Апельсиновый закат покрывал небо. До презентации оставались считанные часы. Камидаши сидел на крыше здания, перебирая в руках все записи и идеи, которые у него были; лишь одна вещь, лежащая рядом, странно резонировала с фоном. — Камидаши, ты тут? — спросили у него из-за спины. — Ты готов? Камидаши быстро спрятал эту «вещь» под рубашку. — Да, Ай, все путем, я готов.
Зал школьного форума был полон. Ослепительно белый свет прожекторов, ряды кресел, и комиссия — пять человек с лицами, высеченными из серого камня. Для большинства это был конец семестра. Для Камидаши Нохиро это была точка сборки его риска.
Акеми Ай сидела во втором ряду. Её сенсоры работали на пределе: она буквально слышала, как потеют ладони Хаяси. Сато сидел рядом с Нохиро в зоне ожидания, воплощая собой образ идеального напарника.
— Ты как, Камидаши-кун? — Сато мягко коснулся его плеча. В этом жесте было столько заботы, что Ай едва подавила приступ тошноты. — Весь зал смотрит. Твой отец, скорее всего, следит через трансляцию. Давай покажем им ту самую «Структуру».
— Я спокоен, Сато-кун, — Камидаши даже не повернул головы. Его голос был лишен красок, как чистый лист бумаги. — Я готов показать им всё. До последней капли.
За кулисами, за пять минут до выхода, Сато достал из кейса две пары стерильных латексных перчаток.
— Слушай, — Сато понизил голос до шепота, — реактивы в этот раз очень активные. Чтобы не было лишних вопросов от комиссии по технике безопасности надень их. Я тоже надену.
— Хорошая мысль, — Нохиро взял перчатки. — Чистота эксперимента превыше всего.
Надевая перчатку на правую руку, Камидаши незаметно зажал между пальцем и латексной тканью крошечную капсулу с нейтрализатором, которую он выпросил у Юми, которая подрабатывала на химчистке. Он не собирался отменять взрыв. Он собирался изменить его траекторию.
— Приглашается группа Нохиро Камидаши. Проект: «Химическая структура элитного общества», — проскрипел микрофон.
Они вышли под ангельский свет. Камидаши шел впереди, улыбаясь всем присутствующим. Сато следовал за ним. На столе уже ждал прозрачный куб-резервуар.
Камидаши начал говорить. Он описывал, как элита «прозрачный раствор» поглощает ресурсы «золотой раствор» и очищается от примесей. Весь зал слушал его, затаив дыхание.
— А теперь, — Сато сделал изящный жест в сторону Камидаши, — мой коллега продемонстрирует финальную стадию синтеза. Момент, когда структура становится абсолютной.
Камидаши поднял колбу. В этот момент он посмотрел на Сато. Не как на друга, не как на врага. Он посмотрел на него как мученик смотрит своего мучителя, который думает, что уже сломал его.
— Структура общества, о которой говорит Сато-кун, — начал Камидаши, и его голос заставил Ай выпрямиться, — основана на одном правиле: виноват всегда тот, чьи руки в перчатках.
Он медленно поднес колбу к резервуару. Сато замер. Хаяси в зале перестал дышать.
— Но что, если яд находится не внутри системы, — Камидаши перевел взгляд на Сато, — а в том, кто её направляет?
В этот момент Камидаши сделал то, чего Сато никак не мог ожидать. Он не просто вылил реактив. Он резко сорвал перчатку с левой руки и сжал край резервуара голыми пальцами, одновременно впрыскивая нейтрализатор из капсулы в горлышко колбы.
Но… нейтрализатор не сработал.
Жидкость мгновенно почернела, забурлила, как смола, и с противным шипением выбросила вверх густой, зловонный столб черного дыма. Едкая копоть брызнула во все стороны, испачкав белоснежную рубашку Нохиро, его дорогой пиджак и лицо. Запах гари и серы заполнил зал. Началась паника. Члены комиссии кашляли, закрывая лица платками.
Нохиро стоял прямо посреди этого хаоса. Он не кашлял. Он не пытался стряхнуть сажу с лица. Он стоял, как падший ангел в эпицентре собственного ада, и смотрел на Сато.
Камидаши понял, что его план не удался. Настало время «Смертельного гамбита», поскольку никто из присутствующих не видел их за стеной дыма, Камидаши нырнул в глубь рубашки, достал острый кухонный нож, и резким движением без сомнения вонзил его в себя. Он сделал это без единого стона, глядя прямо в глаза Сато. А затем он рухнул.
— ПОМОГИТЕ! — пронзительный, полный нечеловеческой боли крик Камидаши разорвал гул зала. — Сато! Остановись! За что?! Пожалуйста... нет!
Сато смотрел на Камидаши пустым взглядом, — Не верю.. — прошептал он.
— Сато... он сошел с ума! У него нож! — продолжал кричать Нохиро, имитируя попытку отползти. Его голос был настолько убедительным, что даже Сато на мгновение усомнился в собственной реальности.
В этот момент завеса дыма была прорвана. На сцену ворвались охранники. Увидев залитого кровью и сажей «золотого мальчика» школы и стоящего над ним Сато в латексных перчатках, которые он сам заставил Нохиро надеть, чтобы скрыть свои следы, но теперь они выглядели как перчатки убийцы, охрана не колебалась.
— НА ПОЛ! РУКИ ЗА ГОЛОВУ! — выкрикнул охранник.
— Эй ты как малой, слышишь мены, не смей отрубаться! — Выкрикнул один из охранников пытаясь прикрыть рану куском тряпки.
Двое охранников повалили Сато на пол, вывернув ему руки. Он не сопротивлялся. Он смотрел в одну точку, понимая, что каждая деталь, которую он готовил для уничтожения Нохиро, теперь работает против него. Перчатки? Чтобы не оставить отпечатков на «оружии». Дым? Чтобы скрыть момент нападения. Шантаж Хаяси?
Камидаши медленно повернул голову. Его лицо, испачканное гарью, было мертвенно-бледным, но когда его взгляд встретился со взглядом прижатого к полу Сато, на губах Нохиро заиграла странная, азартная улыбка смертника.
Это была улыбка человека, который только что поставил на кон свою жизнь и сорвал банк.
Сато понял: он не мог победить, он не ровня Камидаши. Пока Сато менял реагенты, Нохиро уже готовил свой запасной ход. Тот самый ход, который превратит битву умов в кровавый спектакль.
— Не верю... — прошептал Сато. — Ты... ты не человек. Ты монстр, Камидаши.
Через десять минут зал был оцеплен. Прибыла полиция и медики. Учеников выводили из здания, но Акеми Ай стояла у самого края ленты, не сводя глаз с Нохиро, которого укладывали на носилки. Она видела его улыбку. Она всё поняла. Её радары зашкаливали: от Камидаши исходила такая волна триумфального азарта, что ей стало трудно дышать.
Сато вели к выходу. На его запястьях были наручники. Он больше не был тем блестящим стратегом, «принцем номер два». Он выглядел как сломленный, раздавленный младенец.
Нохиро, лежал на носилках. Он смотрел в потолок, где остатки черного дыма медленно растворялись в свете ламп.
Полицейские грубо толкнули Сато вперед. Двери патрульной машины захлопнулись с тяжелым, окончательным звуком. Сирены взрезали тишину вечернего Токио, увозя Сато в полицейский участок, а Нохиро — в новую жизнь, где у него больше не было врагов, но и не осталось ничего, кроме тишины и правды, написанной кровью на бетонном полу.
Ночь
Белый потолок. Ровный, безжалостно монотонный. Тишина, страшный шум, которого нет.
Нохиро Камидаши медленно открыл глаза, и первое, что ударило по его чувствам, был запах. Резкий аромат больничного антисептика и чистого белья. Но его измученный, перегруженный мозг отказывался воспринимать реальность адекватно. Для Камидаши эта палата пахла химической гарью и жженой резиной и. Это был запах той самой сцены. Запах великой лжи, смешанной с его собственной кровью.
Он попытался пошевелиться, и тело тут же отозвалось острой, стягивающей болью в левом боку. Воспоминание ударило под дых, яркое и тошное: холодный, острый, кухонный нож, который он сжимал в ладони, резкое, безжалостное движение по собственной коже, обжигающий холод, сменившийся липким теплом. Адреналин, который превратил его в бесстрашного монстра в актовом зале, давно выветрился. Теперь осталась только голая, пульсирующая физиология и беспощадная ясность.
Камидаши с трудом приподнял голову от жесткой подушки и посмотрел на свои руки. Живот был плотно скрыто под слоями белоснежной марли. Сквозь бинты едва проступало желтоватое пятно.
Он смотрел на эту повязку, и его внезапно начала бить мелкая, неконтролируемая дрожь.
Это не была дрожь победителя, сбросившего с себя оковы. Тот холодный, азартный триумф, который он испытал, глядя в полные пустоты глаза Сато, исчез без следа. На его месте разверзлась зияющая, ледяная пропасть.
«Что я наделал?» — эта мысль, лишенная всякой гениальности и стратегии, эхом заметалась в его черепе.
Он ведь не просто переиграл кукловода. Он искалечил себя. Он превратил собственное тело в инструмент, в кусок мяса, которым можно пожертвовать на алтаре ради того, чтобы доказать свою правоту. Отец в Германии учил его жертвовать фигурами ради идеальной партии, но Камидаши пошел дальше — он сделал разменной пешкой самого себя. Он разорвал свою плоть, чтобы сломать ход событий.
Дыхание перехватило. Грудь сдавило так сильно, словно на ребра положили бетонную плиту. Камидаши судорожно вдохнул, зажмурившись, пытаясь подавить подступающую панику, но было слишком поздно. Из-под плотно сжатых век выкатились тяжелые, обжигающие слезы. Они текли по его бледному лицу, скатываясь по вискам и впитываясь в наволочку.
Он не рыдал вслух. Он плакал беззвучно, задыхаясь от отвращения к самому себе.
В этой стерильной, пугающе тихой палате больше не было гениального стратега. Не было «Золотого Принца» семьи Нохиро, который презрительно смотрит на мир с высоты своего интеллекта. Был только падший ангел.
Был только изломанный, насмерть напуганный семнадцатилетний парень, который вдруг понял страшную истину: чтобы уничтожить монстра, ему пришлось самому отрастить стать им.
Камидаши попытался сжаться в комок, подтянув колени, насколько позволяла стянутая швами рана на боку, и обхватил себя здоровой рукой. Он всегда знал, что этот мир — гниющая куча мусора. Но самым невыносимым оказалось осознание того, что теперь, изрезав себя ради победы над Сато, Камидаши стал неотъемлемой частью этой грязи. Он спас свою искренность, но цена оказалась настолько страшной, что теперь он не знал, как с ней жить.
Ночь опустилась на Токио, укрыв город неоновым саваном, но в больничной палате царил лишь тусклый свет дежурной лампы над дверью. Камидаши лежал неподвижно, глядя в темноту. Он не спал. Казалось, если он закроет глаза, то снова окажется в том едком черном дыму.
Тихий щелчок дверного замка заставил его вздрогнуть. Дверь приоткрылась, впуская полоску света из коридора, и в палату бесшумно скользнула тень.
Это была Акеми Ай. В своей неизменной мешковатой куртке, с растрепанными волосами, она казалась здесь абсолютно чужеродным элементом — сгустком живого хаоса посреди стерильного порядка.
Она остановилась у кровати. Её сенсоры, которые обычно разрывались от фальши окружающего мира, сейчас улавливали нечто иное. От Камидаши не исходил тот старый, ровный, мертвый холод идеальной «Структуры». От него волнами расходилась тяжелая, почти осязаемая боль. И страх.
— Выглядишь паршиво, Золотой Мальчик, — тихо произнесла Ай, нарушив тишину. Её голос дрогнул, выдав волнение.
Нохиро медленно повернул голову. В полумраке его глаза казались огромными и темными. — Охрана... как ты прошла? — его голос был хриплым, словно он не говорил целую вечность.
— Сказала медсестре на посту, что я твоя сестра и у меня паническая атака из-за твоего состояния, — Ай дернула плечом и подошла ближе, останавливаясь рядом с креслом для посетителей. — Закатила истерику, пустила слезу. Они не знали, куда от меня деться.
Она попыталась усмехнуться, но улыбка вышла жалкой и быстро исчезла. Ай посмотрела на его перебинтованные предплечье и бок, скрытые под одеялом. Её руки непроизвольно сжались в кулаки.
— Ты сумасшедший придурок, Камидаши, — выдохнула она, и в её голосе зазвучала нескрываемая злость, смешанная с отчаянием. — Когда я говорила, что хочу увидеть тебя настоящего... я не просила тебя вспарывать себе живот!
Нохиро отвел взгляд. Он смотрел на белую стену, и тени от ветвей деревьев за окном казались ему черными трещинами.
— Я не мог иначе, Ай, — тихо ответил он. — Если бы я просто показал комиссии его перчатки... Сато бы выкрутился. Он бы сказал, что я сам настоял на них. Он бы нашел логичное объяснение. Чтобы сломать его абсолютную ложь, мне нужна была абсолютная, неопровержимая жертва. Кровь не врет.
— Кровь не врет?! — Ай резко подалась вперед, опираясь руками о край его кровати. — Зато врешь ты! Ты солгал всем! Ты разыграл спектакль, который чуть не стоил тебе жизни. Ты...
Она осеклась, увидев, как он зажмурился.
— Я знаю, — прошептал Камидаши. Он сглотнул подступивший к горлу ком. — Я всё знаю.
Он снова посмотрел на неё, и Ай замерла. В его взгляде не было ни капли гордости за свой гениальный гамбит. Там была только зияющая, черная пустота, полная ужаса.
— Ты видела мои глаза тогда, на сцене? — спросил он, и его голос сорвался до едва слышного шепота. — Когда я смотрел на Сато сквозь дым...
— Видела, — Ай сглотнула. — Это было жутко. Ты улыбался.
— В том-то и дело, Ай. Я улыбался, — по щеке Нохиро скользнула одинокая слеза, но он даже не попытался её смахнуть. — Когда я резал кожу... когда я видел пустоту в глазах Сато... на секунду я почувствовал эйфорию. Я почувствовал себя всемогущим богом, который одним движением раздавил червя.
Он судорожно вдохнул, словно ему не хватало воздуха.
— Мой отец учил меня выжигать эмоции ради эффективности. Он сделал из меня машину. Но сегодня... сегодня я использовал эту машину, чтобы насладиться чужим крахом. — Нохиро попытался приподняться, но со стоном откинулся назад. — Скажи мне, Ай... Скажи честно. Я стану таким же, как он? Я теперь тоже монстр? Я стану тем самым кукловодом, который играет жизнями ради своей больной игры?
Ай молчала. Воздух в палате стал тяжелым, как свинец. Она смотрела на этого сломанного парня, который разрушил всю свою жизнь ради принципа, и чувствовала, как внутри неё поднимается теплая, щемящая волна.
Она медленно опустилась в кресло рядом с кроватью. Затем, впервые за всё время их знакомства, Ай сама нарушила свои личные границы. Она протянула руки и осторожно, чтобы не задеть катетер, накрыла своими маленькими, холодными ладонями его здоровую правую руку.
Нохиро вздрогнул от прикосновения, инстинктивно попытавшись отстраниться — привычка «Идеала», не терпящего физического контакта. Но Ай сжала его пальцы крепче.
— Послушай меня внимательно, Нохиро Камидаши, — твердо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Сато ломал людей, чтобы возвыситься. Он использовал страх Хаяси, чтобы почувствовать себя хозяином положения. Он строил империю на чужой боли.
Она сделала паузу, поглаживая большим пальцем костяшки его руки.
— Ты же... ты сжег себя вместе со своей империей, — её голос смягчился. — То, что ты сделал, было жестоко. Грязно. Это было жутко. Но ты не монстр, Нохиро. Монстры не плачут от осознания того, что они натворили. Монстрам не бывает страшно от собственной тьмы.
— Но я солгал... — прошептал он, цепляясь за её слова, как утопающий за спасательный круг.
— Да, солгал, — жестко отрезала Ай. — Ты использовал их же оружие. И теперь тебе с этим жить. Это твой шрам, и он останется с тобой навсегда — и на теле, и в голове. Но ты сделал это не для того, чтобы стать царем этой помойки. Ты сделал это, чтобы остановить её.
Камидаши смотрел на неё, жадно ловя каждое слово. Её прикосновение было единственным настоящим, что сейчас удерживало его в реальности. От её ладоней исходило тепло, и этот простой человеческий жест значил для него больше, чем все психологические тренинги в Германии.
Он медленно перевернул ладонь и слабо сжал её пальцы в ответ.
— Мне страшно, Ай, — признался он. Это было самое искреннее признание за все его семнадцать лет жизни. — Я не знаю, как жить дальше без этой маски. Я не знаю, кто я теперь.
Ай слабо, дерзко улыбнулась, и её глаза блеснули в полумраке. — Ну, для начала ты — парень, который должен мне чертовски хороший кофе за то, что я терплю твои закидоны. А во-вторых... мы разберемся. Ты больше не один в этой пустоте.
Они сидели в тишине. Падший ангел, испугавшийся собственной тьмы, и девочка-хаос, нашедшая в нем что-то, держались за руки в стерильной палате, пока за окном спал лживый неоновый город.
Спустя 2 недели
Полицейский участок встретил Камидаши запахом дешевого табака, несвежего кофе и старой бумаги — запахом, который был бесконечно далек от ароматов Мюнхена или стерильной чистоты школы. Здесь всё было пропитано приземленной, серой реальностью, в которой нет места «золотым мальчикам» и изящным стратегиям. Здесь были только протоколы, решетки и люди, потерявшие надежду.
Камидаши шел по коридору медленно. Каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью в боку, напоминая о цене его «победы». Под свободной толстовкой скрывались бинты, которые стягивали не только плоть, но, казалось, и саму его душу. Его пропустили как «особого гостя» — жертву, пожелавшую встретиться со своим мучителем перед официальным предъявлением обвинений. Влияние его фамилии всё еще работало, хотя сам Камидаши теперь презирал эту силу.
Дверь в комнату для свиданий открылась со скрипом. Внутри было душно. Посередине стоял стол, разделенный толстым, поцарапанным стеклом.
С той стороны сидел Сато.
Камидаши замер на пороге. Это был не тот Сато Акаруиха, которого он знал. Больше не было идеально сидящего пиджака, не было выверенной улыбки «номера два», не было того лоска, который Сато так тщательно выстраивал годами. На нем была серая арестантская роба, которая висела на нем, как мешок. Его волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь вихрились в беспорядке, а в глазах, залегших глубокими тенями, не осталось ничего, кроме абсолютной пустоты.
Камидаши медленно сел на стул напротив. Тяжелая тишина повисла между ними, прерываемая лишь гулом вентиляции и далеким шумом города за узким, зарешеченным окном.
— Ты пришел позлорадствовать? — голос Сато был сухим и безжизненным. Он даже не поднял головы. — Посмотреть на поверженного врага? Оценить, насколько глубоко я упал в ту грязь, из которой пытался выбраться?
Камидаши долго молчал, глядя на свои бледные руки, лежащие на столе. — Нет, Сато-кун. Я пришел не за этим. Я пришел, потому что... — он запнулся, ища слово, — ...потому что только ты сейчас по-настоящему понимаешь, чего мне стоил этот «мат».
Сато наконец поднял взгляд. В его глазах отразилось отражение Камидаши— бледное, измученное, лишенное масок. — Твой гамбит... — Сато криво усмехнулся, и эта улыбка была похожа на шрам. — Резать себя на глазах у всех... Ты ведь сумасшедший, Камидаши. Ты не просто обыграл меня. Ты перевернул доску и поджег комнату. Ты знал, что я не смогу доказать свою невиновность, когда на полу твоя кровь. Это было... грязно. И это было гениально.
— Это был план «Б», — тихо поправил его Нохиро. — Я не хотел побеждать тебя твоими методами. Но система, в которой мы живем, не оставляет выбора. Либо ты жертвуешь собой, либо ты становишься частью «Системы», которая перемалывает таких, как мы.
Сато вдруг рассмеялся — горько и хрипло. — «Таких, как мы»? Не смеши меня. Ты — наследник канцлера. У тебя были учителя, деньги, Германия. А я? Ты хоть знаешь, откуда я пришел? — Сато подался вперед, впиваясь пальцами в край стола. — Я вырос в приюте на окраине Осаки. В месте, где еда была наградой за драку, а вода — за покорность. Нас не считали за людей. Мы были статистикой. Ошибкой в коде этого идеального японского общества.
Камидаши слушал, не перебивая. Сейчас ему было важно услышать каждое слово.
— У меня была Мика, — голос Сато вдруг смягчился, в нем проскользнула живая, невыплаканная боль. — Она была единственным светлым пятном в том аду. Она верила, что если мы будем учиться, если мы станем «лучше», мир примет нас. Она хотела стать врачом. А потом... потом появился один такой же «принц», как ты. Сын политика. Она отказалась обменяться с ним номерами на фестивале. А он толкнул её. Просто толкнул с лестницы.
Сато замолчал, его челюсти сжались. — Её смерть назвали несчастным случаем. Её имя стерли из всех отчетов за один вечер. «Биологический шум», как ты любил говорить. После этого я поклялся, что стану тем, кто будет дергать за ниточки. Я хотел уничтожить всех вас, Нохиро. Всех, кто считает, что их кровь дороже нашей.
Камидаши почувствовал, как в груди разливается тяжелая, тягучая печаль. Он видел перед собой не преступника, а искалеченного ребенка, который так и не смог выйти из той темной комнаты приюта.
— Мне жаль, Сато, — произнес Камидаши, и это было сказано не из вежливости. Это была абсолютная, голая правда. — Мне жаль, что мир заставил тебя думать, будто единственный способ выжить — это стать таким же монстром, как те, кто тебя обидел. Мне жаль, что Мики больше нет. И мне жаль, что я стал тем, кто нанес тебе последний удар.
Сато посмотрел на него с недоверием. Он ожидал презрения, ненависти, торжества справедливости. Но перед ним сидел человек, который искренне сочувствовал его боли.
— Ты другой, Нохиро, — прошептал Сато. — Ты изменился. В школе ты был машиной. А сейчас... от тебя пахнет слабостью. Человеческой, настоящей слабостью. И знаешь что? Это пугает меня больше, чем твои стратегии.
— Это не слабость, Сато-кун. Это то, что осталось, когда я содрал с себя золото, — Камидаши медленно встал. — Я пришел сказать, что я не буду настаивать на максимальном сроке. Я попрошу адвокатов отца смягчить твою участь. Не потому, что я тебя оправдываю, а потому, что ты заслуживаешь шанса когда-нибудь перестать воевать.
Сато долго смотрел на Камидаши сквозь стекло. Его губы дрогнули. — Почему? Зачем тебе это?
Нохиро подошел к самой двери и обернулся. — Потому что если я не прощу тебя, я никогда не смогу простить себя за то, что сделал на той сцене. Мы оба проиграли этой системе, Сато. Но я хочу верить, что мы можем хотя бы остаться людьми.
Сато опустил голову. Плечи его мелко задрожали. Он не плакал — он словно рассыпался на части, лишаясь своей последней брони — ненависти.
— Прощай, Нохиро Камидаши, — глухо произнес он. — Береги ту девушку… Акеми Ай. Она — единственная, кто не дает тебе превратиться в то, чем был я.
Дверь открылась. Офицер кивнул Камидаши, приглашая на выход. Камидаши вышел в коридор, чувствуя, как с плеч свалилась огромная гора, но на её месте осталась лишь тихая, светлая грусть. Он шел к выходу из участка, зная, что Сато Акаруиху увозят в камеру, но его душа, возможно, впервые за многие годы, получила шанс на покой.
За стенами участка его ждал вечерний Токио, огни которого больше не казались ему враждебными. Он победил в этой партии, но его главная битва «Понять себя» только начиналась.
КОНЕЦ 1 ТОМА