Звук захлопнувшейся двери в квартире Камидаши отозвался в его ушах грохотом лавины. Он сидел на холодном паркете, сжимая смартфон так сильно, что экран едва не трескался. Весь мир вокруг него превратился в хаотичный набор пикселей. Без таблеток его сознание было как оголенный провод в луже воды.
— Да? — сухой, лишенный всякой теплоты голос отца в трубке заставил Камидаши вытянуться в струну, даже сидя на полу.
— Отец... — Камидаши зажмурился. — Я... мне нужны лекарства. Мой запас уничтожен. Я не могу контролировать... всё это.
— Уничтожен? Или ты его потерял, проявив слабость? — голос Нохиро-старшего был подобен льду Антарктики. — Ты звонишь мне не как мой наследник, а как наркоман, лишившийся дозы. Это жалко. Структура — это не то, что ты пьешь по расписанию. Это то, кем ты являешься. Ты сломан, Камидаши. А сломанные инструменты возвращаются в мастерскую.
— Я не сломан, я просто... — Камидаши не закончил. Спорить было бесполезно.
— Завтра в шесть утра, аэропорт Ханеда. VIP-терминал. Твой отпуск в школе уже оформлен. Попробуй хотя бы при посадке не выглядеть как труп.
Аэропорт Ханеда. 06:00
Частный борт с гербом семьи Нохиро на хвосте ждал на отдельной полосе. Нохиро шел к нему, едва передвигая ноги. Каждое движение причиняло боль. Ветер казался ледяным ножом, а гул двигателей на взлетной полосе ввинчивался в череп.
На трапе его встретил Ганс — личный помощник отца, человек, чье лицо за двадцать лет не выдало ни одной эмоции. — Господин Камидаши, вы выглядите... дезориентированным. Пожалуйста, проходите в салон. Господин Михаэль ожидает отчет о вашем «японском эксперименте».
Полет длился вечность. Камидаши не мог спать. Он смотрел в иллюминатор на облака, и ему казалось, что он падает в бездну. Голос в голове не умолкал, нашептывая слова отца: «Ничтожество. Подделка. Сломанная деталь».
Как только шасси коснулись немецкой земли, реальность обрушилась на него с новой силой. У трапа не было семьи — были только вспышки камер и люди в строгих костюмах.
— Господин Нохиро-младший! Взгляните сюда! — кричали репортеры «Bayerische Zeitung». — Как ваше обучение в Токио? Вы действительно планируете вернуться в политику уже в следующем году?
Нохиро шел сквозь толпу, выставив вперед маску «Идеала», которая сейчас держалась лишь на чистом упрямстве.
В холле поместья его ждал не только отец. На широкой лестнице, сложив руки на груди, стоял Маркус — младший брат Камидаши, человек, который был воплощением успеха, которого от них требовал отец. Маркус никогда не нуждался в таблетках. Он был рожден из стали и амбиций.
— Посмотрите-ка, — Маркус медленно спустился вниз, оглядывая Камидаши с ног до головы. — Наш японский беженец вернулся. Пахнет дешевым школьным обедом и поражением. Ну что, «братец», Япония сделала тебя сильнее или просто выжала досуха?
— Рад тебя видеть, Маркус, — безжизненно ответил Камидаши.
— Не лги. Ты никогда не умел лгать мне. Ты дрожишь, Камидаши. Отец в ярости. Он надеялся, что твой бунте поездка в Токио поможет тебе понять, что структура важнее, но ты нашел только панику.
В этот момент двери кабинета на втором этаже открылись. Повисла мертвая тишина. На пороге стоял глава семьи. Его присутствие буквально выкачивало воздух из помещения.
— В кабинет. Оба, — бросил он.
Окна кабинета выходили на темный, свинцовый канал. Интерьер был холодным: мрамор, темное дерево, никакой электроники на виду. Только книги и старые карты.
— Садись, Камидаши, — отец указал на стул в центре комнаты. Свет от лампы, ударил Нохиро в лицо. — Маркус, останься. Смотри, как выглядит деградация структуры.
Михаэль подошел к Камидаши и резко взял его за подбородок, поворачивая голову к свету. — Бледный. Зрачки расширены. Тремор. Ты позволил какой-то провинциальной школе и паре «друзей» разрушить работу десяти лет. Ты — недоделанная шестеренка. Не идеал, а лишь имитация. Ты так сильно хотел быть «человеком», что в итоге стал ничем.
Отец достал из ящика стола серебристый футляр. Точно такой же, какой был у Нохиро. — Вот твои таблетки. Но ты их не получишь сейчас.
Нохиро дернулся, его взгляд инстинктивно приковался к металлу. — Почему?.. — выдохнул он.
— Потому что ты должен осознать цену своей зависимости, — отец убрал футляр обратно. — Ты останешься здесь на месяц. Мы проведем полную перенастройку. Никакой химии, пока я не увижу, что твой разум снова подчиняется воле, а не страху. Маркус будет твоим куратором. Если ты не выдержишь... что ж, у меня есть другой наследник.
Михаэль подошел к окну. — И первое, что мы сделаем — вернем тебе твое лицо. Твой черный цвет волос в Японии был детской попыткой спрятаться, забыть семь, систему. Завтра же ты покрасишь их обратно в золото. Ты — Нохиро. Ты должен ослеплять, а не сливаться с толпой. Ты — солнце, а не тень.
Маркус ухмыльнулся, глядя на сломленного «брата». — Пойдем, «солнце». Твой первый урок начинается через час. Тебе предстоит выучить пятьдесят страниц политических тезисов на немецком и японском одновременно. И попробуй только запнуться.
Камидаши стоял, глядя в пол. В его голове пульсировала одна мысль: «Я в аду. И я сам в него вернулся».
Токио
Танака-сенсей стоял перед притихшим классом. — Нохиро-кун взял отпуск на месяц по состоянию здоровья. Его отец лично связался с администрацией. Это... серьезные семейные обстоятельства в Германии. Проект «Структура элиты» продолжит Сато-сан в качестве лидера.
Акеми посмотрела на пустую парту Нохиро. На ней осталась едва заметная царапина от его ручки. — Семейные обстоятельства... — прошептала она. — Значит, клетка захлопнулась.
Сато же сидел с идеально прямой спиной. Его лицо выражало глубокую печаль, но в глубине его глаз плясали искры торжества. — Не волнуйтесь, сенсей, — громко сказал Сато. — Мы сделаем этот проект лучшим. Ради Камидаши-куна. Чтобы он гордился нами, когда ситуация наладится.
Акеми едва не стошнило от его тона. Она знала то, что битва за душу Камидаши только началась, и сейчас он проигрывал её на другом конце света.
Дни в Мюнхене перестали быть просто чередой уроков. Для Камидаши они превратились в глубокий внутренний эксперимент. Пока отец и Маркус думали, что они «вправляют мозги» некорректному наследнику, сам Камидаши занимался куда более сложной работой — он соединял осколки своей души.
— Твое произношение в японском стало слишком мягким, — Маркус бросил на стол стопку документов. — Ты начал «чувствовать» язык, а должен «использовать» его. Читай заново. И если я услышу хоть одну неуверенную интонацию, мы добавим еще два часа политологии.
Камидаши читал. Он спал по 4 часа в сутки, проваливаясь в тяжелый, лишенный сновидений сон на жесткой кушетке в библиотеке. Отец сознательно лишил его комфорта, заставляя мозг работать в режиме выживания.
В какой-то момент, на второй неделе, наступил перелом. Сенсорный перегруз, который раньше вызывал панику, вдруг превратился в гиперфокус. Голоса в голове замолкли, не выдержав темпа, который задал отец. Пустота, которой так боялся Камидаши, начала заполняться новыми структурами — теперь не навязанными извне химией, а выжженными в сознании через дисциплину.
Ночами, когда библиотека поместья Нохиро погружалась в тишину, Камидаши не только зубрил конспекты. Он вспоминал. Он закрывал глаза и чувствовал запах дождя в Токио, шум школьных коридоров и, что самое странное, он чувствовал нехватку.
Ему не хватало Сато — его громкого смеха, который раньше раздражал, а теперь казался необходимым шумом жизни. Но сильнее всего тянуло где-то под рёбрами, когда он вспоминал Акеми. Её холодный взгляд, её резкие слова... в Германии, среди стерильного совершенства семьи Нохиро, Камидаши вдруг осознал: Акеми была единственной, кто видел его настоящего. Даже когда она причиняла ему боль, она делала это, потому что считала его живым и хотела высвободить его из клетки.
«Почему в груди так тесно?» — думал он, глядя на огни Мюнхена. — «Отец называет это слабостью. Но для меня это — точка опоры».
Пустота внутри, которая раньше была черной дырой, требующей таблеток, начала заполняться этими воспоминаниями. Он больше не был часть «Структуры» или «Человеком» по отдельности. Он стал Нохиро Камидаши — человеком, который умеет использовать совершенство как доспех, но чьё сердце бьётся ради тех, кто станет ему дорог.
На тренировках с Маркусом это проявилось ярче всего. Маркус атаковал агрессивно, пытаясь сломить брата морально.
— Ты всё еще медлишь, Камидаши! — Маркус нанёс резкий удар в печень. — В твоих глазах какая-то муть. Ты думаешь о своих дружках? Ты скучаешь по той девчонке, которая тебя растоптала?
Камидаши легко ушел с траектории атаки. Его движения были плавными, почти кошачьими. Он не подавлял свои чувства, он использовал их как топливо. — Я не медлю, Маркус. Я выбираю момент. И да, я думаю о них. Знаешь, в чем твоя проблема? Ты пустой. У тебя есть только структура отца. А у меня теперь есть то, ради чего я должен быть идеальным.
Одной идеальной комбинацией Камидаши пробил брату печень. Маркус с звоном отлетел в сторону. — Идеал — это не отсутствие чувств, — тихо сказал Камидаши, глядя брату прямо в глаза. — Это способность управлять ими.
Маркус лишь сплюнул, но в его взгляде впервые промелькнуло что-то похожее на гнев... или страх.
— Ты начинаешь выглядеть как человек, — заметил отец, заходя в зал, где Нохиро проводил свой единственный час физической активности.
Отец подошел к нему и жестом приказал слуге принести поднос. На нем лежал новый серебристый футляр и краска для волос.
— Скоро будет закрытый дипломатический прием. Ты выйдешь к людям. Покрась волосы. Верни себе золото, Нохиро. И вот твои таблетки. Ты доказал, что можешь функционировать без них, теперь они — лишь средство для достижения пиковой эффективности, а не костыль для калеки.
Нохиро взял футляр. Металл был холодным, знакомым. Но внутри него ничего не дрогнуло.
В ту ночь на мосту через канал Камидаши чувствовал себя по-настоящему цельным. Он смотрел на серебристый футляр в своей руке. Это был не просто отказ от зависимости — это был акт принятия себя.
Он больше не нуждался в «костылях», потому что его «настоящее я» больше не боялось «идеального я». Они слились. Он научился чувствовать боль, скуку, нежность и ярость, не теряя при этом контроля. Это и была его новая версия.
Он швырнул футляр в воду. — Прости, отец, — прошептал он. — Ты хотел починить механизм. Но ты случайно создал нечто, что тебе не подвластно.
За три дня до вылета в Японию отец решил, что Камидаши готов к официальному выходу в свет. Местом действия стала старинная мюнхенской ратуша. Вокруг — высокие чины, запах дорогого парфюма и негромкий гул на четырех языках.
Камидаши стоял в центре зала. Золотые волосы, идеально сидящий смокинг, бокал минеральной воды в руке. Он больше не чувствовал того удушья, которое преследовало его в школе. Его новая «система» работала безупречно: он считывал эмоции гостей как открытую книгу, но при этом оставался спокоен.
— Мистер Ламперуш, — голос отца зазвучал рядом. — Рад видеть вас. Позвольте представить моего сына и наследника, Нохиро Камидаши.
Навстречу им вышел статный британец с непроницаемым лицом, а рядом с ним — юноша примерно одного возраста с Камидаши. У него были дерзко уложенные темные волосы и взгляд человека, которому смертельно скучно на таких мероприятиях.
— О, японский вундеркинд, — протянул юноша, не дожидаясь, пока его представят. — Я Казу. Ламперушь Казу. Слышал о тебе. Говорят, ты настолько идеальный, что даже дышишь по секундомеру.
Его голос был пропитан ядом. Казу вел себя вызывающе: руки в карманах брюк, галстук повязан с специальной небрежностью, на губах — высокомерная ухмылка.
— Приятно познакомиться, Казу-кун, — Камидаши ответил на безупречном английском с легким британским акцентом. Он не отвел взгляда, и его улыбка была не вежливой маской, а выражением искреннего интереса.
— «Казу-кун»? — Казу фыркнул, картинно закатив глаза. — О боже, эти японские суффиксы... Ты всегда такой зануда или только когда папочка смотрит? Знаешь, здесь в Европе мы ценим индивидуальность, а не этот твой идеализм и послушность. Ты же просто дорогая кукла, разве нет?
Мистер Ламперушь нахмурился, собираясь сделать сыну замечание, но Камидаши мягко поднял руку, останавливая его.
— Идеализм — это ценный ресурс, Казу, — спокойно произнес Камидаши. — Но токсичность — это обычно признак того, что человеку очень страшно показать свое настоящее «я». Твоё высокомерие... оно как слишком яркая одежда. Пытаешься ослепить других, чтобы они не заметили, как ты дрожишь внутри?
Ухмылка Казу на мгновение сползла. Он явно не ожидал такого прямого отпора. Его лицо на секунду исказилось детской обидой, прежде чем он снова надел маску превосходства.
— О, так ты у нас еще и «психолог»? — Казу подошел вплотную, понизив голос до шипения. — Послушай, «принц». Твоя жизнь — это сценарий. Ты думаешь, что ты элита, но ты просто заложник фамилии. Я хотя бы позволяю себе быть собой, даже если это бесит всех вокруг. А ты? Ты хоть раз в жизни делал то, что хочешь именно ТЫ?
Камидаши посмотрел на него. В этом капризном, высокомерном парне он увидел отражение своего прошлого гнева, только вывернутого наизнанку. Казу не был безнадежен — он просто бунтовал самым примитивным способом, как ребенок, бьющий посуду, чтобы на него обратили внимание.
— Прямо сейчас я делаю именно то, что хочу, — ответил Камидаши. В его голосе зазвучала та самая новая теплота, смешанная со сталью. — Я разговариваю с человеком, в котором вижу огромный потенциал. У тебя острый ум, Казу. Ты мгновенно нашел мою «слабую» точку — мой имидж. Но ты тратишь этот талант на дешевые провокации. Представь, кем бы ты стал, если бы перестал играть роль «трудного ребенка» и начал по-настоящему управлять своей жизнью.
Казу замер. Его глаза встретились с глазами Камидаши. На несколько секунд между ними возникла странная связь — понимание двух людей, которых с детства готовили быть лидерами, но лишили права на чувства.
— Ты... ты странный, — буркнул Казу, отворачиваясь и делая глоток из своего бокала. — Слишком серьезный. Но, по крайней мере, ты не скучный, в отличие от остальных этих мумий.
— Надеюсь, мы еще встретимся, — Камидаши слегка склонил голову. — Возможно, в Великобритании. Или в Японии. Там сейчас... интересно.
Когда Ламперуши отошли, отец Камидаши скупо кивнул. — Неплохо. Ты не поддался на его выходку. Казу — талантливый парень, но совершенно неуправляемый. Британия возлагает на него большие надежды, но боюсь, он их похоронит.
— Нет, отец, — возразил Камидаши, глядя вслед Казу. — Ему просто нужен кто-то, кто не будет его бояться и не будет им потыкать. Он еще покажет себя.
В этот момент Камидаши снова вспомнил об Акеми. Она бы наверняка нашла способ довести Казу до истерики за пять минут. Или, наоборот, они бы стали лучшими союзниками в разрушении чужих идеалов.
«Тяжесть» в груди снова дала о себе знать. Камидаши понял: он готов. Он научился справляться с «золотой клеткой» Германии и токсичностью Европы. Пора возвращаться в Токио. Туда, где его ждет настоящий вызов.
Перед самым вылетом Камидаши зашел в кабинет главы семейства Нохиро. Он стоял прямо, его золотые волосы ярко блестели в лучах утреннего солнца.
— Ты выглядишь... иначе, — отец внимательно изучал сына. — В тебе появилось то, чего нет даже у Маркуса. Спокойствие хищника, который точно знает свою цель. Ты принимал таблетки?
— Нет, отец, — спокойно ответил Камидаши. — Я выбросил их неделю назад.
Отец нахмурился, но в глубине его глаз промелькнуло удовлетворение. — Значит, ты справился. Ты стал тем идеалом, который я планировал.
— Не совсем, — Камидаши едва заметно улыбнулся. — Я стал тем, кем я сам решил стать. Я возвращаюсь в Японию, чтобы закончить свой путь. И я сделаю это по-своему.
— Иди, — отец махнул рукой. — Ты больше не ничтожество. Ты — Нохиро. Помни об этом.
Через два дня Камидаши стоял на трапе самолета. На нем была простая черная водолазка и пиджак. Волосы отливали золотом на солнце. Он достал телефон и впервые за месяц открыл чат с Сато и Акеми. Он ничего не написал. Он просто посмотрел на время.
«Завтра в это время я буду в школе», — подумал он. — «Сато-кун, Акеми-сан... Надеюсь, вы готовы к новой версии структуры. Потому что на этот раз жертв не будет. Будет только игра по моим правилам».
Он зашел в самолет. Двери закрылись. Германия осталась позади, вместе с таблетками, страхами и «попыткой подчинения».