Раннее утро в Токио началось с промозглого серого тумана, который тяжелой пеленой лежал на стеклах небоскребов. В посольстве Германии, на сороковом этаже, царила стерильная, почти больничная тишина. Кабинет посола пустовал, но его тяжелая, подавляющая аура, казалось, въелась в кожаную обивку кресел и холодный блеск полированного стола.
Мистер Ганс, личный помощник Михаэля, стоял у панорамного окна. Его лицо не выражало абсолютно ничего — идеальная маска преданного служащего. Он методично протирал очки безупречно белым платком, когда тишину разорвал резкий, требовательный звонок правительственной линии шифрованной связи. Ганс медленно надевает очки, его пальцы на секунду замирают над мигающей кнопкой коммуникатора.
— Слушаю, — произнес Ганс, его голос был сухим и ровным, лишенным любых интонаций.
На другом конце провода раздался мягкий, но настойчивый голос с ярко выраженным британским акцентом. — Мистер Ганс? Это говорит Джон Хендсом по особым поручениям из посольства Великобритании в посольство Германии в Токио. Прошу прощения за столь ранний звонок, но дело не терпит отлагательств.
— Я внимательно слушаю, — Ганс перевел взгляд на утренний город внизу, где машины казались крошечными муравьями. — Кабинет посла всегда открыт для наших лондонских партнеров.
— Благодарю. Мы отправляем вам официальный запрос. Нам требуется точная информация о текущем месте обучения наследника «Нохиро», Нохиро Камидаши.
Ганс едва заметно нахмурился. Брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку. — Эта информация строго конфиденциальна. Господин Нохиро-старший лично спланировал изоляцию сына для... образовательного эксперимента. Могу я узнать, для кого именно предназначается эта сводка?
В трубке повисла тяжелая, неестественная пауза. Джон прочистил горло, прежде чем ответить. — Это личный запрос, оформленный на высшем уровне. Документы на перевод уже подписаны. Запрос поступил от Казу Ламперуша. Сын посла... изъявил желание продолжить обучение именно в этой школе.
Пальцы Ганс крепче сжали край стола. Фамилия «Ламперушь» была синонимом неконтролируемого влияния. Дипломатический иммунитет, помноженный на абсолютную вседозволенность.
— Я вас понял, — ледяным тоном ответил Ганс. — Документы будут переданы в посольство через час.
Он положил трубку. Экран коммуникатора погас. Ганс посмотрел на пустое кресло своего босса. Идеально выстроенная система изоляции Камидаши, которую так тщательно спланировал отец, дала трещину. И в эту трещину собирался ворваться человек, не признающий никаких правил. — «Отец будет недоволен этим хаосом».
Лондон. Академия «Сент-Джуд». месяц до перевода.
Главный зал Академии «Сент-Джуд» напоминал собор, где вместо Бога поклонялись Репутации. Вдоль стен застыли рыцарские доспехи, а в самом конце коридора возвышались массивные дубовые двери кабинета Студенческого Совета.
Над дверями золотом было высечено: «Mores sunt optimae leges» (Нравы — лучшие законы).
Казу Ламперушь стоял перед этим «святилищем», широко расставив ноги. Его пиджак был расстегнут, а руки привычно покоились в карманах. Он смотрел на дверь с выражением человека, который обнаружил волос в тарелке изысканного супа. Казу демонстративно сплюнул жвачку в антикварную вазу античной эпохи и расплылся в наглой, лишенной тепла улыбке.
— «Десять Заповедей»... — прошептал он, и его голос эхом отразился от сводов. — Десять маленьких тиранов в накрахмаленных воротничках, которые так сильно затянули свои галстуки, что кислород перестал поступать в мозг.
Он знал их методы. Штрафы за «недостаточно благочестивое выражение лица», публичные покаяния на коленях в столовой, психологическое давление, доводящее до нервных срывов. Они называли это «совершенствованием духа», Казу называл это — дрессировкой скота.
Двери медленно открылись, и из полумрака кабинета повеяло запахом старой бумаги и дорогого одеколона. Казу не стал ждать приглашения. Он вошел внутрь, готовый разбить этот хрустальный замок изнутри.
В центре кабинета, за длинным столом, сидел Уилл Уорнер. Его называли «Святым из Сент-Джуда». Первая Заповедь: Бескорыстие.
Уилл выглядел как ожившая статуя: безупречная кожа, глаза, в которых не отражалось ни одной личной мысли, и пугающая неподвижность. Он носил самую дешевую форму из возможных, демонстративно отказываясь от роскоши. У него не было желаний. Не было «Я». Он был чистой функцией, инструментом воли Совета.
— Казу Ламперушь, — голос Уилла был лишен интонаций, как шум пустого радиоэфира. — Твой эгоизм отравляет дисциплину академии. Ты желаешь внимания, ты желаешь хаоса. Ты полон желаний, а значит — ты слаб.
Казу подошел вплотную к столу и оперся на него руками, вторгаясь в пространство «святого».
— О, Уилл... — Казу прищурился, в его взгляде вспыхнул опасный огонек. — Ты так старательно стер себя из реальности, что за тобой стало очень удобно прятать грязь. Расскажи мне, каково это — быть «бескорыстным инструментом», который за последний месяц обанкротил три инвестиционных фонда родителей наших учеников?
Уилл даже не моргнул. — Я лишь выполнял перевод активов для нужд благотворительного фонда Совета. У меня нет интереса в деньгах.
— Конечно, нет, — Казу выпрямился и достал из кармана пачку распечаток. — У тебя нет интереса в деньгах, но у тебя есть огромный аппетит к разрушению. Ты не «отдаешь почку незнакомцу» из любви, Уилл. Ты делаешь это, чтобы доказать свою власть над плотью. Ты — маньяк, который вместо ножа использует «правильность».
Казу швыряет бумаги в лицо Уиллу. Листы веером разлетаются по столу, обнажая скрытые счета и схемы разорения конкурентов Совета. Через десять минут вся школа уже гудела. Казу не просто слил информацию — он устроил перформанс. Он вывел Уилла в центр главного холла и перед всеми зачитал список семей, чьи жизни были разрушены «бескорыстными» манипуляциями Уорнера.
— Посмотрите на него! — кричал Казу, указывая на застывшего Уилла. — Он говорит, что его не существует! И он прав! Перед вами не человек, а пустая оболочка, наполненная чужими приказами. Он стер свои желания только для того, чтобы эффективнее пожирать ваши!
Святость Уилла лопнула, как мыльный пузырь. Студенты, еще вчера преклонявшиеся перед его аскетизмом, теперь смотрели на него с ужасом и отвращением. «Святой» превратился в механическое чудовище, в изгоя, чья «пустота» внезапно стала выглядеть как бездна.
Уилл стоял посреди толпы, всё такой же холодный и неподвижный, но теперь это была неподвижность покойника. Казу подошел к нему и поправил его «дешевый» воротничок.
— Ты проповедовал отсутствие эго, Уилл. Поздравляю. Теперь у тебя действительно ничего не осталось. Даже имени.
Казу размышлял — «Ваша мораль — лишь дешевый грим на морде хищника. Вы придумали "Заповеди", чтобы держать людей в стойле, но забыли, что волки не подчиняются правилам пастухов».
Казу развернулся и ушел, оставив за спиной руины первой репутации. Это был не просто конфликт. Это была дезинфекция.
После инцидента с Уиллом Уорнером Академия «Сент-Джуд» перестала напоминать тихую обитель. Воздух в коридорах потяжелел. Студенты-«проповедники» больше не делали вид, что Казу — досадная помеха; теперь он был объявлен врагом номер один. Официальная иерархия пошатнулась, и «Десять Заповедей» перешли к тактике прямого устрашения.
Казу вернулся в свою комнату поздно вечером. Едва он переступил порог, в нос ударил резкий запах. Его личные вещи были превращены в груду обломков: дорогие часы раздавлены каблуками, коллекционные книги разорваны в клочья, а одежда изрезана так, словно над ней трудилась стая диких кошек.
Но центром этого хаоса было зеркало над камином. Поперек него густыми, черными потеками была выведена надпись: «СМЕРТЬ ПРЕДАТЕЛЯМ БОГА». Краска еще не успела полностью высохнуть, медленно стекая на деревянную полку.
Казу замер на секунду, оглядывая руины своей жизни. Затем на его лице медленно расплылась широкая, почти безумная усмешка. Он почувствовал истинное, бешеное веселье. Это не страх — это триумф. Он наконец-то заставил их сорвать маски «святош».
— Какое примитивное исполнение... — прошептал Казу, и в его голосе зазвучали нотки восторга. — Вы даже не представляете, как это красиво в своей честности.
Он достал смартфон, встал на фоне черной надписи так, чтобы свет подчеркнул его растрепанные волосы и горящий взгляд, и сделал селфи. Щелчок камеры прозвучал в разгромленной комнате как выстрел из пистолета. — «Наконец-то игра становится по-настоящему интересной. Вы думали, что напугаете меня этим? Глупцы. Вы только что дали мне топливо. Я сожгу этот ваш "Порядок" дотла, и буду греться у костра».
Он не стал убираться. Он просто лег на кровать среди обрывков ткани, глядя на потолок, и начал планировать следующий ход. Теперь он точно знал: они боятся. А значит, пришло время для одной из самых опасных из них.
Старая библиотека «Сент-Джуда» была храмом абсолютной тишины. Запах вековой пыли, пергамента и воска пропитал каждый дюйм пространства. Здесь не было места для шума и суеты — только бесконечные ряды книг и тяжелые дубовые столы.
В самом дальнем углу, в тени готического окна, сидела Флаттершай Труф. Вторая Заповедь: «Не лги».
Она казалась призраком: тонкие черты лица, отрешенный взгляд, направленный в пустоту, и аура такого высокомерия, которое рождается только из убежденности в собственной непогрешимости. Для неё мир делился на Факты и Мусор. Она презирала вежливость, чувства и «поиски себя», считая их формой лжи.
— Ты опоздал на тридцать две секунды, Ламперушь, — произнесла она, не поворачивая головы. Её голос был чистым и холодным, как лед. — Твое существование — это хаос, построенный на отрицании объективной реальности.
Казу медленно подошел к её столу. Он не сел напротив, а начал медленно обходить её кругом, словно хищник, присматривающийся к жертве.
— Объективная реальность? — Казу усмехнулся, его голос звучал в тишине библиотеке интимно и вкрадчиво. — Ты называешь «истиной» то, что удобно твоей гордыне, Флаттершай. Ты требуешь от всех правды, но сама живешь в самом большом мифе этой школы.
— Истина не требует доказательств, она просто есть, — она наконец подняла на него взгляд. В её глазах не было сомнений, только ледяная пустота. — Ты лжешь себе, что ты свободен. На самом деле ты просто раб своего желания противоречить. Это факт.
Казу внезапно сократил дистанцию. Он наклонился так низко, что его губы оказались почти у самого её уха. Флаттершай не шелохнулась, но её пальцы, лежавшие на старой книге, едва заметно дрогнули.
Казу шептал, обдавая её кожу теплым дыханием. — Хочешь настоящей правды, Труф? Давай поговорим о той лжи, которую ты заперла в самый темный подвал своей памяти. О том дне, когда твой отец разорился, и ты солгала комиссии, чтобы сохранить свое место здесь. Ты сдала его, чтобы остаться «святой». Ты построила свою «честность» на фундаменте предательства, о котором забыла даже сама.
Лицо Флаттершай стало мертвенно-бледным. Её маска «радикального объективиста» дала трещину. Весь её мир держался на идее, что она никогда не лжет. Сомнение, которое Казу только что впрыснул ей в кровь, было для неё смертельным ядом.
— Ты... ты не можешь этого знать, — её голос впервые в жизни сорвался, приобретая человеческую хрупкость. — Это не факт. Это...
— Это истина, — отрезал Казу, выпрямляясь и глядя на нее сверху вниз с холодным превосходством. — Просто она тебе не нравится. Твоя правда — это лишь кнут, которым ты бьешь других, чтобы самой не чувствовать боли от собственной никчемности. Ты требуешь слепого доверия, потому что знаешь: если кто-то начнет задавать вопросы, твоя «святость» рассыплется в прах.
Флаттершай смотрела на него, и в её глазах впервые отразился ужас. Она видела не просто бунтаря. Она видела человека, который сорвал с неё кожу и выставил её истинное «Я» на всеобщее обозрение.
Казу развернулся и пошел к выходу, его шаги гулко отдавались от пола. — «Правда — это не то, что написано в книгах, Флаттершай. Правда — это то, что остается, когда у тебя отнимают всё, во что ты верила. Добро пожаловать в реальный мир. Здесь больно, здесь грязно, и здесь больше нет твоих заповедей».
Вторая Заповедь была сломлена. Казу чувствовал, как его «Я» расширяется, поглощая влияние Совета. Лучшая академия Британии начинала рушиться, и это было чертовски весело.
Академия «Сент-Джуд» превратилась в разлагающийся труп, который еще не осознал своей смерти. Казу не нужно было бить по всем сразу — он просто подтолкнул домино, и иерархия начала сыпаться с оглушительным грохотом. Он подбросил Уиллу фальшивые доказательства предательства Флаттершай, а ей — анонимные доносы о том, что Совет планирует её «списание».
Теперь в коридорах школы вместо благочестивых молитв и тихих разговоров слышались взаимные обвинения. Идеальные «Заповеди» начали грызть друг другу глотки, пытаясь спасти остатки своего влияния.
Казу сидел на широком каменном парапете в самом центре школьного двора. Он медленно, с наслаждением откусывал кусок от ярко-красного яблока и параллельно с этим его взгляд блуждал по бегающим в панике студентам и спорящим учителям.
Вокруг него рушились репутации, лопались многолетние союзы и горели архивы. Казу чувствовал каждую вибрацию этого хаоса. Он был дирижером, который заставил оркестр играть похоронный марш вместо гимна.
— Посмотрите на них... — прошептал он, чувствуя на языке сладкий сок. — Без своих правил они — просто напуганные дети в дорогих шмотках. — «Все говорят, что строить — это искусство. Но я скажу вам: разрушать гораздо сложнее и в сто крат приятнее. Чтобы построить здание, нужны кирпичи. Чтобы разрушить систему, нужно найти ту самую трещину в человеческой душе, которая заставит фундамент лопнуть. И когда это происходит... о, этот звук бесценен».
Вечерний Лондон за окном задыхался в сиреневых сумерках. В комнате Казу царил хаос: обрывки штор раскачивались на сквозняке, а разбитое зеркало дробило свет единственной лампы на тысячи острых осколков. Казу сидел в центре этого пепелища, как демон на руинах собственного ада.
Тихий, вкрадчивый стук в дверь. Она не ждала ответа. Мария Лайт вошла плавно, словно вплыла. Её присутствие мгновенно изменило молекулярный состав воздуха: тяжелый запах ярости и озона сменился приторно-сладким, усыпляющим ароматом лаванды и пришей весны.
— Ты выглядишь таким уставшим, Казу, — её голос был мягким, как бархат, и теплым, как нагретый песок. — Столько усилий ради разрушения. Твоё «Я» кричит от боли, и этот крик заставляет тебя ранить других. Но ты можешь просто... отпустить это.
Она остановилась в трех шагах. Её лицо было воплощением кротости. Никакого осуждения, никакой ответной злости. Это была её главная ловушка: Радикальный Пацифизм.
Мария медленно протянула руки ладонями вверх, призывая к миру. Её глаза светились фальшивым, почти гипнотическим сочувствием. Она пыталась «задушить» волю Казу своим прощением.
Казу медленно поднял голову. Его глаза, обведенные темными кругами от бессонницы, светились холодным, трезвым рассудком.
— Ты пришла «заморозить» меня, Мария? — его голос был хриплым, но режущим. — Твоя улыбка — это не любовь. Это смирительная рубашка. Ты предлагаешь мне покой, но в твоем покое нет жизни. Там только пустота, обернутая в розовую стекловату.
— Гнев — это слабость, — парировала она, подходя ближе. Её спокойствие было агрессивным в своей непоколебимости. — Когда ты злишься, ты позволяешь миру управлять тобой. Я же предлагаю тебе власть над собой через отказ от борьбы. Разве это не то, чего ты ищешь? Быть выше всего этого? — «Я поглощу твой огонь своей пустотой. Ты не сможешь ударить того, кто подставляет вторую щеку с улыбкой божества».
Казу встал. Он не нападал, он просто сокращал дистанцию, заставляя её «мир» столкнуться с его «хаосом».
— Ты врешь, — Казу усмехнулся, и эта усмешка была похожа на шрам. — Макс Штирнер называл таких, как ты, «одержимыми». Твоя "Любовь" — это призрак, который сожрал твою человечность. Ты запрещаешь гнев не потому, что ты святая, а потому, что ты боишься честного конфликта. Гнев — это форма честности. А ты... ты просто трусливая машина, которая боится почувствовать хоть что-то реальное.
Мария не дрогнула. Она лишь шире раскрыла свои «всепрощающие» объятия. — Ты просто боишься, что я права. Ты боишься, что под твоей злостью нет ничего, кроме маленького, обиженного мальчика. Позволь мне... помочь тебе.
Она коснулась его плеча. Её пальцы были холодными. Это было «касание смерти» для любой индивидуальности. В этот момент Мария чувствовала себя победительницей: она была готова «залюбить» его до состояния полной покорности.
Казу замер. Его сердце забилось чаще, но не от страха, а от осознания того, как именно нужно сломать этот «инструмент».
— Любовь, говоришь? — прошептал он, и в его голосе прорезались идеальные нотки. — Ты утверждаешь, что у тебя нет эго, нет желаний, только «функция мира»? Давай проверим, насколько глубоко зашла твоя лоботомия.
Казу резко перехватил её руки, прижимая их к её же талии, и рывком притянул Марию к себе. Его лицо в миллиметрах от её.
— Ты считаешь гнев поражением? А как насчет других чувств, Мария? — Он почувствовал, как её дыхание сбилось. — Как насчет желания? Как насчет биологии, которую ты так старательно прячешь за своим пацифизмом?
Он не дал ей ответить. Казу впился в её губы поцелуем. Это не был акт нежности. Это был идеальный удар. Он целовал её с яростью, с вызовом, заставляя её кровь прилить к лицу, а сердце — сорваться с ритма.
Это был «запрещенный прием». В системе координат Марии не было места для такой животной, эгоистичной энергии. Поцелуй Казу был «грязным», он пах табаком и бунтом. И это сработало.
Когда Казу отстранился, Мария выглядела так, словно её выпотрошили. Её «святая» улыбка исчезла. Лицо обагрило, губы дрожали, а в глазах вместо «вселенского покоя» плескалась настоящая, живая, человеческая паника, похоть и стыд.
— Ты... ты не имел права... — прохрипела она, закрывая рот ладонью. Её голос больше не пел, он сорвался на визг.
— Вот оно! — Казу рассмеялся, и этот смех был полон ядовитого торжества. — Ты чувствуешь это, Мария? Это твое «Я»! Оно проснулось и требует крови! Ты только что почувствовала желание, ты почувствовала гнев из-за моего эгоизма. Ты больше не «Миротворец». Ты — просто девчонка, которую только что осквернил «Священник».
Мария отшатнулась, споткнувшись об обломок стула. Её идеальный мир, где всё можно было «заморозить», рассыпался. Она больше не могла смотреть на студентов свысока и проповедовать аскетизм чувств, потому что теперь она знала — внутри неё сидит такой же зверь.
— Уходи, — Казу указал на дверь, его взгляд был ледяным. — Завтра ты подашь в отставку из Совета. Если ты останешься, я сделаю так, что каждый твой «урок любви» будет напоминать тебе об этом поцелуе. Ты не спасаешь людей, Мария. Ты их калечишь. Но себя ты уже искалечила окончательно.
Мария вылетела из комнаты, захлебываясь беззвучным криком. Она бежала не от него — она бежала от самой себя.
«Любовь — самый опасный из призраков, потому что он надевает маску добродетеля. Но стоит лишь немного надавить, и "святоша" превращается в испуганное животное. Третья Заповедь пала. Иерархия кровоточит. Камидаши... ты бы оценил этот ход. Это была идеальная дезинфекция». — Смотря ей в спину размышлял Казу.
Дверь в комнату Казу распахнулась от мощного удара, едва не слетев с петель. На пороге стоял Лорд Артур — Лидер Десяти Заповедей, «Закон» во плоти. Его идеально сшитый костюм-тройка и аристократическая бледность обычно внушали трепет, но сейчас его лицо горело нездоровым багрянцем, а вены на шее вздулись.
Артур вбежал в комнату, тяжело дыша. Он увидел разгром, увидел Казу, вальяжно сидящего на подоконнике, и застыл, захлебываясь от ярости.
Артур ударил кулаком по дверному косяку, игнорируя боль. Он смотрел на Казу, как на демона, который проник в святая святых его империи.
— Ламперушь! — его голос прогрохотал под готическими сводами, заставляя стекла в окнах мелко дрожать. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! Мария... она в истерике. Уилл и Флаттершай подали в отставку. Ты уничтожил три столпа нашей академии за неделю! Ты думаешь, твой отец спасет тебя после такого богохульства?!
Казу медленно повернул голову. На его губах играла та самая, смертельно скучающая улыбка, которая бесила Артура больше всего.
— Богохульства? — Казу спрыгнул с подоконника, его шаги по битому стеклу звучали как тихие выстрелы. — Очнись, Артур. Я просто показал им зеркало. Уилл увидел свою пустоту, Флаттершай — свою ложь, а Мария... ну, Мария просто почувствовала, что она живая, а не восковая фигура. Я не уничтожал их. Я их освободил. От тебя.
— Освободил?! — Артур сделал шаг вперед, нависая над Казу. Его аура была тяжелой, подавляющей. — Мы создали здесь порядок! Мы дали этим детям структуру, репутацию, будущее! А ты... ты просто эгоистичный паразит, который хочет сжечь дом только ради того, чтобы погреться у костра!
— Именно так, — Казу подошел вплотную, почти касаясь грудью пиджака Артура. Его глаза хищно блеснули. — Макс Штирнер писал: «Ничто не выше Меня». Твой «Порядок» — это всего лишь призрак, Артур. Ты выдумал его, чтобы чувствовать себя богом в этой маленькой песочнице. Но угадай что? Песочница рассыпается. И я не остановлюсь, пока не увижу, как последние семь твоих «святош» будут ползать в пыли. — У Казу пронеслось в голове — «Ты кричишь на меня, потому что твой "Закон" оказался бессилен против одного человека, который просто перестал в него верить. Твоя сила держится на их согласии быть рабами. Но я пришел, чтобы отозвать это согласие».
Артур замахнулся, его рука взметнулась для удара, но он замер. В глазах Казу не было страха — только жадное ожидание. Казу хотел этого удара. Он хотел, чтобы «Закон» окончательно потерял лицо и перешел к насилию.
— Уходи, — выплюнул Артур, медленно опуская руку. Его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Я добьюсь твоего отстранения. Завтра же. Совет исключит тебя единогласно. Ты — изгой, Казу. И ты сгниешь в одиночестве.
Казу рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову назад. Его смех эхом разнесся по коридорам «Сент-Джуда», пугая студентов, притаившихся за дверями.
— Изгнание? — Казу вытер выступившую слезу. — Артур, ты так ничего и не понял. Я никуда не уеду. Пока здесь остается хотя бы одна твоя «Заповедь», моя работа не закончена. Твое изгнание для меня — пустой звук. Я остаюсь. И завтра мы займемся четвертым. И пятым.
Казу взял со стола список Студенческого Совета и демонстративно вычеркнул первые три имени красным маркером. Он не просто бросил вызов — он объявил охоту.
— Безумие только начинается, лорд, — прошептал Казу, глядя в побелевшие глаза Артура. — Раньше я просто скучал. Теперь у меня есть цель. Я сорву все ваши маски. И когда я закончу, здесь не останется ничего, кроме правды. Даже если эта правда тебя убьет.
Артур развернулся и вылетел из комнаты, не в силах больше выносить этот взгляд. Казу подошел к окну. Дождь барабанил по стеклу, скрывая в тумане очертания Лондона.
— Три вниз, семь осталось, — прошептал он сам себе.
Он достал телефон и набрал номер помощника Ганс в Токио. — Ганс? Задержи мой перевод еще на пару недель. Здесь намечается грандиозный финал, и я не могу пропустить титры. «Золотой Принц» подождет. Сначала я должен до конца выжечь это Королевство Кривых Зеркал.
Война в Лондоне переходит в стадию тотального уничтожения. Казу остается, чтобы по очереди сломить остальных членов студенческого совета «Десяти Заповедей».