Нижний обменный люк Лоты не вёл вниз так, как обычно ведут люки: с лестницей, скобами, честной угрозой сломать шею и хотя бы понятным чувством направления. Он вёл в узкую линию вывоза, где под рынком отходов катались пустые контейнеры, сухой лом, связки старых фильтров и всё то, что ещё не умерло достаточно окончательно, чтобы перестать иметь цену. Люк открылся в короткий металлический рукав, потом в низкую платформу над движущейся лентой. Лента шла медленно, с рывками, не для людей, но людям нижних районов это, разумеется, не мешало использовать её как дорогу. Если что-то движется и пока не убивает, значит, это транспорт. Такой вот местный прогресс, жалкий, но практичный.
Мара спрыгнула первой, проверила ленту подошвой и сразу пошла против движения, потому что Лота крикнула сверху: “по ходу идут глаза”. Элард спустился следом, держа свёрток с верхней секцией внешнего позвоночника перед собой, и едва удержался на ногах, когда лента дёрнулась под подошвами. Роан прыгнул последним, слишком тяжело, с сухим ударом колена о металлический край, но тут же поднялся. Люк над ними закрылся, и шум рынка стал глухим, будто кто-то накрыл мир грязной ладонью. В линии вывоза было темнее, суше и ниже, чем на площадке. Потолок шёл так близко, что Роану приходилось пригибаться, а воздух двигался по диагонали, стаскивая пыль назад, к контейнерам. На стенах, в узких щелях между листами металла, пробегали отражения снаружи: зелёные лампы рынка, редкие красные аварийные точки, один раз — белая вспышка, слишком чистая, чтобы быть случайной.
Время здесь снова стало механическим. Его задавали рывки ленты: три коротких толчка, длинное скольжение, пауза, потом снова. Через десять таких циклов у Эларда начало сводить левое плечо; через двадцать правая рука под грязной повязкой стала зудеть сильнее, и белый край будто сердился, что его испачкали чужим шумом; через тридцать Мара уже не шла, а почти скользила, пользуясь толчками ленты как частью шага. Роан дважды останавливался, чтобы не зацепить искусственной рукой низкий крепёж, и оба раза свёрток в руках Эларда становился холоднее, будто верхняя секция не любила остановки в местах, где всё вокруг двигалось без выбора.
— Не думай о пустой строке, — сказала Омнис.
— Ты поздно.
— Разумеется. Вы, люди, вообще думаете о запретном раньше, чем я успеваю сформулировать запрет. Такое чувство, что в вас встроили отдельный орган для самоповреждения через любопытство.
— Что это вообще значит?
— Пустая строка? В лучшем случае — место, куда можно записать то, чего не должно быть. В худшем — место, которое ищет, чем заполниться. Разница между лучшим и худшим, как ты уже мог заметить, обычно проходит через твоё тело. Очень экономная архитектура беды.
Элард не стал передавать. Не сразу. Роан и так шёл за ним, слушая каждое изменение дыхания. Мара время от времени оглядывалась, но больше на свёрток, чем на него; после Лоты она смотрела на верхнюю секцию не только как на опасную железную гадость, а как на вещь, которая могла помнить чужую страницу лучше живого человека. Это не делало её взгляд мягче. Просто злее и внимательнее.
Линия вывоза вывела их к пересыпному карману, где лента уходила под наклонный вал, а вдоль стены начиналась узкая служебная дорожка. Дорожка была сухой, но в одном месте через неё проходила тонкая полоска масляной влаги. Мара перешагнула без подсказки. Элард тоже. Роан почти наступил, но Элард успел сказать:
— Не туда.
Мастер замер.
— Что?
— Полоса не просто масло. Под ней контакт. Если наступишь, запустит счётчик веса.
Мара присела и посветила. Под масляной плёнкой действительно виднелась тонкая чёрная пластина, почти сливающаяся с полом.
— Чистые? — спросила она.
— Нет, — сказал Роан. — Рыночные. Считают груз. Если мы дадим вес, рынок узнает, что через линию прошло что-то неучтённое.
— Мы и так идём к Нору.
— Не все рыночные глаза дружат с Нором.
— Никто не дружит с Нором, — сказала Мара. — С Нором торгуют, терпят или временно не бьют.
Они обошли пластину по узкой кромке стены. Роан прошёл последним, тяжело, почти касаясь плечом ржавого крепежа. Снаружи, где-то над линией, снова прошёл белый тон, но слабее, разбитый рынком. Потом секторный, ниже и грязнее. Две охоты всё ещё не разобрались между собой. Это давало им минуты. Не часы. Минуты. Тело Эларда уже давно перестало верить в большие промежутки времени. Большие промежутки, как выяснилось, принадлежат тем, у кого нет пустых строк под кожей.
Служебная дорожка закончилась дверью из старого пластика, настолько исцарапанного, что первоначальный цвет угадывался только в глубоких трещинах. На двери был знак рынка: неофициальный, выведенный чёрным маркером и обновлённый разными руками, — три кривые линии, похожие на валяющиеся кабели, и маленькая точка сбоку. Мара коснулась пустой пластины у себя на шее, потом постучала по двери особым ритмом: два пальца, костяшка, пауза, ноготь по нижней панели. Ответа не было. Она повторила. За дверью что-то сдвинулось, потом голос Нора сказал:
— Если это долг, я умер.
— Если ты умер, открой как призрак, — ответила Мара.
— Мара? У тебя голос человека, который потерял больше, чем украл.
— День такой.
— Одна?
— С плохими приложениями.
— Сердечными?
— Хуже. Разными.
Дверь открылась не сразу. Сначала щёлкнули два замка, потом третий, потом кто-то снял внутреннюю цепь, потом, судя по звуку, отодвинул тяжёлый ящик. Нор не доверял двери, и в этом хотя бы был вкус. Лавка за дверью оказалась не совсем лавкой, а задней кишкой его торгового угла: низкое помещение, заставленное ящиками с фильтрами, старыми дыхательными масками, резиновыми прокладками, мотками провода, банками с сухими смесями, дешёвыми стабилизаторами и вещами, назначение которых Элард ещё вчера, возможно, попытался бы угадать с профессиональным интересом. Сейчас все вещи делились проще: опасные сейчас, опасные позже, пригодные для бегства, пригодные для чужой смерти. Как быстро образование сжимается под давлением обстоятельств, прямо гордость системы обучения.
Нор стоял посреди задней комнаты в рубахе с закатанными рукавами и с тремя ремнями через грудь, на которые уже были подвешены маленькие футляры. Он закрывал лавку. Не собирался закрывать, не думал, не готовился: уже делал это. На полу стояли два мешка, в один он бросал документы и мелкий товар, в другой — инструменты. У дальней стены лежал перевёрнутый прилавочный ящик, из которого торчали обрывки серых нитей сигнализации. Верхняя полка была пустой. На месте, где раньше висели дешёвые глухие фильтры, остались только прямоугольные следы в пыли. Нор посмотрел на Мару, на Роана, на Эларда, на свёрток, на перевязанную правую руку, и лицо у него стало таким, будто он увидел не неожиданность, а счёт, который всё-таки принесли.
— Поздно, — сказал он.
— Для чего? — спросил Роан.
— Для того, чтобы делать вид, что это не моя проблема.
Мара шагнула внутрь.
— Ты знал про воду.
— Знал, что сердечное через воду не ведут. Это не то же самое.
— Откуда?
Нор молчал ровно столько, чтобы стало ясно: ответ он готовил давно, просто надеялся не отдавать. Потом закрыл дверь за ними, провернул нижний замок и бросил на пол старый фильтр. Фильтр треснул. Изнутри поднялся серый дымок и тут же расползся вдоль порога.
— Если кто слушает дверь, услышит старый складской пожар. Не стойте как выставка несчастий. Мальчик, свёрток на тот стол. Нет, не на деревянный, на чёрный. Роан, если начнёшь командовать в моей лавке, я продам твою искусственную руку по частям ещё до того, как сектор допишет запрос.
— Попробуй, — сказал Роан.
— Не искушай торговца, старик.
Чёрный стол в углу был не торговым. Поверхность у него была покрыта матовой проводящей крошкой, смешанной с чем-то вроде печного песка. Элард осторожно положил свёрток туда. Верхняя секция внешнего позвоночника не дала строки, но белая линия на шейном полукольце под тканью на мгновение стала видна, будто просвечивала через слои. Нор увидел и тихо втянул воздух зубами.
— Белые коснулись.
— Поле, — сказал Элард.
— Руку?
Элард показал повязку. Нор не приблизился. Только посмотрел и сразу отвернулся к ящику под столом.
— Лота дала пустой свисток?
— Да.
— Хорошо. Значит, рука ещё спорит.
Мара не выдержала:
— Откуда вы все знаете вещи, о которых вчера никто не говорил?
Нор открыл ящик и достал плоскую металлическую коробку, перевязанную двумя ремешками. На крышке был нарисован тот же синий круглый знак, что на фильтре Лоты, но старее и грубее.
— Потому что вчера ты ещё бегала по дверям, где люди платят за скорость. А есть двери, где платят за то, что кто-то однажды не вернулся. Ты просто не заходила достаточно глубоко в цену.
— Не философствуй, Нор.
— Я не философствую. Философия бесплатна, а я так низко не падаю.
Он открыл коробку. Внутри лежали три предмета: маленькая медная сетка, чёрный стабилизатор размером с ладонь и тонкая полоска старой ткани, прошитая серебристой нитью. Стабилизатор Элард узнал: похожий Нор передавал через Лоту или Роана раньше, тот самый, который держал переносную раму. Только этот был чище, старше и явно не рыночного происхождения. На его краю виднелась почти стёртая маркировка: A-серия / водн. отраж. запрет. Дальше царапины. Кто-то пытался снять буквы, но не успел или не захотел.
— Вот откуда я знал про воду, — сказал Нор.
Роан медленно подошёл ближе.
— Где ты это взял?
— Купил.
— У кого?
— У человека, который уверял, что не продаёт, а избавляется. Обычно это значит, что товар плохой, проклятый или украден у мёртвого. Иногда всё сразу, и тогда скидка честнее.
— Нор.
Торговец посмотрел на него без обычной ухмылки.
— Двадцать три года назад, старик. До твоей мастерской. До того, как Абель стал твоей тряпкой под тентом. До того, как сектор научился так красиво говорить “пригодный”. Через мой первый прилавок прошёл человек с ожогами по шее и водой в лёгких. Он принёс два стабилизатора, одну сетку и кусок ткани. Сказал: если когда-нибудь сердечное поведут через воду, кричи, пока не услышит даже дурак. Потом умер у меня на мешках с прокладками. Я был моложе и глупее, так что запомнил.
В комнате стало тихо. Не полностью: за стеной рынок всё ещё гудел, а где-то далеко, очень далеко, белые и сектор продолжали ломать друг другу планы. Но внутри лавки тишина встала плотно. Роан смотрел на стабилизатор так, будто перед ним лежал кусок времени, который он не успел потерять лично, но всё равно каким-то образом был виноват.
— Имя? — спросил он.
— Не сказал.
— Знак?
— На правой руке был выжжен круг с разрывом. Не Ом. Похожий. И на шее след от полукольца.
Элард посмотрел на свёрток. Шейное полукольцо под тканью оставалось тихим. Слишком тихим. Омнис тоже молчала. Когда оба молчат рядом с рассказом о мёртвом человеке с водным ожогом, это, как ни странно, не улучшает атмосферу.
— Он был пилотом? — спросила Мара.
Нор пожал плечами.
— Он был тем, кого кто-то снял с пилота слишком поздно. В таких различиях я тогда разбирался хуже. Сейчас, к несчастью, лучше.
— Почему ты не отдал это сектору? — спросил Роан.
Нор посмотрел на него почти обиженно.
— Потому что я торговец, а не самоубийца. Сектор платит один раз, потом приходит проверять, почему у тебя осталось то, чего ты “точно больше не держишь”. Кроме того, человек умер на моих мешках. Это портит товар, но создаёт обязательство. Очень неудобная экономика.
Элард почувствовал, как свёрток на столе едва заметно дрогнул. Не к нему. К коробке. Старый стабилизатор, водная сетка, ткань с серебристой нитью — всё это было связано с серией A не как запчасти, а как следы чужой попытки не дать воде сделать то, что она чуть не сделала с ним. Нор не просто предупреждал. Он держал кусок чужого провала двадцать три года и, судя по закрывающейся лавке, всё это время ждал, что однажды за него придут.
— Почему закрываешь лавку? — спросил Элард.
Нор медленно закрыл коробку, но не запер.
— Потому что после того, как ты с этой штукой пришёл ко мне, лавка уже закрыта. Вопрос только в том, успею ли я уйти раньше, чем кто-нибудь решит оформить это официально.
— Ты можешь не помогать.
— Могу. Много чего могу. Могу продать тебя сектору, белым, верхнему контуру, печным, Лоте обратно, Роану по частям, если он будет раздражать. Могу выйти на рынок и сказать, что видел мальчика с белым краем. Могу остаться живым дольше, если стану полезным правильным людям.
— Тогда почему?
Нор усмехнулся. Усталость сделала усмешку кривой, но не забрала у неё зубы.
— Потому что правильные люди всегда платят поздно и убивают быстро. А неправильные иногда возвращают долги через двадцать три года, когда ты уже почти поверил, что они забыли адрес.
Мара опустилась на ящик у стены. Пустая пластина рынка на её шее тихо стукнула о ключицу. Нор заметил.
— Лота дала временную.
— Да.
— Значит, ты теперь ничья и рыночная.
— Прекрасно звучит.
— Не жалуйся. Ничья живёт дольше своей, если быстро бегает.
— Все сегодня хотят меня утешить ударом по личности.
— Потому что ты ещё можешь отвечать. Это роскошь.
Нор развернул коробку к Роану.
— Стабилизатор поставите на секцию. Не как раньше. Не снаружи, а под ткань, у шейного полукольца. Медную сетку — на руку мальчику поверх грязной повязки, но не замыкать на кожу. Серебряную ткань не использовать, пока не откроете цилиндр Сайры. Она для текста.
— Для текста? — спросил Элард.
— Некоторые записи нельзя читать глазами. Некоторые нельзя читать механизмом. Некоторые надо читать через испорченную ткань, чтобы они не поняли, кто именно читает. Глупое изобретение, но в нашем мире умные обычно служат тем, кто потом делает из людей строки.
Омнис вдруг сказала:
— Серебряная ткань — не для текста. Для промежутка между текстом и реакцией. Она задержит смысл на долю секунды. Достаточно, чтобы я ударила тебя, если ты начнёшь отвечать на прочитанное. Передай торговцу, что его мёртвый поставщик был не совсем идиотом.
Элард передал мягче. Нор хмыкнул.
— Голос внутри мальчика одобрил мой товар. День удался, можно закрываться с чувством профессиональной гордости.
— Не увлекайся, — сказал Роан.
— Зависть старит.
Роан взял стабилизатор и принялся работать. Прошло несколько минут, и эти минуты впервые за долгое время не были бегом. Они были хуже: вынужденной остановкой, где каждый успевал почувствовать, как устал. Роан снимал верхний слой ткани со свёртка, Нор держал маленький фонарь под углом, Мара следила за дверью, Элард сидел на ящике и старался не смотреть на шейное полукольцо, когда оно открылось на короткое время. Стабилизатор лег под ткань не идеально, но секция приняла его без рывка. Медная сетка поверх правой руки дала резкий холод, потом зуд стал сильнее. Хорошо, сказала Лота бы. Значит, место спорит. Тело Эларда спорило уже столько часов подряд, что ему, наверное, пора было выставить счёт всем участникам.
Когда Роан закончил, верхняя секция стала тяжелее на вид, но легче в руках. Не намного. Достаточно, чтобы Элард впервые смог положить ладони на колени и не чувствовать, что спина немедленно потеряла часть себя.
— Сколько у нас? — спросила Мара.
Нор подошёл к стене и приложил два пальца к тонкой трубке, уходящей вверх к лавке.
— Рынок шумит против северного входа. Значит, сектор там. Белые ушли к лифтовым шахтам. Верхний контур, если он умнее, а он, к сожалению, обычно умнее, проверяет не шум, а места, где шум внезапно становится удобным. У меня будет минут восемь. У вас — пять, если пойдёте через старый обменный лаз.
— Куда он ведёт? — спросил Роан.
— К ночлежному слою без записей.
Мара подняла голову.
— К людям без имени?
— К людям, которые предпочитают говорить “без чужих имён”. Не путай, если хочешь выйти с зубами.
Элард вспомнил план Роана, которого они уже давно толкали перед собой как разбитую тележку: побег через нижний район, старые уровни, люди, выпавшие из записей. Он думал, что это будет позже. Но сюжет, как обычно, решил не ждать в очереди.
— Там нас спрячут? — спросил он.
Нор посмотрел на него.
— Там вас не увидят так, как смотрят реестры. Это не то же самое, что спрячут. Если ты с пустой строкой войдёшь к людям без чужих имён, некоторые решат, что ты беда. Некоторые — что шанс. Некоторые попробуют продать и то и другое. Люди без записи не становятся святыми, мальчик. Они просто лучше знают цену чужому имени.
Снаружи лавки что-то ударило по входной ставне. Один раз. Не сильно. Проверочно. Нор сразу закрыл коробку, затянул ремни и бросил её Эларду.
— Забирай.
— Это твоё.
— Было. Теперь это улика. А улика у торговца живёт меньше, чем честная цена.
Второй удар по ставне был сильнее. Нор подошёл к стене за пустыми фильтрами и нажал на панель, которой не было видно под слоями товаров. Полка отъехала, открывая низкий лаз, пахнущий сухой тканью, старым потом и дымом от дешёвых ламп.
— Туда. Роан последний. Мара первая. Мальчик посередине. Если услышите сверху мой голос, не возвращайтесь. Если услышите, что я торгуюсь, не верьте ни одному слову, кроме цены. Если услышите, что я молчу, бегите быстрее.
— Пойдёшь с нами, — сказала Мара.
— Нет.
— Нор.
— Я закрываю лавку, девочка. Это не значит, что я ухожу через ту же дверь, что покупатели.
— Тебя возьмут.
— Возможно. Но сначала я продам им историю, в которой вас здесь не было, а если не купят — продам другую, где вы были, но ушли не туда. Если совсем обидятся, продам им проклятие на сдачу. У каждого ремесло.
Роан протянул руку.
— Нор.
Торговец пожал её быстро, крепко, без торжественности.
— Не умирай до того, как вернёшь мне стабилизатор.
— Я постараюсь не только ради твоей жадности.
— Зря. Жадность надёжнее благородства.
Мара полезла в лаз первой. Элард за ней, со свёртком и коробкой Нора. Роан задержался на секунду у входа, но Нор уже повернулся к ставне, где третий удар был почти официальным. Из-за двери раздался голос не Керна, не белых, а рыночного посредника, слишком громкий, чтобы быть своим:
— Нор, открой. Проверка по северному шуму.
Нор поднял брови, будто даже немного обрадовался профессиональной наглости.
— Проверка? — крикнул он. — У меня тут лавка закрывается, пожар, долговая сверка и, кажется, один старый друг опять принёс неприятности. Встаньте в очередь, как цивилизованные падальщики.
Роан закрыл за собой панель изнутри. Голос Нора стал глухим, потом почти исчез. Лаз уходил вниз и вбок, к ночлежному слою. Несколько минут они ползли молча, и время снова стало телом: колени Мары стучали впереди, дыхание Роана сзади становилось тяжелее, у Эларда коробка Нора давила в бок, а верхняя секция после стабилизатора наконец перестала спорить с каждым движением. Но спокойнее от этого не стало. Теперь он нёс не только часть Абеля. Он нёс доказательство, что двадцать три года назад кто-то уже пытался вынести из воды то, что не должно было отражаться.
Позади, через стены, донёсся голос Нора. Сначала торговый, громкий, насмешливый. Потом резкий удар. Потом тишина.
Мара остановилась.
— Не возвращаемся, — сказал Роан раньше, чем она успела повернуться.
Она молчала. Потом пошла дальше.
Элард тоже пополз. В темноте лаза белая линия под повязкой снова зазудела, но теперь рядом с ней медная сетка держала грязный живой шум. Верхняя секция под тканью была тише. Омнис тоже.
Только перед самым спуском в ночлежный слой она сказала:
— Запомни звук его тишины, мальчик. Иногда люди платят за чужой путь не смертью. Иногда хуже — тем, что остаются разговаривать с теми, кто пришёл за вами.
Лаз закончился дырой в потолке низкого помещения, где снизу пахло старым одеялом, ржавым воздухом, дешёвым супом и людьми, которые давно научились не спрашивать имён первыми. Мара спрыгнула вниз. Потом Элард передал ей коробку, свёрток, спустился сам. Роан спустился последним.
В полутьме перед ними поднялись несколько лиц. Ни один человек не закричал. Ни один не спросил, кто они. Это было страшнее гостеприимства и честнее угрозы.
На ближайшей стене углём было написано:
ИМЯ ГОВОРЯТ ТОЛЬКО ТЕМ, КТО НЕ ПРОДАЁТ ЭХО.
Элард стоял под этой надписью, с пустой строкой рядом, с белым краем на руке, с верхней секцией чужого позвоночника в руках, и впервые понял, что пришёл в место, где его могут спрятать не потому, что не знают, кто он такой.
А потому, что слишком хорошо знают, чем опасно знать.