Сброс для пустых контейнеров оказался не трубой, а длинным наклонным желобом, выложенным гладким тёмным металлом, который за годы сухой пыли стал почти бархатным на ощупь и почти убийственным под подошвами. Мара ушла вниз первой, успела сгруппироваться и ударилась о боковую стенку плечом, не крикнув, только выдохнув так, будто из неё на секунду выбили весь печной воздух. Элард полетел следом, прижимая свёрток к себе, и верхняя секция внешнего позвоночника под тканью вдруг стала не тяжёлой и не горячей, а внимательной. Не к нему. К тому, что осталось наверху: к книге, к раскрытой странице, к фразе, которую он не успел увидеть. Роан сорвался последним, уже после того как над ними в склад вошли чужие шаги, и железная заслонка сброса захлопнулась за его сапогами с сухим звуком, похожим на конец предложения.
Желоб не просто вёл вниз. Он тащил. В нём было старое гравитационное упрямство склада: всё пустое, списанное, освобождённое от назначения должно было скользить дальше, к сортировке, к рынку отходов, к тем людям, которые умели из ненужного делать последнее полезное. Сухая пыль забивалась в рот, в глаза, под ворот; металлические стенки били по локтям и коленям; свёрток раз за разом пытался вывернуться из рук, и каждый удар отдавался в спине, будто семь позвонков внутри него спорили, куда им теперь принадлежать. Белая линия на правой руке не болела, но в самом холодном её месте Элард чувствовал странную пустую вибрацию: словно белый край, записанный верхним контуром, не понимал грязного сброса и пытался стать чище хотя бы из упрямства.
— Руки! — крикнул сверху Роан, хотя они уже все летели и совет был, как обычно, поздним и технически правильным.
— Я в восторге от твоей своевременности! — отозвалась Мара снизу, её голос ударился о металл и вернулся несколькими сухими осколками.
Омнис молчала. Потом сказала очень тихо:
— Свёрток помнит страницу.
— Я её не видел.
— Он видел. И это, мальчик, редкий случай, когда ты не самое проблемное устройство в комнате. Наслаждайся, пока длится.
— Что там было?
— Не знаю. Если бы знала, сейчас бы не злилась так изящно.
Желоб резко повернул влево. Мара успела ухватиться за боковой шов и почти остановилась; Элард врезался в неё плечом, свёрток ударился о стену, ткань съехала на палец, и из-под неё на мгновение блеснула белёсая линия на шейном полукольце. Роан налетел сзади, удержался искусственной рукой за ребро желоба и выругался так кратко, что ругательство получилось почти профессиональным. Несколько секунд они висели в наклонном повороте, зажатые между движением и падением, пока сухой металл под ногами не начал снова медленно отдавать их вниз.
— Дальше решётка, — сказала Мара, заглянув ниже.
— Открытая? — спросил Роан.
— Сейчас узнаем, если красиво разобьёмся.
Элард услышал решётку раньше, чем увидел. Не звук решётки, а её готовность принять вес: нижний засов был сорван, правая петля держалась на сухом наросте, левая готовилась уйти внутрь, если ударить не всей массой, а краем. Он успел повернуть плечо и прижать свёрток к левому боку.
— Правый край! — выкрикнул он.
Мара не спрашивала. Она ударила ногами в правую часть решётки. Петля ушла внутрь, засов отскочил, и решётка не остановила их, а раскрылась вниз, бросив всех троих в низкую приёмную камеру. Они упали не на пол, а на гору сухих контейнерных крышек, пустых фильтровых кассет и ломких прокладок. Мир стал треском. Несколько кассет лопнули под Роаном, одна крышка ударила Эларда в бедро, Мара скатилась в сторону, потянулась к ножу и только потом поняла, что врага рядом нет. Пока.
Приёмная камера дышала шумом. Не одним источником, не механизмом, а целой грязной толпой звуков за стенами: колёса, голоса, торговые выкрики, ругань, металлический звон, кашель, сипение старых фильтров, скрип ручных подъёмников, глухие удары мешков о платформы. Средний рынок отходов был близко. Не сверху и не снизу, а сразу вокруг, как городская язва, которую научились использовать как площадь. После складов, шахт и закрытых маршрутов этот шум казался почти спасением. Слишком много людей. Слишком много предметов. Слишком много ложных следов. Приборы любят чистую цель, а рынок отходов, судя по звукам, всю жизнь тренировался быть оскорблением для любой чистоты.
Мара поднялась первой и сразу проверила дверь. Не ручку — щель под ней, петли, нижний край, пыль у порога. Потом достала чёрный мел Грады и провела на внутренней стене короткую царапину с медным хвостом: сюда пришли через сброс, не возвращаться тем же путём. Метка получилась кривой, потому что рука у неё дрожала после падения. Она посмотрела на неё с раздражением, потом не стала исправлять. В текущих обстоятельствах кривое предупреждение всё равно было верхом социальной ответственности.
— Все целы? — спросил Роан.
— Нет, — сказала Мара.
— Жить будете?
— К сожалению для некоторых.
Элард сел среди крышек, всё ещё держа свёрток. Ткань на нём окончательно сбилась, и верхняя секция внешнего позвоночника проступала под складками тёмными углами. Белая линия на шейном полукольце стала шире на волос. Не больше. Но в истории, где один процент уже успел устроить им экскурсию по аду инженерной мысли, волос был вполне уважаемой единицей бедствия. Роан заметил это и опустился перед ним на колено.
— Дай.
— Нет.
— Я не забираю. Закрываю.
Элард позволил ему поправить ткань. Роан обмотал секцию дополнительной лентой, взятой из разбитой фильтровой кассеты, и затянул узел так, чтобы полукольцо не касалось ткани напрямую. Узел вышел грубый, но крепкий. На правой руке Эларда белая линия оставалась прежней, только теперь рядом с ней проступили маленькие серые точки, будто кожа вспоминала место касания с медной жилой.
— Это новое, — сказала Мара.
— Вижу, — ответил Роан.
— “Вижу” — плохое лекарство.
— У меня нет хорошего.
Омнис сказала:
— Точки от медной линии. Белый край столкнулся с грязным следом секции, и твоя кожа решила стать местом переговоров. Замечательно, правда? Дипломатия через эпидермис. Люди так далеко зашли и всё равно не научились не превращать тело в карту.
Элард передал. Роан несколько секунд смотрел на руку, потом взял из сумки кусок чёрной проводящей ткани, приложил к белой линии, но не закрепил.
— Закрывать полностью нельзя. Белый край начнёт искать выход глубже. Оставим грязную повязку. Пусть злится на поверхности.
— Ты сейчас лечишь или оскорбляешь повреждение? — спросила Мара.
— В идеале и то, и другое.
Он перевязал руку, оставив ткань свободной, не туго. Белая линия почти исчезла под чёрным материалом, но Элард всё равно чувствовал её отсутствие. Отсутствие вообще оказалось удивительно настойчивой вещью. Чего нет, то иногда держится крепче всего, вот и объясняй потом кому-нибудь, почему пустота тяжелее металла.
В дверь приёмной камеры постучали.
Не сильно. Не секторно. Не чисто. Два быстрых удара, пауза, один ногтем по нижней петле. Мара вскинула фонарь, Роан потянулся к инструменту. Элард почувствовал, как свёрток в руках не реагирует. Значит, не белые. Не сектор. Или слишком хорошо спрятались. После этой ночи даже доверие к отсутствию реакции выглядело как наивность с амбициями.
— Кто? — спросила Мара.
— Пустую крышку ищем, — ответил снаружи хриплый женский голос. — А тут, слышу, целый мешок умников упал.
Мара замерла. Потом тихо сказала:
— Лота?
— Если ты принесла мне неприятности, я Лота. Если деньги — тётя Лота. Если трупы — меня здесь нет.
Роан посмотрел на Мару. Та пожала плечом, будто сама не знала, радоваться или готовиться кусаться. Дверь открылась внутрь на ладонь, потом шире. В проёме стояла старая женщина маленького роста, сухая, с прямой спиной и лицом, испещрённым мелкими морщинами так плотно, будто жизнь пользовалась ею как черновиком. На шее у неё висел синий фильтр — не включённый, старый, круглый, с треснувшим стеклом и медной сеткой внутри. Волосы Лоты были убраны под серую повязку, в руке она держала крюк для контейнеров, а глаза у неё смотрели так остро, что хотелось немедленно признаться хотя бы в чём-нибудь мелком, для профилактики.
— Сайра вернула пустую строку, — сказала Мара.
Лота не моргнула.
— Врёт.
Роан напрягся.
— Что?
— Сайра ничего не возвращает. Она забирает то, что нельзя оставить дуракам, а потом делает вид, что так и было. Формула старая. Но пароль правильный, значит, дураки вы нужные.
— Нас преследуют, — сказал Роан.
— Все кого-то преследуют. Ты конкретнее, старый железный ворчун.
— Сектор. Верхний контур. Возможно, ещё кто-то.
Лота посмотрела на Эларда со свёртком. Потом на его перевязанную правую руку. Потом на Роана. Потом на Мару, и тут её взгляд стал чуть мягче, хотя слово “мягче” рядом с Лотой выглядело как ошибка перевода.
— Курьерский знак отдала.
Мара не ответила.
— Граде?
— Да.
— Значит, не совсем по дурости. Уже лучше.
— Можно без похоронного разбора моей репутации? — спросила Мара.
— Нельзя. Репутация — единственное, что на рынке отходов дешевеет медленнее фильтров. За мной.
Лота развернулась и пошла так быстро, что им пришлось поспешить. Приёмная камера вывела их через низкую дверцу на край среднего рынка отходов, и шум, который до этого шёл через стены, ударил сразу всем телом. Огромная подземная площадка располагалась между уровнями, под широкими металлическими арками, где старые грузовые линии переплетались с ручными мостками, подвесными корзинами, лестницами, лавками и кучами сортированного мусора. Здесь было сухо, но не чисто. Пыль лежала на всём, только в отличие от склада она постоянно двигалась: под ногами, под колёсами, в воздухе, на лицах, на стекле очков, в щелях фильтров. Люди торговали, спорили, ругались, тащили мешки, разбирали старые кассеты, проверяли провода зубами, обматывали трещины, меняли сломанное на почти сломанное и называли это удачной сделкой. Рынок гудел таким количеством мелких ритмов, что Элард сначала почти ослеп от звука.
Не ушами. Внутри. После двадцати шести процентов механизмы вокруг перестали быть фоном. Каждый ручной подъёмник готовился сорваться, каждый вентилятор хотел заклинить, каждая старая касса щёлкала перед смертью, каждая тележка звенела своей будущей поломкой. Всё это пришло сразу. На секунду он перестал видеть людей и увидел только намерения вещей: где упадёт ящик, где сорвётся крюк, где колесо уйдёт из оси, где мальчишка уронит моток провода, где лавочник ударит по счётчику и тот наконец треснет. Свёрток в руках нагрелся. Белый край под повязкой стал пустым шире.
— Элард, — сказала Мара.
Он не ответил.
Лота резко ударила его крюком по голени. Не сильно, но точно. Мир вернулся через боль, грязный воздух и человеческие лица.
— На рынке не слушают всё, мальчик. На рынке слушают, что хочет украсть у тебя прямо сейчас. Остальное потом.
— Спасибо, — выдохнул он.
— Не за что. Следующий раз ударю больнее, чтобы благодарность была заслуженной.
Омнис сказала:
— Лота мне нравится. Это уже становится статистически угрожающим.
— Ты всем это говоришь.
— Только тем, кто эффективно причиняет тебе пользу.
Лота вела их вдоль края площадки, не через центр. Двигалась она не как беглец, а как человек, которому рынок обязан расступаться просто потому, что спорить выйдет дороже. Несколько торговцев видели свёрток, но быстро отводили глаза. Один подросток потянулся было к ремню на боку Роана, Лота даже не посмотрела — только подняла крюк на два пальца, и рука подростка исчезла так быстро, будто никогда не имела преступных намерений. Мара шла рядом с Элардом, прикрывая его от толпы плечом, но без курьерского знака люди смотрели на неё иначе. Не чужой, нет. Скорее как на человека между статусами: бывшая своя, будущая неизвестно кто. Она это чувствовала, потому что подбородок у неё стал выше, а шаг жёстче.
— Не задирайся, — тихо сказал Элард.
— Я просто иду.
— Ты идёшь так, будто готова боднуть весь рынок.
— Возможно, это мой новый стиль.
— Тебе идёт.
Она коротко посмотрела на него. Усталость, злость, сажа, ожог, потерянный знак, и где-то под этим маленькое удивление, что он вообще заметил. Потом взгляд стал прежним.
— Не трать силы на комплименты, когда несёшь чужой позвоночник.
— Это был не комплимент.
— Тем более тренируйся.
Роан шёл сзади и всё время оглядывался. Секторного тона здесь почти не было слышно; рынок дробил его, как дробилка дробила белое поле. Но это не значило, что Керн исчез. Такой человек не исчезает, он просто временно становится строкой в будущем отчёте. Верхний контур тоже не показывался, и это тревожило ещё больше. Белые не любили грязный шум, но умели ждать места, где шум кончается. Лота привела их к ряду старых фильтровых лавок, прошла между двумя завалами вентиляционных труб и остановилась перед стеной из пустых контейнеров. Контейнеры были сложены не хаотично, а в определённом порядке, который выглядел хаосом для тех, кто не знает, где потянуть.
— Внутрь, — сказала она.
— Там стена, — сказал Роан.
— Это рынок отходов. Здесь всё стена, пока не заплатишь, и всё дверь, когда должен.
Она ударила крюком по третьему контейнеру снизу. Второй ряд осел, боковая секция ушла внутрь, и открылся узкий проход в тёмное помещение за лавками. Внутри пахло синим фильтром, сухими травами, горячей медью и старой тканью. Не безопасно. Но хотя бы не сразу смертельно, что в этот день уже считалось роскошным вариантом.
Помещение оказалось низким и широким, заставленным старыми матами, ящиками, связками проводов, пустыми корпусами фильтров, самодельными нагревателями и тремя водяными чашами, накрытыми медной сеткой. Вода под сеткой не отражала. Она была тёмной и неподвижной, как закрытый глаз. Элард замер у порога.
— Нор сказал не вести сердце через воду, — сказал он.
Лота оглянулась.
— Нор умнее, когда молчит. Это не вода для сердца. Это вода против чтения. Сетка держит отражение мёртвым. Не суй туда руки, и она тебя не съест.
— У вас все советы звучат как угроза.
— Хорошие советы должны иметь зубы. Иначе их не помнят.
Они вошли. Лота закрыла проход контейнерами, и шум рынка стал глуше, но не исчез. Он остался снаружи грязной стеной, скрывая их от чистых приборов. Роан наконец позволил себе опуститься на ящик. Не сел полностью, а как будто временно проиграл вертикали. Мара сразу прислонилась к стене, потом всё же сползла на мат, сжав зубы, когда плечо коснулось ткани. Элард остался стоять со свёртком в руках, потому что не знал, куда его положить.
Лота указала крюком на центральный мат.
— Туда. Не на пол. Не к стене. Не к воде. И не делай такое лицо, будто я предлагаю съесть младенца. У меня коврик старше твоего страха.
Элард осторожно опустил свёрток на мат. Верхняя секция не потянулась к нему, не зашипела, не дала строку. Это было почти подозрительно. Роан тут же наклонился проверить ремни, но Лота ударила его крюком по искусственной руке.
— Не трогай.
— Это сердечная секция.
— Это усталая сердечная секция. Дай ей полежать, пока она не решила, что ты снова хочешь быть главным.
— Ты говоришь о ней как о животном.
— А ты говорил как о детали. Посмотри, кому из нас сегодня больше поверила беда.
Роан замолчал. Редкое и красивое зрелище, прямо коллекционное. Мара даже приоткрыла один глаз, чтобы оценить.
Лота подошла к Эларду и взяла его правую руку. Он хотел отдёрнуть, но она держала быстро и крепко, сухими пальцами, не касаясь белой линии напрямую. Осмотрела повязку, серые точки, пустой участок кожи. Потом взяла синий фильтр с шеи, поднесла к его руке. Стекло фильтра изнутри помутнело, по медной сетке пробежала белёсая искра, и тут же погасла.
— Верхние куснули.
— Белое поле, — сказал Роан.
— Вижу. Оно не кусает как поле. Оно облизывает место, которое потом хочет назвать своим. Это хуже.
— Можно замедлить? — спросил Элард.
— Можно испачкать.
— Роан говорил грязной повязкой.
— Роан думал правильно, редкий случай, зафиксируем и не будем развивать, чтобы не сглазить. Но грязи мало. Нужен живой шум. Не рынок снаружи. Твой.
Элард не понял. По лицам Мары и Роана — они тоже. Лота отпустила его руку и подошла к одной из чаш с мёртвой водой. Сняла медную сетку, но вода всё равно не отразила потолок. Потом достала из ящика маленький железный предмет, похожий на сломанный детский свисток, и бросила его в чашу. Вода не всплеснула. Она приняла предмет и потемнела ещё сильнее.
— Что это? — спросила Мара.
— Пустой свисток. Им успокаивали детей, которые после сброса слышали лишнее. Не лечит. Но даёт телу свой шум, чтобы чужой не стал единственным.
— Успокаивали детей? — спросил Элард.
Лота посмотрела на него строго.
— А ты думал, ты первый мальчик, которого город решил сделать прибором? Не льсти себе. Ты редкий, не уникальный. Уникальные обычно умирают быстрее, потому что рядом нет чужого опыта.
Эти слова почему-то ударили сильнее, чем “замок”. Редкий, не уникальный. После всех реакций, процентов, имён, белых полей и сердечных секций это должно было унизить, а вместо этого стало почти облегчением. Если были другие, значит, не всё начиналось с него. Если были другие, значит, где-то остались способы не умереть сразу. Если были другие, значит, фраза из книги — A-01 не был первым — уже перестала быть загадкой и стала обещанием следов. Ужасным обещанием, но в этой истории обещания с мягкими краями давно закончились.
Омнис сказала:
— Не радуйся. Когда старуха говорит “другие”, она не обещает, что другие выжили.
— Я знаю.
— Нет. Ты надеешься. Это разные формы глупости.
Лота подошла к нему с мокрым, хотя не блестящим предметом. Приложила пустой свисток к повязке на правой руке, потом обмотала сверху тонкой серой нитью. Нить была сухая, но от неё пошёл запах железа и трав. Белая линия под повязкой стала не менее пустой, но вокруг неё появился слабый зуд. Обычный. Человеческий. Почти приятный своей примитивностью.
— Чувствуешь?
— Зуд.
— Хорошо. Пока зудит — место спорит. Когда перестанет, скажешь.
— А если перестанет?
— Тогда будем делать больно.
— У вас правда все советы с зубами.
— Работают же.
Роан достал цилиндр Сайры и положил на ящик. Лота сразу отступила на шаг.
— Это от неё?
— Да.
— Не открывать здесь.
— Она сказала то же самое.
— Значит, у неё ещё остались мозги. Удивительно, с кем она водится.
Мара, несмотря на усталость, фыркнула.
— Мне нравится этот угол рынка.
— Не привыкай, — сказала Лота. — Тут продают не уют, а отсрочку.
Снаружи рынок вдруг изменил шум. Не затих. Наоборот, загудел громче, но в этом гуле появилась волна: люди передавали что-то от края к краю, не словами, а движением. Тележки поехали чаще, торговцы стали спорить громче, кто-то уронил металлический ящик слишком театрально, где-то за лавками одновременно завели три старых вентилятора. Рынок делал себя грязнее. Элард понял это не сразу. Потом понял: Керн или белые вошли на площадку.
Лота подошла к стене и приложила ухо к контейнеру.
— Сектор на северном входе. Белые у лифтового. Друг на друга смотрят, вас не видят. Пока. У нас есть десять минут, если рынок будет щедрым. Пять, если кто-то решит, что щедрость плохо кормит.
— Нам нужен выход, — сказал Роан.
— Всем нужен выход. Вам — такой, где мальчик не станет маяком, свёрток не вспомнит спину, белые не дочитают руку, а сектор не услышит реакцию. Скромный заказ, ничего не скажешь. Может, ещё чай?
— Есть путь? — спросила Мара.
Лота посмотрела на неё.
— Для тебя — был бы. С знаком. Без знака — будет дороже.
Мара молча кивнула, будто ожидала. Элард уже хотел вмешаться, но Лота ударила крюком по полу рядом с его ботинком, даже не глядя.
— Не лезь платить собой. У вас, мальчиков с плохими именами, это прямо болезнь.
— Что тогда нужно?
— Не от тебя. От неё.
Мара подняла голову.
Лота вытащила из ящика маленькую пустую пластину. Не курьерскую. Не секторную. Не белую. Обычный чёрный кусок металла, без знака.
— Новый знак не дают за один день. Но можно взять временную пустую пластину рынка. Если выйдешь с ней, ты больше не курьерка Мары из старого хода. Ты станешь переносчиком рынка отходов. Другие двери. Другие долги. Другие люди, которые могут спросить с тебя потом.
— Потом у нас, кажется, богатый список желающих, — сказала Мара.
— Это не шутка.
— Я знаю.
— Возьмёшь — старые курьерские ходы будут смотреть на тебя как на ушедшую. Не все. Но часть. Вернёшь знак Грады когда-нибудь — возможно, вернёшь часть себя. Не вернёшь — будешь ходить по рынку, пока рынок не решит, что ты достаточно заплатила.
Роан сказал:
— Не надо.
Мара посмотрела на него почти спокойно.
— Ты сейчас предлагаешь альтернативу или просто тренируешь совесть?
Он молчал.
— Вот и я о том же.
Она взяла пустую пластину.
Не драматично. Как и в печном ряду. Только теперь Элард смотрел внимательнее и понял: Мара не теряет себя одним жестом. Она меняет систему долгов, чтобы путь продолжался. В этой истории все носили что-то опасное: он — верхнюю секцию внешнего позвоночника, Роан — прошлую ошибку, Сайра — противореестр, Омнис — дырки в памяти, а Мара теперь несла пустую пластину рынка. Железо у каждого своё, как мило, можно выпускать семейный набор проклятий.
Лота взяла пластину обратно, быстро нацарапала на ней три короткие линии и разорванный угол, потом подвесила Маре на тонкую проволоку.
— Теперь ты временная. Это хуже, чем своя, но лучше, чем никто.
— Описание моей жизни становится всё точнее, — сказала Мара.
Снаружи по рынку прошёл белый тон. Не поле, пока только поиск. Синий фильтр на шее Лоты дрогнул и тускло засветился изнутри. Она сразу погасила свет ладонью.
— Время кончилось быстрее. Конечно. Щедрость рынка умерла молодой. Выход через нижний обменный люк. Он ведёт к старому тоннелю под линией вывоза. Там шум хуже, но безопаснее для руки. Потом к сухому месту, где можно открыть цилиндр Сайры.
— Где это место? — спросил Роан.
— У человека, которому ты задолжал больше, чем мне хотелось бы помнить.
— Кто?
— Нор.
Мара резко посмотрела на неё.
— Нор предупреждал про воду.
— И правильно. А теперь он должен объяснить, откуда знал. Не люблю, когда торговцы знают больше, чем продают.
Элард поднял свёрток. Верхняя секция лежала тихо, но теперь под тканью, у самого шейного полукольца, проступила новая строка. Она была не красная и не белая. Серая, усталая, почти машинно-ровная:
ПУСТАЯ СТРОКА: ОБНАРУЖЕНА.
Ниже:
СВЯЗАТЬ С НОСИТЕЛЕМ: ЗАПРЕЩЕНО.
— Что там? — спросил Роан.
Элард прочёл.
Лота впервые за всё время перестала выглядеть так, будто заранее устала от каждого будущего идиота. Она смотрела на строку синим фильтром на шее, и лицо её стало жёстким.
— Пустая строка не у Сайры, — сказала она.
— Тогда где? — спросила Мара.
Лота посмотрела на перевязанную правую руку Эларда.
— Уже рядом с ним. И если Абель запрещает связывать, значит, кто-то наверху как раз попытается.
Снаружи рынок взревел громче: кто-то опрокинул целый ряд контейнеров. Шум закрыл их на несколько секунд. Лота открыла задний люк, и снизу ударил сухой воздух линии вывоза.
— Вниз. Сейчас.
Элард шагнул к люку и вдруг понял: они не нашли пустую строку.
Они принесли её с собой из книги, из белого края, из свёртка, из той страницы, которую он не видел, но которую увидела верхняя секция.
И где-то в городе уже были люди, которые знали, как такую строку заполнить.