Водный обход начинался не дверью, а провалом в стене, где когда-то, наверное, была нормальная техническая арка, но годы, сырость и нижняя привычка всё чинить до состояния “ещё держится” превратили её в неровную пасть с ржавыми краями. Мара нашла спуск первой: присела у стены, провела пальцами по мокрому камню, поддела старую скобу, спрятанную под слоем угольной пыли, и потянула. Скоба не поддалась сразу. Потом где-то внутри щёлкнул забытый замок, чёрная панель отъехала на ладонь, и из щели ударил запах воды, стоявшей слишком долго в темноте рядом с металлом. Не свежесть. Не сырость даже. Запах старого ржавого горла, по которому город много лет сглатывал лишнее и делал вид, что ничего не чувствует.
— Здесь, — сказала Мара.
— Ты уверена? — спросил Роан.
— Нет.
— Прекрасно.
— Уверенность обычно бывает у тех, кто не лазил здесь в темноте. Я знаю, что ход есть. Я знаю, что он выходит к старому сливному ряду. Я не знаю, сколько там воды после четвёртой и кто успел поставить решётки ниже. Если хочешь путь с гарантиями, надо было родиться наверху и платить за лифт.
Роан не ответил. Он наклонился к щели, посветил внутрь маленьким фонарём, который держал зубами, потому что руки уже были заняты тележкой и ремнями. Свет ушёл вниз по узкому наклонному проходу и разбился о чёрную воду метрах в десяти ниже. Вода стояла не глубоко, может быть по колено, может быть выше; понять было нельзя, потому что поверхность не блестела ровно. Она дрожала. Не от течения. От далёкого ритма магистралей, от стука труб в стенах, от всего города, который сверху давил на старые водные жилы и заставлял их повторять чужие удары. Каждый удар возвращался с задержкой, с мокрым хвостом, с маленьким лишним отражением, и ещё до спуска Элард понял, почему Нор сказал не вести сердце через воду.
Вода не слушала ритм. Она размножала его.
Внешний позвоночный контур под тканью на тележке перестал шипеть. Это молчание было хуже прежнего шума. Оно стало внимательным. Роан тоже это услышал или почувствовал; он положил руку на боковую раму, не касаясь самого контура, и скривился, будто металл ответил ему сквозь перчатку.
— Плохо, — сказал он.
— Удиви нас чем-нибудь новым, — сказала Мара.
— Тележка дальше не пройдёт. Спуск узкий. Контур придётся снять с колёс и нести на ремнях.
— То есть ближе к Эларду.
— Да.
— А вода будет отражать ритм.
— Да.
— А Керн уже получил сигнал с пломбы.
— Скорее всего.
Мара несколько секунд смотрела на Роана с выражением человека, который мысленно складывает все “да” в одну большую непечатную фразу. Потом сняла фонарь с его зубов и направила свет вниз.
— Тогда быстро. Чем дольше стоим, тем больше у этой дряни времени решить, что мы с ней советуемся.
Роан начал перекладывать переносную раму. Два ремня пошли через плечи Мары, два — через его собственные. Эларду ремня не дали. Это было правильно и оскорбительно. Он должен был идти рядом, на той границе, где внешний позвоночник признавал его присутствие, но не принимал его тело как крепёж. Роан проверил расстояние короткой верёвкой, привязанной к боковому кольцу, потом перерезал её пополам и завязал заново, уже свободнее: в воде ровную границу держать не получится, значит, придётся держать не расстояние, а состояние. Ещё одно замечательное изобретение взрослых: заменить невозможную точность опасной приблизительностью и назвать это решением.
— Правая рука открыта, — сказал Роан. — В воду не опускать. Если оступишься, падай левым боком.
— Очень обнадёживает.
— Я не обнадёживаю. Я выбираю, что потом легче чинить.
— Меня или контур?
— Не заставляй меня отвечать перед Марой.
— Я и так поняла, — сказала Мара, затягивая ремень на плече. — Если он упадёт, я сначала вытащу его, потом тебя, потом этот железный хребет, потом буду ругаться в зависимости от того, кто хуже пахнет.
— Это плохой порядок.
— Это мой порядок.
Омнис до сих пор молчала, и Элард уже почти хотел сам её позвать, когда голос появился внутри, сухой и слишком ровный.
— В воде не думай словами. Слова там будут цепляться за отражения. Держи простые вещи: холод, шаг, левое колено, дыхание. Если услышишь вопрос, не ищи смысл. Смысл — это крючок. Тебе сегодня не нужен крючок, мальчик. У тебя и так весь день как рыболовная лавка после взрыва.
— Она говорит не думать словами, — передал Элард.
— Как? — спросила Мара.
— Холод. Шаг. Колено. Дыхание.
— Вот это мне нравится. Наконец-то кто-то сократил всю вашу техническую трагедию до вещей, которые можно делать ногами.
Спуск начался узко и сухо, но сухость быстро закончилась. Первые ступени были металлическими, потом стали каменными, потом вовсе превратились в неровные выступы, по которым приходилось идти боком. Рама с внешним позвоночником висела между Роаном и Марой, укрытая грубой тканью, но ткань уже темнела от влажного воздуха. Элард шёл рядом, чуть позади, следя, чтобы верёвка от бокового кольца не натягивалась и не провисала полностью. Сверху, через закрытую панель, ещё доносился далёкий угольный холод, но снизу поднималась вода, и вместе с водой — мокрый ритм. Три удара где-то в стене. Возврат в воде. Два удара. Возврат. Лишний третий, который в воде становился не одним, а тремя маленькими тенями, расходящимися по поверхности.
Элард пытался держать простые вещи. Холод. Шаг. Левое колено. Дыхание. Холод. Шаг. Левое колено. Дыхание. Это работало первые десять ступеней. На одиннадцатой вода коснулась подошвы. На двенадцатой накрыла ботинок. На тринадцатой он услышал, как внешний позвоночник под тканью тихо щёлкнул, не металлически, а почти костно. Ритм воды тут же подхватил этот щелчок, отразил его от стены, вернул снизу, и в груди Эларда раскрылась маленькая пауза, похожая на тёмный глаз.
— Есть пауза, — сказал он.
Роан остановился.
— Сила?
— Малая.
— Идём.
— Ты даже не спросил, можно ли.
— Если буду спрашивать у каждой паузы разрешения, мы утонем в бюрократии быстрее, чем у Керна. Идём.
Они вошли в воду по колено. Вода была ледяная, густая от ржавчины и мелкой угольной пыли, но не стоячая полностью: под поверхностью шло медленное течение, тянущее в сторону старого сливного ряда. Каждый шаг поднимал мутные облака, и фонарь Мары резал их косым светом, где всплывали мелкие металлические хлопья. Роан шёл медленно, считая крепления вслух не числами, а короткими рабочими словами: верх, низ, держу, левый, стой. Мара отвечала такими же короткими словами. Элард молчал. Вода била по ногам, и каждый удар возвращался в теле не звуком, а предложением начать считать.
На середине первого водного пролёта рама нагрелась. Это стало видно по ткани: в одном месте, ближе к верхнему кольцу, мокрая темнота высохла кругом и пошла паром. Мара стиснула зубы, но не остановилась.
— Горит? — спросил Роан.
— Терпит.
— Я спросил не про твой характер.
— Плечо печёт. Не до кожи.
— Элард?
— Давление выше.
— Пауза?
— Держится.
Омнис тихо сказала:
— Не смотри в воду.
Он уже посмотрел.
На поверхности, рядом с его правой рукой, дрожал красный отблеск. Не от фонаря. Фонарь был жёлтый. Не от рамы. Рама под тканью почти не светилась. Красное шло снизу, из воды, тонкими прерывистыми полосами, будто где-то под мутью лежало стекло Абеля и писало строку, но вода ломала буквы до того, как они поднимались к глазам. Элард знал, что этого быть не может. Корпус Абеля остался в мастерской. Внутренняя пластина осталась там. Сердечный узел остался там. Но красные обрывки всё равно шли рядом с его рукой, и в них было что-то похожее на начало слова.
ПИ...
Вода дрогнула.
...ЛОТ...
— Не читай, — сказала Омнис.
Элард резко поднял взгляд.
— Что? — спросил Роан.
— В воде строки.
Роан выругался.
— Какие?
— Не читал.
— Хорошо. Не начинай умнеть не вовремя. Мара, быстрее до сухого выступа.
— Быстрее здесь значит громче.
— Громче сейчас лучше, чем читабельнее.
Они пошли быстрее. Вода стала бить о раму, о ноги, о стены. Ритм испортился. Это помогло. Красные обрывки распались на грязные пятна, исчезли под мутью, но пауза в груди Эларда осталась. Она больше не была пустым глазом. Она стала щелью, за которой кто-то очень терпеливо подбирал короткое слово к его дыханию.
Холод. Шаг. Левое колено. Дыхание. Холод. Шаг. Левое колено. Дыхание.
У сухого выступа, где ход расширялся вокруг старой сливной колонны, они остановились. Мара почти бросила раму на каменный край, но успела удержать. Роан сразу проверил верхнее кольцо: ткань там обуглилась по внутреннему краю, кожа на плече Мары покраснела через одежду. Он хотел посмотреть, но она оттолкнула его руку.
— Потом.
— Сейчас.
— Если снимешь ремень, мы его не поднимем быстро. Потом.
Роан посмотрел на неё зло, но спорить не стал. Элард опустился на одно колено, держась за стену. Правая ладонь была сухой, хотя всё вокруг мокло. Слишком сухой. Кожа на подушечках пальцев стала бледной, почти серой, и тонкая сетка под ней проступила яснее, чем утром.
— Руку, — сказал Роан.
Элард показал.
Мастер посветил фонарём. Мара тоже посмотрела, и лицо у неё стало нехорошим.
— Это от воды? — спросила она.
— От отражения, — ответил Роан.
— Я спросила простым языком.
— Простого у нас уже нет.
Омнис сказала:
— Сетка поднялась, потому что внешний позвоночник пытается сверить тебя не через воздух, а через водный контур. Вода врёт расстоянием. Для сердца ты то ближе, то дальше, то сразу в нескольких местах. Отвратительная среда. Не люблю воду. Слишком много свободы для безмозглой материи.
— Вода врёт расстоянием, — сказал Элард.
Роан кивнул, будто это и так знал, но услышать всё равно не хотел.
— Значит, дальше ты идёшь не справа от рамы, а сзади. Мара впереди. Я держу левый ремень. Ты держишь верёвку, но не касаешься рамы.
— Если я уйду назад, он начнёт тянуть.
— Пусть тянет в меня.
— Роан.
— Я старше и грубее. У меня больше места для чужой дряни.
Мара тихо сказала:
— Не геройствуй.
Роан посмотрел на неё почти с уважением.
— Неприятно, когда собственные слова возвращаются через чужой рот.
— Привыкай. Мы обучаемся.
Дальше ход уходил вниз ещё сильнее. Вода поднялась до середины бедра, потом почти до пояса у Мары. Рама висела выше, но нижний край всё равно иногда задевал поверхность, и каждый раз вода отвечала не всплеском, а коротким красным дрожанием. Элард шёл сзади, держа верёвку в левой руке. Правая оставалась поднятой, сухой и открытой. Это выглядело глупо, почти ритуально, но стоило ему опустить её ниже, как вода рядом с пальцами начинала темнеть, будто ждала соприкосновения. Он уже не спрашивал почему. Слишком много “почему” за последние сутки оказалось просто крючками, на которых висели новые “нельзя”.
В середине второго пролёта они услышали голоса.
Не сзади. Впереди.
Мара подняла кулак. Все остановились. Вода продолжила идти вокруг ног, вокруг рамы, вокруг старых стен. Голоса были далеко, за поворотом, но в водном ходе звук шёл странно: растягивался, возвращался, терял согласные, оставлял только смысловую грязь. Роан погасил фонарь. Остался слабый красный отблеск от рамы под тканью и сероватый свет через решётку где-то впереди.
— ...пломба дала отметку...
— ...не по верхнему...
— ...сердечный след через воду...
Керн. Не его голос. Чужие. Младшие, возможно. Люди сектора или местные, взятые ими за руки и превращённые в ноги. Какая разница, если в темноте и те и другие одинаково закрывают выход.
Мара медленно повернулась к Роану. Роан смотрел на поворот. Элард смотрел на воду. Потому что вода перед ними начала успокаиваться. Не естественно — слишком ровно. Будто кто-то впереди включил прибор, который заставлял поверхность стать зеркалом. Красные обрывки, до этого рваные и грязные, начали собираться в линии.
ПИЛОТ...
— Нет, — прошептала Омнис.
Линия на воде дрогнула.
...ПОДТВЕРД...
Элард зажмурился.
— Что там? — прошептала Мара.
— Они делают воду гладкой, — сказал он.
Роан понял сразу.
— Слушатель через водный контур.
— Какой план? — спросила Мара.
Роан молчал. Плохой знак. Когда у Роана был хотя бы мерзкий план, он ругался. Когда не было — молчал.
Вода перед Элардом стала почти чёрным стеклом. В ней отражалась рама, Мара, Роан, его собственная поднятая правая рука. Только отражение руки отставало на долю секунды. Он пошевелил пальцами — отражение повторило не сразу. Потом повторило неправильно: указательный в воде дёрнулся вниз, хотя настоящий остался неподвижен.
Пауза раскрылась.
Не внутри. Снаружи.
Вода задала вопрос его отражением.
Омнис ударила сразу, но удар расползся по воде, как брошенный камень. Ритм сбился в теле, но отражение продолжило движение. Указательный в воде ударил второй раз. Потом третий. Настоящая рука была неподвижна. Ложная отвечала.
— Оно отвечает за меня, — сказал Элард.
Роан резко обернулся.
— Что?
— Отражение.
Мара не стала спрашивать. Она просто шагнула к нему и ударила ногой по воде. Грубо, сильно, по-уличному, без всякой технической мудрости. Чёрное стекло разбилось. Ложная рука распалась на рябь. Красные буквы утонули. Где-то впереди голоса оборвались.
— Теперь они знают, — сказал Роан.
— Зато он не ответил, — сказала Мара.
— Бежим.
В воде нельзя бежать. Можно только падать быстрее, чем идёшь. Они почти так и сделали. Роан поднял раму выше, Мара ушла вперёд, фонарь снова вспыхнул короткой жёлтой полосой. Элард шёл сзади, уже не считая холод, шаг, колено, дыхание, потому что всё смешалось. Вода била по поясу, стены мелькали, впереди кто-то крикнул, и в крике было слово “контур”. Рама шипела так громко, что звук стал почти животным. Внешний позвоночник под тканью выгнулся, ремни натянулись, один из боковых фиксаторов лопнул с сухим щелчком.
— Держу! — крикнула Мара.
— Не руками! — Роан рванулся к ней. — Ремнем!
Поздно. Она схватила нижний край через мокрую ткань, и её отбросило к стене. Не сильно, но достаточно, чтобы она ударилась плечом и выронила фонарь. Свет ушёл в воду, закрутился, погас. В темноте красные отблески стали ярче.
Элард не думал. Это было плохо и хорошо одновременно. Он шагнул к раме, взял лопнувший ремень левой рукой, а правую, сухую, открытую, удержал над водой. Внешний позвоночник сразу перестал выгибаться. Не полностью. Но узнал границу. Узнал его. В груди вопрос поднялся снова, огромный и близкий.
есть?
— Не отвечай! — Омнис уже не язвила. Кричала без звука.
— Я держу ремень.
— Ты держишь не ремень.
Он знал. Но если отпустит, рама уйдёт в воду, Мара не встанет вовремя, Роан сорвёт спину, а люди впереди получат не след, а всё. Он держал. Правая рука висела над водой, пальцы дрожали, отражение под ней собиралось снова, но теперь вода была грязной, разбитой, не успевала сделать гладкое зеркало.
Роан подхватил раму с другой стороны.
— Отпускай!
— Нет.
— Мелкий!
— Иди!
Мара поднялась, ругаясь сквозь зубы, нашла фонарь в воде, ударила им о стену, и он внезапно вспыхнул снова, будто тоже решил не умирать без разрешения. Свет выхватил боковой проход справа — узкий, почти забитый, с сухой железной лестницей вверх.
— Туда! — крикнула она.
Роан увидел. Дёрнул раму. Элард держал ремень ещё три шага, потом отпустил только когда внешний позвоночник оказался у лестницы. Вода тут же ударила по месту, где была его рука, и на поверхности вспыхнуло красное слово, целое, ясное, страшно аккуратное:
ОТВЕТ.
Мара снова ударила по воде фонарём. Слово разбилось.
Они полезли вверх.
Лестница была сухая только с виду. Ржавая влага сидела на каждой перекладине, пальцы скользили, рама билась о стену, Роан тяжело дышал, Мара хрипела от ударенного плеча, Элард поднимался последним и чувствовал, как вода внизу не отпускает его спину взглядом. Позади, в водном ходе, вспыхнул белый свет. Чужой. Ровный. Приборный.
— Они у поворота, — сказала Омнис.
— Знаю.
— Не знаешь. Ты надеешься.
— Тогда не мешай надеяться.
— Мешаю. Надежда плохо держит вес. Лезь быстрее.
Они вывалились в сухой технический карман под старым сливным рядом. Роан первым втянул раму, Мара упала рядом на колено, Элард захлопнул за собой люк, но запора не было. Только старая скоба. Роан сунул в неё металлический штырь, Мара добавила ремень от своего плеча, затянула узлом, который выглядел так, будто его придумал человек, ненавидящий пальцы преследователей. Снизу по люку ударили. Один раз. Второй. Потом перестали.
Не потому, что ушли.
Потому что начали открывать правильно.
— Долго не держит, — сказала Мара.
— Знаю.
Роан проверил внешний позвоночник. Один ремень порван, нижнее кольцо перекошено, стабилизатор Нора светится тускло и неровно. На аварийной пластине рамы горела строка:
ВОДНЫЙ ОТВЕТ: ПРЕРВАН.
Ниже:
СОВПАДЕНИЕ: 25%.
Элард прочёл и не сразу понял. Потом понял слишком хорошо. Вода не забрала ответ полностью. Но что-то всё-таки успело пройти. Не вход. Не запуск. Не приказ. Доля. Четверть пути к чему-то, что Роан называл риском нейроответа, Омнис называла бедствием, а Абель, возможно, называл просто продолжением.
Мара тоже увидела цифру.
— Было девятнадцать.
— Теперь нет, — сказал Роан.
— Это из-за воды?
— Из-за того, что вода попыталась ответить его отражением. Из-за того, что он держал ремень. Из-за того, что мы живы. Выбирай, какую вину проще нести.
— Я выбираю злиться.
— Разумно.
Снизу снова ударили в люк. Штырь согнулся.
Омнис тихо сказала:
— На двадцати пяти ты начнёшь слышать не только ритм.
— Что ещё?
— Намерение механизмов. Не всегда. Не ясно. Не безопасно. До щелчка. До перегрева. До замка. До выстрела, если у людей внизу хватило безвкусицы принести оружие.
Элард не успел передать. Потому что в этот миг он услышал люк.
Не удар по люку. Не скрип. Не металл.
Он услышал, как люк собирается открыться.
Не словами. Не предсказанием. Просто в голове возникла короткая механическая последовательность: скоба сорвётся через два удара, штырь уйдёт влево, ремень лопнет у мокрого узла, крышка поднимется не вверх, а в сторону, потому что нижняя петля перекошена. Он увидел это не глазами. Телом. Как плохую память о событии, которого ещё не было.
— От люка! — крикнул он.
Роан не спросил. Мара тоже. Они просто отскочили, потянув раму. Через два удара штырь ушёл влево, ремень лопнул у мокрого узла, крышка поднялась не вверх, а в сторону. Из люка вырвался белый приборный свет, и вместе с ним чья-то рука в серо-чёрной перчатке.
Мара ударила по руке фонарём. Роан толкнул раму в боковой проход. Элард стоял на месте ещё долю секунды, потрясённый не появлением преследователя, а тем, что он услышал люк раньше люка.
— Двигайся! — крикнула Омнис.
Он двинулся.
Сзади в технический карман полезли люди Керна. Впереди боковой проход уходил сухо и узко, не к старой станции, не к известному маршруту Мары, а к чёрной служебной шахте, которой не было в её голове и, возможно, не было в текущих картах. На стене рядом с шахтой виднелся старый знак: три линии, круг, линия вниз. Поверх него кто-то много лет назад нацарапал ножом другое слово, почти стёртое, но всё ещё читаемое под углом фонаря.
ABEL.
Роан увидел знак и побледнел.
— Нет, — сказал он.
— Что? — Мара уже тянула раму к шахте.
— Этот ход не должен быть здесь.
Сзади белый свет стал ярче.
Элард посмотрел в шахту. Оттуда не шёл ритм. Не шла вода. Не шёл голос. Только сухой холод и тонкое ощущение, будто внешний позвоночник в раме наконец перестал сопротивляться направлению.
Абель не вёл их назад к корпусу.
Абель вёл их туда, где когда-то уже проходил.