ткани верхней секции проступила строка:
БЕЛЫЙ ЗАПРОС: ПОВРЕЖДЁН.
Ниже:
СЕКТОРНЫЙ ЗАПРОС: ПОМЕХА.
Пауза.
Третья строка появилась медленнее:
ПИЛОТНАЯ ТЕНЬ: СОХРАНЕНА.
Мара прочла и опустилась на пол рядом с Элардом.
— Сохранена. Как мило. Мы тут все переживали за тень, а не за позвоночники живых людей.
— Радуйся, что у тебя остался позвоночник, — сказал Роан.
— Радуюсь внутренне. Очень глубоко, где не видно.
Элард смотрел на правую руку. Пустота у основания пальцев не прошла. Кожа выглядела обычной, даже слишком обычной. Он коснулся большим пальцем места, где поле задело через ткань. Почувствовал давление, но не прикосновение. Как будто рука стала картой, с которой стерли маленький район, оставив границы.
— Роан.
— Потом.
— Это не потом.
Мастер подошёл, взял руку, посмотрел. Лицо его стало хуже.
— Чувствуешь?
— Давление. Не кожу.
— Боль?
— Нет.
— Это плохо.
— Уже понял.
Омнис тихо сказала:
— Белое поле не повреждает как сектор. Оно не режет. Оно делает участок пригодным для чтения. Стерильным. Если повторится, они смогут открыть тебя по кускам, даже без Абеля. Начнут с руки, потом нервный ответ, потом пустота, потом то, что они называют замком. Не пугайся слишком красиво, мне ещё нужна твоя координация.
Элард передал. Мара больше не шутила. Роан сел на корточки перед ним и впервые за долгое время говорил не как мастер, а как человек, которому приходится признать, что прежние правила кончились.
— Значит, белых нельзя подпускать вообще. Сектор хочет взять тебя целым, белые могут разбирать чисто. Это разные ужасы. Сектор грубее. Белые опаснее для того, что в тебе ещё не стало контуром.
— А Керн?
— Керн может быть нашим меньшим злом на ближайшие десять минут.
Мара подняла голову.
— Я официально ненавижу фразу “меньшее зло”. После неё люди обычно делают что-то большое и мерзкое.
— Я не предлагаю сдаться.
— Уже лучше.
— Я предлагаю дать Керну след белых.
Элард медленно посмотрел на него.
— Как?
Роан взглянул на свёрток, потом на его правую руку.
— Белое поле оставило на секции и на тебе общий край. Если мы пустим этот край в старую линию мусорного уровня, секторный прибор возьмёт белых как вмешательство в объект с частичным пакетом. Керн ненавидит чужие руки в своей процедуре. Он пойдёт за ними.
— А мы?
— Уйдём, пока хищники спорят о праве на добычу.
— Опять добыча, — сказала Мара.
— Я подбираю слова, чтобы они не врали.
Сверху, очень далеко, снова прозвучал чистый женский голос, и по сухим каналам он пришёл искажённым, но узнаваемым:
— Элард Ом Вейр. Не уходите с сектором. Он сохранит тело и испортит назначение.
Почти сразу снизу пришёл другой голос. Спокойный, мягкий, процедурный. Керн.
— Элард Вейр. Оставайтесь на месте. Верхний контур не имеет права на первичный контакт.
Мара закрыла глаза.
— Великолепно. Теперь они спорят о нём через вентиляцию.
Элард посмотрел на свёрток. Верхняя секция внешнего позвоночника молчала. Но вокруг шейного полукольца, под тканью, серая линия стала темнее, будто Абель слушал оба голоса и не выбирал ни один.
Омнис сказала:
— Не слушай ни тех, ни других.
— А кого?
Пауза.
— Механизмы. Они хотя бы лгут без идеологии.
Элард почти улыбнулся. Потом поднялся. Правая рука частично онемела, свёрток был тяжёлым, Мара едва держалась на ногах, Роан выглядел так, будто следующее “потом” может не наступить. Снаружи два врага приближались друг к другу через старый сортировочный зал.
— Где линия? — спросил он.
Роан указал на стену боковой комнаты. Там, под старой краской, шла тонкая медная жила мусорного уровня.
— Здесь.
— Что мне делать?
— Ничего героического. Дать правой рукой коснуться жилы на один вдох. Не больше. Я замкну через секцию и сразу оборву.
Мара резко сказала:
— Нет.
— Это привлечёт Керна к белому следу.
— Это его рука!
— Я в курсе.
— Тогда придумай план, где мы жертвуем твоей.
Роан поднял искусственную руку.
— Эта не подходит.
— Живая?
— Если бы подходила, я уже бы её сунул. Не считай меня бережливее, чем я есть.
Элард подошёл к стене. Медная жила была холодной. Очень тонкой. Почти незаметной. Он поднял правую руку и вдруг понял, что боится не боли. Боли как раз не будет. Он боится, что не почувствует, где кончится один вдох. Что белый край в руке окажется не повреждением, а дверью, которую кто-то сверху уже научился узнавать.
Омнис сказала:
— Я буду считать.
— Ты же говорила не считать.
— Сегодня правила умирают чаще людей. К сожалению, не вместо них.
Роан закрепил один провод на свёртке, другой на медной жиле. Мара стояла рядом, сжимая фонарь так, будто это оружие, молитва и обвинение в одном дешёвом корпусе.
— Готов? — спросил Роан.
— Нет.
— Хорошо.
Элард коснулся жилы.
Один вдох.
Белая пустота в основании пальцев вспыхнула холодом. Верхняя секция внешнего позвоночника под тканью дала короткий тёмный отклик. Медная жила ушла в стену тонким звуком, который услышал не слух, а зубы. Где-то далеко в сортировочном зале секторный прибор резко сменил тон. Женский голос наверху оборвался на полуслове. Керн сказал что-то короткое, и впервые в его голосе появилась не вежливость, а приказ.
Омнис отсекла:
— Хватит.
Роан сорвал провод. Элард отдёрнул руку. На коже у основания пальцев появилась тонкая белая линия. Не ожог. Не шрам. Граница.
Снаружи началось движение. Не к ним. В сторону белых.
Роан выдохнул.
— Сработало.
Мара посмотрела на белую линию на руке Эларда.
— Цена?
Никто не ответил. Потому что цена ещё не проявилась. А это, как они уже успели выучить, означало только одно: она проявится позже, когда будет неудобнее всего.
На ткани свёртка появилась новая строка:
БЕЛЫЙ КРАЙ: ЗАПИСАН.
Пауза.
ПИЛОТНАЯ ТЕНЬ: ИЗМЕНЕНА.
Элард не успел сказать ни слова. Из стены справа, где медная жила уходила в старые линии мусорного уровня, пришёл короткий механический отклик. Не от сектора. Не от белых. Не от Абеля. Старая линия, получив белый край и тёмный след верхней секции, открыла что-то ниже их комнаты. Пол под ногами дрогнул. Часть стены сдвинулась, показывая узкий проход, которого Роан, судя по лицу, не знал.
Мара медленно повернула фонарь туда.
На внутренней стороне открывшейся панели была надпись, почти стёртая, но читаемая:
К НЕУЧТЁННЫМ ГРУЗАМ.
Омнис тихо сказала:
— О, прекрасно. Мы нашли место, куда система складывала то, что не хотела записывать. Прямо семейный альбом вашего города.
Элард смотрел на белую линию на правой руке, потом на новый проход.
Они хотели натравить Керна на белых.
Вместо этого открыли путь к тому, что город прятал от них обоих.