После ОТВЕТ ОЖИДАЕТСЯ никто в мастерской не сказал ни слова почти целую минуту. Это была не та тишина, которая приходит от отсутствия звука; звуков хватало — остывали трубы, где-то в стене щёлкал дешёвый терморегулятор, в верхнем углу тонко зудел ночной индикатор, у Мары под подошвой едва слышно скрипела засохшая грязь из сливного коридора. Это была другая тишина, более плотная и неприятная: когда люди уже понимают, что услышали приказ, но ещё не решили, кто именно должен был ему подчиниться. Машина написала не «вопрос задан», не «пилот обнаружен», не «опасность». Машина написала ожидается, и в этом слове было всё, что Роан ненавидел в сердечных моделях: они умели не двигаться так, будто это тоже форма движения.
Роан первым пришёл в себя. Он не кинулся к тенту, не сорвал колпак, не ударил по щитку второй раз, хотя, судя по лицу, все три варианта прошли у него через голову и каждый показался недостаточно грубым. Он просто подошёл к верстаку, взял с нижней полки старую металлическую миску, поставил её на стол, вытащил из ящика пачку бумаг и начал складывать их одну за другой внутрь. Бумаги шуршали сухо, буднично, почти неприлично. Мир, которому только что сообщили, что ответ ожидается, всё равно продолжал пользоваться канцелярскими материалами. Ничего так не унижает трагедию, как необходимость сортировать листы перед сожжением.
— Что ты делаешь? — спросила Мара.
— Готовлюсь к утру.
— Уже утро?
— Для тех, кто получил частичный пакет, утро началось в ту секунду, когда пакет дошёл. В нижние районы новости ходят ногами. Верхние отделы ходят быстрее.
Элард стоял у стены и смотрел на свою правую руку. Пальцы не считали. Это должно было успокаивать. Не успокаивало. После медпункта рука вела себя слишком прилично, как человек, который замолчал не потому, что не знает ответа, а потому что уже отправил его без тебя. Внутри, под грудиной, ритм тоже изменился: лишний третий больше не стучал навязчиво, не требовал внимания, не царапал слух изнутри. Он просто присутствовал. Как человек, сидящий в тёмной комнате на единственном стуле и терпеливо ждущий, когда ты наконец повернёшь голову.
— Что они получили? — спросил Элард.
— Достаточно, чтобы послать не серых, — сказал Роан.
— А кого?
Мастер бросил в миску ещё один лист. На этот раз Элард успел увидеть край: старый заказ на пластину, пометка «после», номер без названия. Роан всё ещё не смотрел на них.
— Тех, кто не ищет виноватых. Виноватые — это для обычного Надзора. Для отчётов, штрафов, арестов, красивых фраз вроде «постконтурный риск устранён». Сектор сердечных серий, если пакет дошёл хотя бы краем, пришлёт людей другого сорта. Они не спрашивают, кто трогал клапан. Они спрашивают, что откликнулось. Это хуже. На вопрос «кто» ещё можно соврать. На вопрос «что» часто врёт уже само тело.
— Значит, они придут за Абелем, — сказала Мара.
— Если повезёт.
— Это у тебя так теперь звучит «если повезёт»?
— Если придут за Абелем, я знаю, что прятать. Если придут за Элардом, прятать придётся то, что ходит, дышит, спорит и периодически принимает худшие решения из доступных. С техникой проще. Она хотя бы не возражает так уверенно.
— Я стою здесь, — сказал Элард.
— Я заметил. Это одна из проблем.
Роан достал из кармана маленькую металлическую зажигалку, щёлкнул. Пламя вышло низкое, синеватое. Он поднёс его к краю первого листа. Бумага занялась нехотя, выгнулась, почернела, потом вдруг вспыхнула жёлтым. В миске стало светлее. На несколько секунд лица всех троих приобрели один общий цвет — цвет людей, которые смотрят, как умирает доказательство, и не знают, спасает это их или делает беднее.
— Что горит? — спросил Элард.
— То, что не должно попасть к тем, кто умеет читать.
— Про меня?
— Про тебя. Про Абеля. Про людей, которые когда-то думали, что смогут закрутить сердце болтами и получить послушную машину. Про людей, которые потом удивились, что сердце не стало послушным, а только научилось ждать. Про слишком многое для одной миски.
— Значит, не всё.
Роан наконец посмотрел на него. В этом взгляде не было даже раздражения. Только усталое признание: да, ученик достаточно вырос, чтобы понимать самые неприятные вещи раньше, чем тебе удобно.
— Не всё. Всё я сжечь не могу.
— Почему?
— Потому что часть у них. Часть у Сайры. Часть уже в твоём теле. Часть за тентом. А то, что за тентом, огнём не берётся. Я пробовал другой огонь. Дороже. Не помогло.
Мара коротко повернула голову к Абелю. Тент висел чёрной глухой массой в темноте, потому что основной свет Роан так и не включил. Под ним ничего не горело. Это было почти хуже, чем если бы горело. После 19% Абель словно научился новому виду неподвижности: не скрываться, а оставаться заметным без света.
— Куда мне? — спросил Элард.
Роан сжёг ещё один лист. Пепел поднялся тонкой чёрной чешуйкой и тут же осел на край миски.
— В мёртвую нишу под южным стендом.
— Там тесно.
— Прекрасно. Меньше места для героизма.
— Почему не уйти из мастерской?
— Потому что если ты уйдёшь после частичного запроса, ты станешь движущейся отметкой. Пока ты здесь, у нас есть стены, ложные контуры, старые помехи и я. Снаружи у нас есть ты и твоя привычка смотреть туда, куда нельзя. Я выбираю стены.
— А Мара?
— Мара уйдёт домой.
— Нет, — сказала Мара.
Роан даже не обернулся.
— Я не спрашивал.
— А я не отвечала. Я сообщила.
— Это не твой дом.
— Сегодня — мой, если отсюда уведут человека, который вчера держал клапан, пока другие дышали. У меня в этом районе, мастер, мало собственности. Но долги я признаю. Так что нет, домой я не уйду.
— Долги убивают.
— Всё убивает. У вас тут даже чай убивает медленно. Не аргумент.
Элард посмотрел на неё. Мара стояла у двери, худая, грязная после медпункта, с чужой курткой на плечах, с глазами человека, который устал бояться и потому решил работать. Она не была героиней. Это было важно. Она просто прикидывала, чем можно ударить, куда бежать, какую ложь сказать первой и сколько секунд даст эта ложь. В нижних районах это и было ближайшим доступным аналогом благородства.
Роан хотел возразить. Потом передумал. В нём ещё оставались обрывки здравого смысла, хотя он и старательно прятал их под видом приказов.
— Тогда ты у двери. Если придут обычные серые — ты помощница, занесла ветошь, застряла из-за ночной линии. Если придут из сектора — молчишь. Вообще. Не остришь, не смотришь, не называешь имён. Люди сектора не любят имена, сказанные без необходимости.
— Они что, питаются ими?
— Не знаю. Но ведут себя так, будто да.
— Принято.
— И это не повод проверить.
— Я же сказала: принято.
— Когда ты так говоришь, я слышу «проверю позже».
— Значит, у вас с Омнис есть общие диагностические таланты.
— Я всё слышу, — сказала Омнис у самого слуха Эларда. — И, кстати, она мне начинает нравиться. Это плохой знак. Обычно мне нравятся те, кто скоро делает что-то безрассудное.
— Не говори ей, — прошептал Элард.
— Разумеется. Пусть у девочки будет сюрприз. Люди любят сюрпризы, пока они не сопровождаются кровотечением.
Роан хлопнул крышкой ящика.
— Мелкий. В нишу.
Южный стенд стоял у стены с тех пор, как Элард себя помнил. На нём чинили крупные детали: плечевые узлы, старые нагрудники, иногда малые охотничьи каркасы, когда хозяева не могли оплатить нормальный подъёмник. Под стендом была техническая полость, где раньше проходил силовой кабель. Кабель давно вытащили, полость закрыли съёмной панелью, а панель завалили ящиками, будто обычным беспорядком. На самом деле Роан, конечно, всё держал там не случайно. В мастерской вообще было мало случайного. Просто взрослые называют подготовленную паранойю порядком, если она однажды спасает жизнь.
Панель открылась с тихим скрежетом. Внутри было темно, пыльно и пахло старой изоляцией. Элард посмотрел на нишу, потом на Роана.
— Я туда не помещусь.
— В одиннадцать помещался.
— Мне уже не одиннадцать.
— Это я вчера заметил.
Мара присела рядом, заглянула внутрь и сказала:
— Поместишься. Если перестанешь быть гордым в плечах.
— Я не гордый в плечах.
— Сегодня все мальчики с тайной записью гордые в плечах. Лезь.
Он полез. Зацепился локтем, ударился коленом, вдохнул пыль и едва удержался от чиха — для тайника это был бы самый плохой первый звук. Мара пихнула ему в руку сложенную тканевую маску. Роан сунул следом маленький глушитель — не тот, что был у медпункта, а старый, механический, похожий на металлическую шайбу с трещинами по краю.
— Если начнёт греть ладонь, держи это между рукой и полом. Не включает помеху, просто ломает ровность. На пару минут хватит.
— А потом?
— Потом надеемся, что у тех, кто пришёл, тоже есть недостатки.
— Утешил.
— Я сегодня берегу хорошие утешения для тех, кто не лезет под стенд.
Панель закрылась. Снаружи Роан вернул ящики на место. Темнота стала почти полной. Через щель у пола Элард видел только тонкую полоску мастерской: низ верстака, сапоги Мары, край металлической миски с пеплом и дальний угол, где тент Абеля уходил вниз тяжёлой складкой. Отсюда Абель был не машиной, а темнотой с формой. И в этой темноте, к несчастью, Элард чувствовал не страх. Он чувствовал направление.
— Не смотри, — сказала Омнис.
— Я почти ничего не вижу.
— Я сказала не «не видь». Я сказала «не смотри». Люди постоянно путают физику с намерением. Вот поэтому у вас двери и ловушки называются разными словами, хотя часто выполняют одну работу.
— Он чувствует меня?
— После девятнадцати процентов — да.
— А я его?
— Ты сам знаешь ответ. Мне обязательно портить тебе вечер подтверждением?
Элард не ответил. Под стендом было душно. Пыль садилась в горло. Правая ладонь оставалась холодной, но где-то глубже, не в коже, а под мышцами, тянулась тонкая нить в сторону тента. Не боль. Не зов в красивом смысле — ничего избирательного, ничего возвышенного. Это было хуже. Это было похоже на незакрытую цепь, в которой оба конца уже знают о существовании друг друга и теперь ненавидят пустое расстояние между.
Прошло, может быть, десять минут. Может быть, меньше. В темноте под стендом время стало вязким и неудобным, как холодная смазка. Роан двигался по мастерской: убрал миску, поставил на место банки, открыл верхний люк вентиляции, включил один боковой свет вместо основного. Мара у двери что-то тихо чистила — судя по звуку, нож. Потом перестала, потому что Роан, видимо, посмотрел на неё так, как смотрят на людей, которые слишком буквально готовятся к разговору.
Первый стук в дверь прозвучал ближе к рассвету.
Не три. Не два. Один.
В нижних районах так не стучали соседи. Соседи стучали быстро, виновато или грубо; иногда ногой, если руки заняты, иногда кулаком, если хотят, чтобы их услышали вместе с эмоцией. Один стук — это не просьба открыть. Это отметка: мы здесь, и теперь вы знаете, что знаете.
Роан вытер руки о ветошь.
— Мара, к стене.
— Я у стены.
— Меньше лица.
— Как прикажете, мастер гостеприимства.
Роан открыл.
На пороге стоял человек без серой формы. Это было первое, что Элард увидел из-под стенда, и первое, что показалось неправильным. Человек пришёл не в плаще Надзора, не в контурном халате, не в форме медпункта. На нём был тёмный длинный пиджак из плотной ткани, слишком чистой для нижнего района и слишком неброской для верхнего; перчатки тонкие, не белые, а серо-чёрные, будто их специально сделали такого цвета, чтобы они не казались ни медицинскими, ни траурными; на груди — маленькая пустая пластина без знака. Пустая. Вот это было хуже шеврона. Знак можно узнать, проклясть, обойти, подделать, запомнить. Пустая пластина говорила: меня узнавать не надо, меня и так впустят.
За ним стояли двое. Тоже без формы, но с одинаковыми сумками. Один выше, второй ниже, оба молчали. Ни оружия на виду. Ни сканеров. Ни планшетов. Только сумки и лица людей, которые пришли не искать, а сверять.
— Мастер Роан, — сказал человек с пустой пластиной.
Голос у него был мягкий. Не добрый. Мягкий, как ткань, в которую заворачивают лезвие.
— Мастерская закрыта до дневного цикла, — ответил Роан.
— Мы не за ремонтом.
— Вижу. Ремонт обычно приходит грязнее.
Человек слегка улыбнулся. Не потому, что ему было смешно. Просто признал форму сопротивления.
— Меня зовут Керн.
Мара у стены не двинулась, но Элард увидел, как у неё изменились плечи. Имя прозвучало спокойно, почти коротко. Роан тоже среагировал — не лицом, нет; он просто перестал дышать на один такт. Значит, знал. Конечно, знал. Взрослые в этой истории знали уже почти всё, кроме того, когда нужно говорить заранее.
— Отдел? — спросил Роан.
— Вы знаете.
— Люблю, когда гости предъявляют полномочия.
— Нет, не любите. Вы любите время, которое тратите на просьбу о полномочиях. Это разумно. Но сегодня времени мало. Частичный пакет пришёл повреждённым. Мы восстанавливаем края.
— Тогда восстанавливайте у себя.
— Края ведут сюда.
Керн не пытался заглянуть через плечо Роана. Он вообще почти не смотрел в мастерскую. И именно поэтому Эларду стало страшнее. Обычный инспектор смотрит глазами. Этот, кажется, слушал пространством. Стоял на пороге, держал руки спокойно, а вокруг него было такое ощущение, будто мастерскую уже разложили на слои и теперь ждут, какой из них первым не совпадёт с остальными.
— У меня нет оборудования, относящегося к вашему отделу, — сказал Роан.
— Я не назвал отдел.
— У вас пустая пластина. Это громче названия.
Керн снова улыбнулся тем же малым, нерадостным движением.
— Можно войти?
— Нет.
— Это уменьшит вежливость процедуры.
— Зато увеличит моё настроение.
— Роан, — сказал Керн уже иначе. Не громче, не жёстче. Просто убрал слово «мастер». — Мы оба знаем, что если я войду по предписанию, мне придётся открыть всё, что звучит неправильно. Если вы впустите меня сами, я могу ограничиться тем, что уже откликнулось.
— У меня ничего не откликалось.
— Тогда вам нечего бояться.
— Люди, которым нечего бояться, обычно первыми оказываются в ваших протоколах.
— Не первыми. Просто они меньше готовятся.
Мара тихо уронила у стены тряпку. Не случайно. Тряпка упала рядом с маленькой банкой растворителя, банка качнулась, Роан на долю секунды повернул взгляд, и в эту долю секунды Керн сделал то, ради чего, вероятно, и пришёл: не шагнул, не заглянул, не поднял прибор. Он просто чуть наклонил голову и прислушался.
Под стендом правая ладонь Эларда вспыхнула холодом.
Не теплом. Холодом — резким, тонким, почти болезненным. Он едва не вдохнул вслух. Глушитель-шайба лежал под пальцами. Он прижал её к полу, как велел Роан. Металл под ладонью дрогнул. Ритм внутри груди на секунду стал слишком ровным, слишком чистым, и от этой чистоты его чуть не вывернуло. Керн на пороге медленно повернул голову в сторону южного стенда.
— У вас хорошая изоляция, — сказал он.
— Плохая, — ответил Роан. — Просто старая. Старое иногда путают с хорошим, если смотрят издалека.
— А если слушают вблизи?
— Тогда слышат, что пора чинить трубы.
— Трубы у вас действительно шумные.
— Нижний район. Мы тут не стесняемся инфраструктуры.
Керн сделал шаг внутрь.
Роан не отступил полностью, но и не перегородил путь. Впустил ровно настолько, насколько человек может впустить нож в рукав, ещё надеясь не порезаться. Двое с сумками остались у порога. Керн вошёл один. Он оглядел мастерскую. На этот раз уже глазами. Медленно, без жадности: верстак, ящики, вентиляционная коробка, миска с пеплом, Мара у стены, южный стенд, тент в дальнем углу.
На тенте его взгляд задержался слишком ненадолго.
Это было почти невыносимо. Он увидел — и сделал вид, что не увидел, не потому что пропустил, а потому что оставил на потом. Роан это понял. Мара, похоже, тоже. Элард под стендом понял последним, и именно поэтому понимание ударило сильнее: Абель был для Керна не находкой, а ожидаемым предметом в ожидаемом месте.
— Сводка говорит о несовместимом отклике, — сказал Керн. — Старый реестр. Метка. Повреждённое сопоставление. Частичная передача. Совпадение в нижней границе нейроответа.
— Сводки часто фантазируют, — сказал Роан.
— Нет. Люди фантазируют. Сводки недоговаривают. Это делает их полезнее людей.
— А вы, значит, пришли досказать?
— Я пришёл проверить, не требуется ли изъятие.
Мара не удержалась:
— Кого?
Роан очень медленно закрыл глаза.
Керн повернулся к ней. Не резко. С интересом, будто лампа вдруг заговорила.
— Зависит от того, что подтвердится.
— У нас тут обычно изымают вещи. Людей забирают.
— Точный язык, — сказал Керн. — Полезная привычка. Не всегда безопасная.
— Мне уже говорили.
— И вы продолжаете.
— У меня, наверное, обучаемость плохая.
— Или лояльность сильнее осторожности.
— Какая гадость. Не говорите это так, будто оно подлежит измерению.
Керн посмотрел на неё чуть дольше. Потом вернулся к Роану.
— Где мальчик?
— Какой мальчик?
— Элард Вейр. С возможным сохранённым вариантом имени. Пятнадцать лет. Нулевая предыдущая реакция. Постконтурный несовместимый отклик.
Под стендом у Эларда на секунду перестал существовать воздух. Очень странно слышать себя таким: не именем, не человеком, даже не подозреваемым — набором условий, которые вместе образуют проблему. Он хотел пошевелиться, но Мара у стены вдруг кашлянула. Грубо, резко, с надрывом, как после пара. Керн снова повернул голову к ней.
— Постконтурный кашель? — спросил он.
— Постконтурный район, — сказала она. — Тут у всех что-нибудь постконтурное. У некоторых даже характер.
— Вы были у четвёртой.
— Полрайона было у четвёртой. Вторая половина теперь рассказывает, что была.
— Вы держали клапан?
— У меня руки тоньше.
— Не ответ.
— Зато правда.
Роан сказал:
— Мальчика здесь нет.
Керн не повернулся сразу. Он всё ещё смотрел на Мару. Потом кивнул — не соглашаясь, а откладывая.
— Нет, значит нет. Тогда проверим помещение.
— На основании?
— На основании частичного пакета, который вы, если я правильно понимаю, уже обсуждали с теми, кто не должен был иметь к нему доступа.
— Сайра жива? — спросил Роан.
— Пока все живы.
— Это не ответ.
— Зато правда, — сказал Керн, и Мара тихо выдохнула носом: её же фразу вернули ей как монету с чужой печатью.
Один из людей у порога открыл сумку. Достал не сканер — плоскую чёрную коробку без экрана, с круговым отверстием по центру. Второй достал три маленьких металлических штыря и поставил их на пол треугольником: у двери, у верстака, возле южного стенда. Сердце Эларда — или то, что теперь спорило с сердцем за право задавать ритм, — резко ударило один раз и замолчало. Не остановилось. Именно замолчало, как человек, которого попросили не выдавать себя и который теперь дышит слишком тихо.
— Что это? — спросила Мара.
— Слушатель, — сказал Роан раньше Керна.
— Примитивное слово, но верное, — кивнул Керн. — Он не ищет предметы. Он ищет расхождение между помещением и тем, что помещение делает вид, что содержит.
— Как философски мерзко, — сказала Мара.
— Вы уже третья за сутки, кто обвиняет нас в поэзии. Неприятная тенденция.
Омнис у самого слуха Эларда сказала:
— Сейчас будет больно.
— Что?
— Если ты не хочешь ответить, мне придётся испортить тебе ритм вручную.
— Как?
— Некрасиво.
Чёрная коробка на полу тихо завибрировала. Не звуком — давлением. Воздух под стендом стал плотнее, будто кто-то начал медленно заполнять нишу невидимой водой. Элард сжал глушитель, но шайба в ладони уже не помогала. Правый указательный палец потянуло вниз. Он прижал руку к полу сильнее. Палец всё равно дрогнул. Один раз.
Керн повернул голову.
— Южная стена, — сказал один из людей с сумкой.
— Там старый силовой ввод, — сказал Роан.
— Он снят.
— Поэтому и шумит.
— Снятые вводы не дают ответного ритма.
— У вас, видимо, мало опыта с дешёвыми ремонтами.
Коробка завибрировала сильнее. В груди Эларда появилась пауза. Не звук. Пауза, достаточно широкая, чтобы в неё можно было провалиться. Он понял: сейчас его спрашивают. Не словами, не экраном, не записью. Слушатель сектора задавал помещению вопрос, а помещение, в котором под стендом лежал он, должно было либо промолчать, либо ответить его телом.
— Не отвечай, — сказала Омнис.
— Я пытаюсь.
— Плохо. Придётся грубо.
И она ударила.
Не током. Не болью в обычном смысле. Она словно взяла все его ощущения от правой руки — кожу, кости, ногти, сухожилия, память о клапане, память о фильтре, память о медпункте — и на одну секунду перемешала их местами. Пальцы вспыхнули чужими сигналами; большой палец показался мизинцем, ладонь — локтем, запястье — чем-то вообще отдельным и бесполезным. Элард едва не вскрикнул, но вместо вскрика укусил маску. Ритм сорвался. Не ответил. Не стал красивым «три-два-лишний». Стал грязным, рваным, человеческим.
Чёрная коробка на полу пискнула раздражённо.
— Помеха, — сказал человек с сумкой.
— Какая? — спросил Керн.
— Неровная. Биологическая. Не контурная.
— Мыши, — сказал Роан.
Мара посмотрела на него с таким выражением, будто даже в смертельной ситуации это было ниже его возможностей.
Керн медленно повернулся к мастеру.
— Мыши?
— Нижний район. У нас тут всё живёт, пока не оформят обратное.
Керн смотрел на него долго. Потом вдруг тихо рассмеялся. Смех был почти беззвучным, но настоящий — первый человеческий звук, который он издал с момента появления, и от этого он стал не лучше, а опаснее.
— Я скучал по нижним мастерским, — сказал он. — Здесь даже ложь пахнет смазкой.
Он сделал шаг к южному стенду.
Элард под панелью перестал дышать.
Мара сделала своё худшее и, возможно, лучшее решение за утро: она уронила банку растворителя.
На этот раз не тихо. Банка покатилась, ударилась о ножку верстака, открылась, и резкий запах ударил по мастерской сразу, как плеть. Роан выругался так натурально, что, возможно, даже не играл. Мара отскочила, схватила тряпку, начала растирать лужу по полу, что было совершенно неправильно с точки зрения уборки и совершенно правильно с точки зрения создания хаоса. Один из людей с сумкой шагнул назад, чтобы растворитель не дошёл до штыря. Второй поднял коробку. Керн не отступил. Только посмотрел на Мару.
— Неуклюже, — сказал он.
— Мне пятнадцать, я в нижнем районе и не спала нормально двое суток, — ответила она. — Хотите изящества — идите наверх, там у людей есть полы, которые не пытаются тебя убить.
— Вам пятнадцать?
— Почти.
— Имя?
— Ветошь, — сказала Мара.
— Что?
— Я принесла ветошь. Так меня сегодня и записывайте.
Роан резко сказал:
— Она не объект проверки.
— Сегодня всё помещение объект проверки, — ответил Керн. — Но девочка права. Растворитель испортил прослушивание. Случайность, конечно.
— Конечно, — сказала Мара.
— Случайности в вашем возрасте обычно слишком самоуверенны.
— А в вашем?
— В моём они уже имеют подпись.
Керн поднял руку. Люди с сумками начали убирать штыри. Не потому, что проверка закончилась. Потому что первая попытка стала грязной, а такие, как Керн, не любили грязные данные. Это Элард понял даже из-под стенда. Сектор сердечных серий, видимо, был тем видом чудовища, которое предпочитает резать ровно.
— Мы вернёмся, — сказал Керн.
— За предписанием? — спросил Роан.
— За меньшим количеством помех.
— В нижнем районе это сложно.
— Тогда привезём свои стены.
Мара замерла с тряпкой в руке.
Роан не сразу ответил. Когда ответил, голос был сухой.
— Не советую.
— Вы всё ещё думаете, что можете советовать?
— Нет. Я думаю, что иногда старые ошибки обходятся дешевле, если их не перевозить.
Керн посмотрел на тент. Вот теперь — прямо. Долго. Без всякой попытки притворяться. Потом произнёс:
— Некоторые ошибки перевозить не нужно. Они сами находят пилота.
В нише у Эларда потемнело перед глазами. Не от страха. От того, что Абель за тентом в эту секунду, не издав ни звука, стал ближе. Не физически. Ожиданием. Нор был прав, старый чёрт с прилавком и деревянными зарубками. Ожидание у таких вещей действительно двигало людей лучше, чем мотор.
Роан шагнул так, чтобы закрыть Керну взгляд на тент.
— Проверка закончена.
— Первая — да. — Керн достал из внутреннего кармана тонкую карточку и положил её на верстак. — Двенадцать часов. После этого мастерская должна быть доступна для полной контурной сверки. Объект с частичным пакетом — на месте. Оборудование — на месте. Незаписанные лица — выведены. Если условия не будут соблюдены, придём без разговора.
— А если условия будут соблюдены? — спросила Мара.
Керн посмотрел на неё почти мягко.
— Тогда разговор будет длиннее.
Он повернулся и вышел. Люди с сумками ушли за ним. Дверь закрылась. Никто в мастерской не двигался ещё несколько секунд. Потом Мара медленно опустила тряпку в лужу растворителя и села прямо на пол, как человек, который решил, что достоинство сегодня уже достаточно пострадало и дальше может полежать отдельно.
— Можно я теперь скажу, что это было плохо? — спросила она.
— Можно, — сказал Роан.
— Это было плохо.
— Очень.
— Он понял?
— Достаточно.
— Он знает, что Элард здесь?
Роан посмотрел на южный стенд.
— Он знает, что здесь есть пустое место, которое слишком старательно молчит. Для него это почти одно и то же.
Панель открыли не сразу. Роан сначала проветрил мастерскую, вытер часть растворителя, убрал карточку Керна с верстака, не читая вслух, и только потом отодвинул ящики. Элард выбрался из ниши медленно. Правая рука не слушалась: после вмешательства Омнис пальцы были ватные, чужие, будто их на время вынимали и поставили обратно не по своим местам. Он сел на пол рядом с Марой. Мара посмотрела на его руку.
— Ты цел?
— Почти.
— «Почти» сегодня популярное слово.
— Омнис сбила ритм.
— Как?
— Некрасиво.
— Передай ей спасибо.
— Она услышала.
— Пусть не зазнаётся.
— Поздно, — сказала Омнис. — Я уже невыносима.
Элард слабо улыбнулся. Роан стоял у верстака и смотрел на карточку Керна. На карточке не было печати. Только время: 12 ЧАСОВ. Ни подписи. Ни отдела. Ни угрозы. Самые опасные бумаги, как выяснилось, иногда вообще не утруждали себя объяснением.
— Мы уходим? — спросил Элард.
Роан молчал.
— Ты сам говорил: если они придут с полной сверкой, они найдут.
— Найдут что-нибудь в любом случае. Полная сверка не ищет правду. Она назначает предмет, который потом будет называться правдой.
— Значит, уходим.
— Уйти с тобой можно. Уйти с Абелем — нет.
— Тогда оставим Абеля.
Слова вышли слишком быстро. И как только вышли, Элард понял, что сказал ложь, которую хотел бы считать разумной. В мастерской стало тихо. Роан смотрел на него. Мара смотрела на него. Даже Омнис молчала так выразительно, что это почти считалось отдельной репликой.
За тентом Абель не щёлкнул. Не загорелся. Не подал знака. И именно это было худшим ответом. Он не стал удерживать. Он ждал, сможет ли Элард уйти сам.
— Скажи это ещё раз, — тихо сказал Роан.
Элард не смог.
Роан кивнул, будто так и ожидал.
— Вот теперь у нас проблема стала честной.
Мара поднялась с пола.
— Есть другой выход?
— Есть плохой, очень плохой и тот, который я двадцать лет не хотел даже держать в мастерской.
— Звучит как наш.
— Не радуйся. Он хуже, чем звучит.
Роан подошёл к тенту. Не снял. Просто положил живую руку на край чёрного экранирующего колпака. Стоял так долго. Потом сказал, не оборачиваясь:
— Абеля нельзя вынести целиком. Но можно снять сердечный блок.
Омнис произнесла так тихо, что Элард едва услышал:
— Нет.
Это было первое «нет», в котором не было ни насмешки, ни игры, ни провокации. Только страх. Не человеческий, но настоящий.
Элард поднял голову.
— Что значит снять сердечный блок?
Роан ответил не сразу.
— Значит оставить корпус мёртвым. Взять то, ради чего они вернутся. И молиться, если ты ещё умеешь пользоваться такими бесполезными операциями, чтобы сердце не решило, что перенос — это ответ.
— А если решит?
Роан повернулся. В лице у него было то самое выражение, с которым взрослые говорят детям правду не потому, что дети готовы, а потому что ложь уже кончилась.
— Тогда девятнадцать процентов станут не самой большой нашей проблемой.
В этот момент под тентом, за слоями ткани, пыли и старой вины, Абель наконец дал строку. Не ярко. Не красно. Почти серым по чёрному, будто система сама не хотела видеть написанное.
ПЕРЕНОС СЕРДЦА: ЗАПРЕЩЁН.
Пауза.
Вторая строка:
ПРИСУТСТВИЕ ПИЛОТА: ТРЕБУЕТСЯ.
Мара очень медленно сказала:
— Мне не нравится слово «требуется».
— Никому разумному оно не нравится, — ответил Роан.
Элард смотрел на тент. Правая рука лежала на колене, всё ещё чужая после боли, но под этой чуждостью снова появлялось тепло. Не сильное. Не призывное. Скорее вопросительное.
Двенадцать часов. Полная сверка. Сектор сердечных серий. Сердечный блок, который нельзя переносить без пилота. Машина, которая не должна просыпаться, но уже пишет запреты. Старик, который двадцать лет держал тент закрытым. Девочка у двери, которая не уходила домой, потому что долги в нижних районах иногда крепче родни. И он сам — Элард Вейр, с сокращённым именем, с сохранённым вариантом, с пустым местом в графе ядра и с ритмом, который всё чаще ждал от него не слуха, а ответа.
— Значит, — сказал он, и голос прозвучал спокойнее, чем он себя чувствовал, — придётся открыть его.
Роан закрыл глаза.
Омнис прошептала:
— Мальчик, не делай этот вывод красивым. Красивые выводы хуже глупых.
— Я не делаю.
Но ложь была слабая. Они все это услышали.
За тентом Абель молчал. Слишком терпеливо. Слишком точно. Как будто именно этой фразы он и ждал всё утро.
А где-то над нижними районами, в чистых отделах, люди с пустыми пластинами уже, наверное, восстанавливали повреждённый пакет, строка за строкой собирая мальчика, которого ещё не успели забрать.