Будильник прорезал тишину ровно в 05:30. Звук был резким — как военная
дисциплина, выбранная Нохиро Камидаши специально, чтобы вызвать скачок
адреналина. Чувство живости с самого утра были идеальными.
Камидаши открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок. Его квартира
на окраине города больше напоминала операционную или зал ожидания, чем жилое
пространство. Минимум мебели, отсутствие личных фотографий, стерильно белые
стены и пятно плесени на потолке. В этом месте не было «духа дома», здесь была
лишь функциональность.
Он поднялся одним плавным движением. Тело слушалось безупречно, как
отлаженный механизм. Но стоило ему сесть, как в висках отозвался глухой ритм —
отголосок вчерашнего дня.
В ванной комнате пахло мятой и водой. Камидаши включил душ, выставив
температуру на кипяток. Струи воды ударили по плечам, заставляя кожу мгновенно
покрыться красными пятнами, но он даже не вздрогнул. Это была необходимая
калибровка чувств.
Он методично намыливал волосы, втирая шампунь. Пальцы двигались по знакомым
траекториям, но мысли то и дело соскальзывали в опасную зону.
«Существование — это бесконечный процесс устранения погрешностей», —
размышлял он, закрыв глаза под потоком воды. — «Мы рождаемся эгоистами,
хаотичным набором биологических импульсов и желаний.»
Он выключил воду и посмотрел в запотевшее зеркало. Проведя ладонью по стеклу,
он увидел свое лицо. Тот же холодный прищур, те же безупречные черты. Но что-то
было не так. В самой глубине зрачков затаилось нечто инородное.
На кухне его ждал черный кофе. Горький, обжигающий, он был единственной
«страстью», которую Камидаши позволял своему телу. Глоток за глотком он
восстанавливал свою внутреннюю пустоту.
Однако, стоило ему закрыть глаза, как перед ним всплывал образ Акеми Ай. Её лицо,
искаженное болью, слезы, которые он считал «биологическим шумом», и её крик:
«Ты стал монстром!»
В этот момент в груди Камидаши что-то болезненно сжалось. Это не была
физическая травма, но боль была вполне реальной, острой и пульсирующей. Она
локализовалась где-то под ребрами, мешая сделать полный вдох.«Это просто психосоматическая реакция на когнитивный диссонанс», — попытался
он убедить себя, сжимая кружку так сильно, что костяшки пальцев побелели. —
«Мои расчеты были верны. Хаиро повержен. Порядок восстановлен. Так почему...
почему код выдает ошибку?»
Он попытался войти в свой привычный режим «Идеала». Раньше это было похоже на
надевание плотной, идеально подогнанной маски, которая отсекала всё лишнее. Но
сегодня маска «не прилегала». Она казалась тяжелой, колючей, края её впивались в
кожу, вызывая раздражение. Маска «Золотого Принца» треснула, и сквозь эти
трещины внутрь просачивался холодный, неуютный мир живых чувств.
Камидаши начал накладывать бинты. Это был завершающий этап его утреннего
облачения. Один слой за другим он скрывал свои предплечья и запястья, затягивая
ткань так туго, чтобы чувствовать пульсацию крови. Бинты были его броней, его
способом удержать распадающееся «Я» внутри заданных границ.
Выйдя из дома, он направился к школе. Город просыпался: шум машин, крики птиц,
обрывки чужих разговоров. Для обычного человека это был просто фон, но для
«неисправного» Камидаши каждый звук казался избыточным.
Старшая школа «Футсунохито» показалась на горизонте как массивный серый
монумент социальной иерархии. Нохиро шел к ней, чувствуя, как внутри нарастает
напряжение. Он знал, что сегодня его маска подвергнется самому серьезному
испытанию. И он не был уверен, что она выдержит.
«Я не могу позволить себе быть слабым», — чеканил он шаг. — «Если Идеал падет,
останется только пустота, которую отец заполнял шрамами. Я должен восстановить
контроль. Чего бы мне это ни стоило».
Он поправил воротник школьного пиджака и шагнул за ворота, не зная, что
«контроль» — это последнее, что ждет его в стенах школы сегодня.
Шум школьного двора «Футсунохито» всегда напоминал Камидаши гул работающего
процессора. Тысячи учеников — тысячи переменных, каждая из которых движется по
заданной траектории. Но сегодня этот гул казался неестественно высоким, почти
ультразвуковым.
Камидаши подошел к футуристичным стеклянным воротам. Доставая из кармана
черный матовый пропуск с золотым тиснением — символ его статуса «Золотого
Принца» — он привычным жестом приложил его к сканеру.
Пиии-п. Вместо привычного мягкого щелчка и приветственного «Доброе утро,
Нохиро-сан» от системы, раздался резкий, неприятный сигнал. На экране вспыхнула
красная надпись: «ДОСТУП ЗАБЛОКИРОВАН. ОШИБКА 403».
— Эй, Камидаши, застрял? — раздался голос сзади.Это был Такео, один из парней из параллельного класса, который раньше всегда
заискивающе кланялся при встрече. Сейчас же он стоял, засунув руки в карманы, и
на его лице блуждала странная, почти торжествующая ухмылка.
— Похоже, твоя «золотая карета» превратилась в тыкву еще до полуночи, —
хохотнул кто-то из толпы.
Камидаши не обернулся. Его лицо оставалось маской из бледного мрамора, но внутри
аналитический модуль лихорадочно обрабатывал данные.
«Гин Канэсиро. Он похож на «Грех Алчности». Он не стал бить физически. Он просто
удалил меня из реестра владельцев жизни. Логичный ход. Если ты не можешь
контролировать личность, контролируй её среду обитания».
— Проблемы, Камидаши-кун? — к воротам подошел охранник, чью смену Камидаши
лично когда-то согласовывал. Мужчина смотрел на него так, словно видел впервые.
— Пройди через пункт ручного досмотра для временных посетителей. Твоя карта
больше не действительна.
Камидаши молча подчинился. Проходя через узкую «вертушку» для низших
категорий персонала, он кожей чувствовал, как социальный капитал утекает сквозь
пальцы.
Шепот следовал за ним по пятам, как шлейф ядовитого газа.
— Смотрите, это же он... — Говорят, Гин-сама лично распорядился обнулить его
счета. — Значит, «Идеал» теперь просто банкрот? Ха, а строил из себя...
К нему подошла группа девушек из младших классов. Раньше они боялись даже
поднять глаза в его присутствии. Сейчас одна из них, Мика, преградила ему путь.
— Нохиро-семпай, — она кокетливо накрутила прядь волос на палец, но в её глазах
не было обожания, только холодное любопытство стервятника. — Мы слышали, у
тебя возникли... финансовые трудности? Если хочешь, я могу одолжить тебе пару
сотен иен на обед. Конечно, под небольшой процент. Мы же знаем, как Гин-сама
любит проценты.
— Отойди, — ровно произнес Камидаши. Его голос не дрогнул, но внутри он
чувствовал, как трещина в его «Идеале» расширяется.
— У-у, какой холодный, — Мика фыркнула и обернулась к подругам. — Девочки,
идем. Кажется, принц всё еще не понял, что его корона теперь сделана из жести.
К обеду жажда стала невыносимой. Горло саднило от утреннего кофе и сухого
воздуха. Нохиро подошел к автомату с напитками. Выбрав стандартную
негазированную воду, он приложил карту.
ОТКАЗ. ШКОЛЬНАЯ КАРТА АННУЛИРОВАНА.Он попробовал еще раз. Результат был тем же.
«Информационная изоляция, — констатировал он в монологе. — Гин не просто
забрал деньги. Он ограничил доступ к библиотеке, к лабораторному корпусу, даже к
шкафчику с личными вещами. Он превращает меня в тень, лишенную права на
существование в материальном мире».
— Эй, Принц, мелочи не найдется? — раздался издевательский голос Фуджими
Шучу, который «случайно» оказался рядом. Он лениво подбрасывал в воздухе
блестящую монету в 500 иен. — Хотя о чем это я. Ты теперь сам — ходячая мелочь.
Нохиро медленно повернулся к нему. Взгляд его был пустым, но в глубине зрачков
пульсировало нечто опасное. — Тебе весело, Фуджими-кун?
— О, безумно! — Фуджими широко улыбнулся, и эта улыбка была похожа на оскал. —
Видеть, как совершенство рушится под весом обычного отсутствия нулей на счету...
это высшая форма искусства. Знаешь, что шепчут в классах? Что «Золотой Принц»
стал нищим бродягой. Твой рейтинг доверия упал до нуля за три часа.
Вокруг них начала собираться массовка. Ученики Футсунохито, приученные быть
вежливыми, теперь с жадностью наблюдали за падением своего идола.
— Посмотрите на его лицо, — громко сказал кто-то из толпы. — Он всё еще делает
вид, что он выше нас. — Без гроша в кармане? — донесся женский смех. — В этой
школе ты — то, что ты можешь купить. А Нохиро сегодня не может купить даже
воздух.
Камидаши закрыл глаза на секунду. Образ плачущей Акеми снова вспыхнул в мозгу,
смешиваясь с издевательским смехом толпы. Боль под ребрами стала невыносимой.
«Они не видят человека. Они видят актив. И если актив обесценен — его нужно
растоптать».
Он развернулся и пошел прочь под улюлюканье массовки, чувствуя, как его идеально
выстроенный мир превращается в пепел. Гин Канэсиро выиграл первый раунд, даже
не появившись в коридоре.
Нохиро шел по длинному переходу, соединяющему западное и восточное крыло
«Футсунохито». Здесь, вдали от шумных рекреаций, воцарилась
противоестественная тишина. Скрежет его собственных шагов по глянцевому
линолеуму казался слишком громким, почти агрессивным.
Внезапно воздух изменился. Исчез запах краски и старой бумаги, уступив место
тяжелому, дурманящему аромату дикой земляники и чего-то приторно-сладкого.
— Наш «Идеал» сегодня выглядит таким... изголодавшимся, — раздался низкий,
вибрирующий голос из тени за колонной.Айнива Рэн отделилась от стены. Её походка была кошачьей. Она не просто подошла
— она сократила дистанцию так быстро, что Нохиро не успел среагировать,
оказавшись зажатым между её телом и холодной поверхностью стены.
— Рэн-сан, — голос Камидаши был сухим, как пустыня— Твои действия не имеют
смысла. У меня нет времени на пустые разговоры.
— О, смысл есть всегда, мой дорогой Принц, — Рэн подалась вперед, и её дыхание
коснулось его уха. — Гин-кун — скучный человек. Он видит в тебе цифры, активы,
нули и единицы. Он хочет запереть тебя в своей золотой клетке и повесить ценник
на твою шею. Но я... я вижу то, что скрыто глубже.
Она протянула тонкую руку, её пальцы, ухоженные и хищные, коснулись бинта на его
левом запястье. Камидаши непроизвольно вздрогнул, и эта мимолетная реакция не
укрылась от её взгляда.
— Посмотри на себя, — прошептала она, её губы почти касались его кожи. — Ты весь
— сплошной узел напряжения. Твоя логика — это просто способ не кричать от боли.
Зачем тебе это «совершенство», когда мир вокруг такой грязный и вкусный? Гин
хочет твоего повиновения, а я хочу твоего падения. Я хочу увидеть, как ты
ломаешься, Нохиро. Как из этой ледяной статуи вырывается настоящий, дикий
пожар.
— Это... иррационально, — выдавил он, пытаясь отодвинуться, но Рэн положила
вторую ладонь ему на грудь, прямо над сердцем.
— Иррациональность — это и есть жизнь, — она прищурилась, и в её зрачках
вспыхнул опасный, почти животный блеск. — Похоть — это не только плоть, Нохиро.
Это жажда обладания тем, что нельзя купить. Гин думает, что он владеет тобой,
потому что у него твои счета. Но что, если я дам тебе то, чего он никогда не
предложит? Удовольствие от того, что тебе больше не нужно быть «Идеалом».
Просто сдайся. Позволь мне размотать эти скучные бинты.
Камидаши чувствовал, как внутри него поднимается волна дискомфорта, граничащая
с тошнотой. Это не был страх перед ней — это был ужас перед осознанием своего
нынешнего положения.
«Я — объект, — пронеслось в его мозгу, пока он смотрел в её расширенные зрачки.
— Для Гина я — долговое обязательство. Для Рэн я — десерт, который она хочет
смаковать, пока он не превратится в труху. Они даже не спорят со мной. Они ведут
торги за моей спиной, выставляя мою душу на аукцион».
— Твои слова... — Камидаши наконец нашел в себе силы перехватить её запястье и
медленно, но твердо отвести её руку от своего лица. — ...это просто еще одна форма
контроля. Ты хочешь заменить одну клетку на другую, более мягкую и пахнущую
духами. Но суть остается прежней.Рэн не обиделась. Напротив, она тихо рассмеялась, и этот смех эхом разнесся по
пустому коридору.
— О-о, ты защищаешься, — она облизнула губы, глядя на него с нескрываемым
аппетитом. — Это делает игру только интереснее. Знаешь, почему ты так боишься
меня, Нохиро-кун? Потому что под этой маской ты хочешь того же самого. Ты хочешь
перестать вычислять и начать чувствовать. И когда ты окончательно захлебнешься в
своей идеальности... я буду рядом, чтобы собрать твои осколки.
Она отступила на шаг, картинно поправляя юбку школьной формы.
— Гин может забрать твой обед, но я заберу твой сон. До встречи, «Сломленный
Принц».
Рэн развернулась и ушла, оставив после себя лишь облако приторного аромата и
липкое ощущение того, что за его кожей теперь наблюдают сотни невидимых глаз.
Нохиро прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Его сердце колотилось со
скоростью 120 ударов в минуту.
«Система повреждена. Внешние угрозы: Алчность и Похоть. Внутренняя угроза: Я
сам. — Он коснулся своих бинтов. — Они ищут шрамы. Но они не знают, что самые
глубокие шрамы не кровоточат».
Он заставил себя выпрямиться и пойти дальше. Он еще не знал, что за этой
психологической атакой из тени наблюдает тот, кто жаждет его падения еще
сильнее, чем Рэн.
После столкновения с Рэн воздух в коридорах «Футсунохито» казался Камидаши
отравленным. Он шел, намеренно выпрямив спину, стараясь поддерживать ту самую
походку, которая всегда внушала окружающим трепет. Но теперь каждый его шаг
отдавался гулким эхом, подчеркивающим пустоту его статуса.
Он чувствовал это. Ощущение покалывания на затылке — так называемый «взгляд
хищника». Нохиро не нужно было оборачиваться, чтобы понять: за ним следят. Но это
не были камеры Гина или оценивающие взгляды массовки. Этот взгляд был сухим,
колючим и бесконечно голодным.
Камидаши резко остановился у поворота к библиотечному корпусу и медленно
повернул голову.
В десяти метрах за ним, в тени декоративного папоротника, стоял Хаиро Кадинару.
Он выглядел иначе. Былое величие «Архивируса», управляющего потоками данных
одним движением пальца по экрану, испарилось. Его дорогой планшет был разбит
вдребезги еще на прошлой неделе, и теперь Хаиро напоминал призрака, застрявшем
в аналоговом мире. Бледный, с глубокими тенями под глазами, он сжимал в руках
обычный бумажный блокнот.— Ты стал медленнее, Камидаши, — голос Хаиро был тихим, почти шелестящим, но в
нем слышалось ядовитое торжество.
Он сделал шаг вперед, и Нохиро увидел, как бешено двигается его карандаш по
бумаге. Скрип грифеля в тишине коридора звучал как скрежет ножа по стеклу.
— Ты больше не Архивирус, Хаиро, — холодно отозвался Нохиро. — Зачем ты
тратишь время на преследование «пустого актива»?
— Пустого? О нет... — Хаиро болезненно усмехнулся, не отрываясь от своих записей.
— Ты сейчас самый интересный объект в этой экосистеме. Гин лишил тебя ресурсов.
Рэн вскрыла твою эмоциональную оболочку. Я фиксирую каждый твой микро-жест,
каждое колебание пульса на твоей шее. Ты — Идеал, который идет к своему финалу.
И я не пропущу момент, когда ты совершишь свою фатальную ошибку.
Он поднял блокнот, демонстрируя Нохиро страницу, исписанную мелким, убористым
почерком. Там не было слов — только графики вероятностей, временные метки и
зарисовки его реакций.
«09:12. Тремор левого мизинца. Реакция на упоминание финансов — 0.4 сек. Потеря
контроля над лицевыми мышцами в присутствии Айнивы — 12%. Прогноз обрушения
фасада: 4.5 часа».
— Твое «Обжорство» приняло уродливую форму, — Нохиро почувствовал, как внутри
закипает холодная ярость. — Ты собираешь мусор, надеясь, что он снова превратит
тебя в пешку короля.
— Информация не бывает мусором, Нохиро. Она просто меняет агрегатное
состояние, — Хаиро сделал еще одну пометку. — Я жду твоего краха не из мести. Я
жду его из научной жажды. Я хочу увидеть, что останется от «Золотого Принца»,
когда его обглодают со всех сторон. Гин заберет твое имя. Рэн заберет твою волю. А
я... я заберу твою историю.
Хаиро снова отступил в тень, сливаясь с серыми стенами школы. Он не уходил — он
просто перешел в режим ожидания, превратившись в живую камеру наблюдения,
которую невозможно было отключить.
Нохиро отвернулся и ускорил шаг. Сердце билось неровно.
«Окружен. Гин перекрыл кислород деньгами. Рэн вскрывает вены моей психики.
Хаиро ждет момента, чтобы задокументировать мою смерть как личности. — Он
сжал кулаки, чувствуя, как бинты врезаются в кожу. — Школа "Футсунохито"
превратилась в идеальную ловушку. Если я сделаю еще хоть один неверный ход,
меня просто сотрут».
Он шел к классу 3-A, чувствуя, как само пространство вокруг него сжимается. Ему
нужен был выход. Ему нужен был хаос, способный разорвать эту расчетливую петлю.И он еще не знал, что этот хаос уже пробивает себе путь через главные ворота
школы.
Школа «Футсунохито» жила по законам абсолютной гармонии. В десять утра
коридоры обычно дышали тишиной, прерываемой лишь мерным гулом кондиционеров
и приглушенными голосами учителей из-за закрытых дверей. Это была экосистема,
где каждый лист на декоративном дереве казался утвержденным советом
директоров.
Но тишина была разорвана. И не звонком, а звуком, который больше походил на удар
грома в ясный день.
Тяжелые кованые ворота, оснащенные новейшими магнитными замками, вдруг
издали жалобный скрежет. Металл не просто поддался — он содрогнулся, словно от
давления невидимого пресса. По широкой аллее, ведущей к главному входу, шел
человек, чье само присутствие казалось плевком в лицо этой безупречной
архитектуре.
На нем не было светлого пиджака «Футсунохито». Он был облачен в угольно-черный
костюм, который казался выкроенным из самой ночи. Пиджак расстегнут, галстук
отсутствует, а воротник черной рубашки дерзко смят. Каждый его шаг по гравию
отдавался тяжелым, вибрирующим эхом, словно по территории школы шел не
подросток, а шагающий танк.
— Стой! Эй, ты! — двое охранников, рослых мужчин, чья работа заключалась в
поддержании идеального периметра, преградили ему путь. — Предъяви ID-карту!
Здесь запрещено находиться в посторонней одежде!
Казу даже не поднял взгляда. Он продолжал идти, и его походка была наполнена
такой первобытной уверенностью, что охранники инстинктивно сделали шаг назад,
прежде чем осознали это.
— Доке, — прорычал Казу.
Его голос был низким, пропитанным хрипотой и какой-то неестественной силой. Это
не была просьба. Это была констатация факта: препятствие должно быть устранено.
В этот момент реальность вокруг него начала «сбоить». В будке охраны мониторы
внезапно заполнились «белым шумом». Камеры наблюдения, направленные на
аллею, начали лихорадочно вращаться в своих гнездах, издавая тонкий, почти
человеческий визг. Линзы объективов покрылись сетью мелких трещин —
электроника просто не выдерживала исходящего от него давления. Это была его
способность, его проклятие — пассивная аура «Греха Гнева», которая отвергала
любую попытку контроля или фиксации.
— Что с камерами?! — закричал один из дежурных в рацию, но из динамика донесся
лишь треск и статические помехи.Охранник попытался схватить Казу за плечо, но его рука замерла в десяти
сантиметрах от черной ткани пиджака. Мужчина побледнел. Ему показалось, что
воздух вокруг незнакомца превратился в раскаленное железо. От Казу исходил жар,
запах чего-то древнего, опасного — запах пожара, который невозможно потушить.
— Пропусти его... — прошептал второй охранник, роняя дубинку. Его била дрожь. —
Это не человек... это стихийное бедствие.
Казу вошел в главный атриум школы. Студенты, толпившиеся у досок объявлений,
замерли. Шум мгновенно стих, сменившись тяжелым, вакуумным молчанием.
Массовка инстинктивно расступалась, образуя живой коридор. Девушки прижимали
к груди учебники, парни невольно отводили взгляды.
На втором этаже, опершись на перила, за этим вторжением наблюдал Нохиро
Камидаши. Его аналитический модуль, работавший на пределе из-за давления Гина и
Хаиро, внезапно зафиксировал аномалию.
«Невероятно... — подумал Нохиро, вглядываясь в черную фигуру внизу. — Он не
просто игнорирует систему. Он ломает её структуру одним фактом своего
существования. Гин контролирует через ценность, Хаиро — через знание. Но этот
парень... он контролирует через разрушение».
— Камидаши... — послышался за его спиной дрожащий голос Акеми Ай.
Её пальцы впились в его рукав. Её гиперчувствительность сейчас работала против
неё. Для Акеми появление Казу было подобно вспышке сверхновой в темной
комнате.
— Он... он весь горит, — прошептала она, закрывая глаза. — Я чувствую его Гнев. Он
такой чистый, такой концентрированный. В нем нет ненависти, только желание
стереть всё в пыль. Нохиро, мне страшно.
Камидаши осторожно накрыл её ладонь своей, но его взгляд оставался прикован к
Казу. Тот остановился в самом центре атриума, прямо на гербе школы, изображенном
на мраморном полу. Медленно, с вызовом, Казу поднял голову.
Их взгляды встретились. Холодный, расчетливый лед «Идеала» и ревущее,
неконтролируемое пламя «Гнева».
В этот момент Камидаши понял: это именно тот хаос, который ему нужен. Тот самый
молот, способный разбить золотую клетку «Футсунохито». Казу не был просто
«переведенным учеником». Он был системным сбоем, который пришел забрать свою
долю.
Вход школы «Футсунохито» превратился в зону аномального давления. Казу
Ламперушь стоял посреди огромного пространства, зажав в кулаке измятый клочок
бумаги — уведомление о зачислении. Он оглядывался по сторонам, и его бровихмурились всё сильнее. Архитектура школы, с её бесконечными зеркальными
поверхностями и запутанными переходами, казалась ему издевательством над
здравым смыслом.
— Тск... — Казу раздраженно выдохнул, пытаясь разобрать иероглифы на указателе.
— Э-э... Доко... — он запнулся, мучительно вспоминая скудные уроки японского,
которые он брал перед отъездом. — Доко ва... кабинетто... три... А?
Его голос, глубокий и рокочущий, разрезал стерильную тишину холла. Массовка
учеников, стоявшая поодаль, затаила дыхание. Для них Казу выглядел как дикий
зверь, случайно забредший в музей фарфора. Его японский был ужасен — резкие,
рваные звуки, лишенные привычной вежливости, звучали почти как угроза.
В этот момент тишина атриума была нарушена ритмичным, уверенным стуком
туфель. Из тени западного коридора вышел он — Идаина Котей.
Великий «Император» школы «Футсунохито» олицетворял собой абсолютный
порядок. Его форма была выглажена так, что края воротничка могли порезать
бумагу. Взгляд Идаины был устремлен вперед, поверх голов обычных смертных. Для
него иерархия была не просто правилом, а религией, где он занимал место
верховного божества. Грех Гордыни пульсировал в нём спокойным, холодным светом.
Идаина остановился в пяти шагах от Казу. Он не выказал ни страха, ни удивления.
На его лице застыла маска благосклонного снисхождения.
— Похоже, у нас гость, который не может найти дорогу к свету, — голос Идаины был
подобен звону льда в хрустальном стакане. Он говорил на безупречном, высоком
японском, намеренно подчеркивая разрыв между собой и «варваром».
Казу медленно повернул голову. Его глаза, в которых всё ещё догорали искры
недавнего столкновения с охраной, сузились.
— Нани?.. — прохрипел он, едва понимая смысл слов.
— Я говорю, — Идаина сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Казу с
грацией хищника, уверенного в своей неприкосновенности. — Что в «Футсунохито»
мы ценим дисциплину выше грубой силы. Ты выглядишь потерянным, иностранец.
Как Император этого учреждения, я готов оказать тебе милость и указать верное
направление. Но прежде...
Идаина протянул руку, намереваясь коснуться плеча Казу — жест, который выглядел
как помощь, но на деле был актом символического подчинения. «Оценка» новичка
началась. Ученики вытягивали шеи, ожидая, что Казу склонит голову или хотя бы
проявит уважение перед величием Гордыни.
— ...прежде ты должен усвоить, перед кем стоишь, — закончил Идаина, его губы
тронула едва заметная, высокомерная улыбка.Казу смотрел на протянутую руку так, словно это была назойливая муха. В его голове
не было места для школьных титулов или «императоров». Он видел перед собой
лишь препятствие. Очередную стену, которая пыталась преградить ему путь.
Внутри Казу Гнев взметнулся черным пламенем. Это не была ярость, требующая
криков или драк. Это была абсолютная, концентрированная воля к разрушению
любого препятствия.
Вместо ответа, вместо поклона или слов благодарности, Казу просто сделал шаг
вперед.
Он не стал обходить Идайну. Он пошел напролом.
Бам!
Массивное плечо Казу врезалось в плечо Идаины. Это не был случайный толчок —
это был удар движущейся тектонической плиты. Идаина, который весил меньше и
совершенно не ожидал такого пренебрежения к своей «священной» персоне, не
просто пошатнулся. Его буквально отшвырнуло в сторону.
Бог «Футсунохито», Великий Император, потерял равновесие. Его безупречно
отполированные туфли скользнули по мрамору, и он был вынужден сделать
несколько нелепых, поспешных шагов назад, чтобы не упасть навзничь. Его руки
взметнулись в воздух, пытаясь поймать опору, а на лицо, секунду назад сиявшее
гордостью, наползла гримаса шока и унижения.
Казу даже не обернулся. Он прошел сквозь «Императора», как сквозь мешающийся
под ногами мусор.
— Джама да, — бросил он через плечо. «Ты мешаешь».
По атриуму пронесся коллективный вздох, переходящий в испуганный вскрик.
Массовка учеников в ужасе прикрывала рты руками. Это было немыслимо.
Неслыханно. Публичное, грубое унижение президента Студ. Совета. Человек,
который мнил себя вершиной мира, был отодвинут в сторону как старая мебель.
Дверь кабинета 3-А с тяжелым, властным стуком ударилась о стену. В проеме застыл
Казу Ламперушь. Его фигура, затянутая в угольно-черный костюм, казалась
инородным телом в светлом, стерильном пространстве класса. Он стоял неподвижно,
и от него исходила такая плотная волна подавляющей энергии, что ученики,
сидевшие на первых рядах, инстинктивно вжались в свои стулья.
Воцарилась гробовая тишина. Даже учитель, который пытался что-то возразить
против опоздания, парализовало взглядом пришельца.
Нохиро Камидаши медленно поднялся. Его движения были лишены суеты, но внутри
него впервые за долгое время что-то щелкнуло. Он смотрел на Казу, и в егоаналитическом уме вспыхнули воспоминания о холодном зале в Мюнхене, о скучных
приемах послов, где два «золотых мальчика» — наследник немецкой элиты и
протеже британского влияния — стояли в углу, презирая всё вокруг.
— О-о, посмотрите на это напряжение, — ядовито прошептал Фуджими Шучу,
подаваясь вперед. — Камидаши-кун, твой «Идеал» наконец-то встретил достойный
хаос? Или ты боишься, что он раздавит твою репутацию одним присутствием?
Акеми Ай схватилась за край парты. Её лицо побледнело, а дыхание стало
прерывистым. Её гиперчувствительность буквально захлебывалась. — Камидаши...
стой... От него исходит... это не просто злость. Это Гнев. Он как огонь, который
невозможно потушить! Мои датчики... они сходят с ума! Не подходи к нему!
Но Камидаши проигнорировал её. Он сделал шаг навстречу Казу, и весь класс замер,
ожидая столкновения. Но вместо драки, Нохиро заговорил на безупречном, холодном
английском, который звучал для японских школьников как шифр тайного общества.
— «Я и не думал, что наши пути снова пересекутся, Казу», — произнес Камидаши.
Его голос был ровным, но в нем слышалось странное уважение. — «Германия была
достаточно паршивым местом для нас обоих. Что ты забыл в этом захолустье?»
Казу ухмыльнулся. Это была не дружелюбная улыбка, а оскал человека, который
узнал своего брата по оружию в толпе манекенов. Он заговорил в ответ, его
английский был резким, с британским акцентом, пропитанным рычащими нотками.
— «Мир тесен, Камидаши. Или, скорее, клетки у нас одинаковые», — Казу подошел
вплотную, игнорируя шепот массовки. — «Слышал, ты здесь разыгрываешь роль
местного бога? "Золотой Принц"? Глядя на твои руки в этих чертовых бинтах, я вижу,
что твой поводок стал только короче».
— «Это называется стратегическим сдерживанием», — парировал Камидаши, сузив
глаза. — «Но посмотри на себя. Ты всё еще пахнешь гарью. Твой Гнев... он стал
сильнее с нашей последней встречи. Ты больше не контролируешь его, не так ли? Ты
просто позволяешь ему сжигать всё на своем пути».
— «Контроль — это твоя фетишизация, Принц», — Казу рассмеялся, и этот звук
заставил Акеми вздрогнуть. — «Я перестал пытаться обуздать шторм. Я и есть
шторм. А ты... ты выглядишь так, будто тебя выставили на продажу и никто не
предложил достаточно высокую цену. Что случилось? Где твоя безупречность?»
Нохиро на мгновение отвел взгляд, и это не укрылось от Казу. — «Система дала
сбой», — признал Камидаши. — «Меня пытаются стереть. Гин, Рэн... они думают, что
могут разделить мои остатки».
Казу положил тяжелую руку на плечо Нохиро. Весь класс ахнул — никто в
«Футсунохито» не смел так бесцеремонно касаться Камидаши. Но Нохиро даже не
дрогнул.— «Значит, тебе нужен молот, чтобы разбить эти стены?» — прошептал Казу. — «Я
видел, как ты работаешь в Мюнхене. Твои мозги и моя ярость — мы были
единственными живыми людьми среди тех раздутых дипломатов. Если ты готов
признать, что твой Идеал — это мусор, я помогу тебе превратить это место в пепел».
Камидаши посмотрел в глаза Казу. Он видел в них абсолютную свободу. Ту самую
свободу, которую он, «Сломленный Принц», потерял под грузом ожиданий.
— «Возможно», — тихо ответил Нохиро. — «Но здесь всё сложнее, чем в Европе.
Здесь люди — это валюта».
— «Мне плевать на их курс обмена», — отрезал Казу.
Он прошел мимо Камидаши, намеренно задев его плечом, и направился к последней
парте. Массовка учеников провожала его взглядами, полными ужаса и непонимания.
Диалог на непонятном языке, странная близость двух самых опасных людей в школе
— всё это разрушило остатки привычного порядка.
Камидаши медленно сел на свое место. Его пальцы коснулись бинтов.
«Он не изменился», — подумал Нохиро. — «Всё тот же Гнев. Но теперь... теперь у
этого Гнева есть направление. Мои расчеты на сегодня были ошибочны. Всё стало
гораздо, гораздо интереснее».
Фуджими Шучу, наблюдавший за сценой, перестал улыбаться. Его нигилистический
азарт сменился холодным расчетом. Он понял одно: в школе «Футсунохито» только
что сформировалась сила, которую невозможно измерить деньгами или статусом.
Сила старых «друзей», знающих цену шрамам друг друга.
Класс 3-A застыл в состоянии коллективного анабиоза. После резкого обмена
репликами на английском между Камидаши и новичком, атмосфера в кабинете стала
настолько плотной, что казалось, её можно резать ножом. Казу Ламперушь не спешил
садиться. Он медленно обвел взглядом присутствующих, и каждый, на ком
останавливался его тяжелый, опаляющий взор, невольно отводил глаза.
Учитель, чье присутствие в комнате было окончательно нивелировано, нервно
кашлянул в кулак, пытаясь вернуть остатки авторитета. — Э-э... Ламперушь-кун, не
мог бы ты... официально представиться классу? На японском, если это возможно.
Казу хмыкнул. Он сделал шаг вперед, встав прямо перед первой шеренгой парт. Его
черная фигура контрастировала со светлыми стенами школы «Футсунохито», как
глубокая рана на чистом холсте.
— Оре ва... — Казу замолчал, подбирая слова. Его голос был подобен скрежету
тектонических плит. — Казу Ламперушь. Англия. Лондон. Сент-Джуд... пришел сюда...
учиться.Он сделал длинную паузу, криво ухмыльнувшись. — Пришел смотреть. Кто из вас...
живой. Кто... манекен.
Японский был ломаным, акцент — чудовищным, но смысл ударил по присутствующим
сильнее, чем любая изысканная речь. В этот момент «Четверка Грехов», сидевшая в
разных частях класса, ощутила нечто странное. Это не было просто физическим
присутствием сильного человека. От Казу исходила аура искажения, первобытная
энергия Гнева, которая, казалось, вибрировала на той же частоте, что и их
собственные скрытые пороки.
Первым, мимо кого Казу прошел к своему месту, был Хаиро Кадинару.
Хаиро, «Серый Кардинал» и воплощение Обжорства информацией, не отрывал
взгляда от своего блокнота. Его карандаш замер. Он чувствовал, как его
аналитический мозг, способный просчитать движение рынков и судьбы людей,
буксует. Казу был «черным лебедем» — переменной, которую невозможно измерить.
— Ты... — Казу остановился прямо у парты Хаиро. — Много пишешь. Много знаешь.
Глаза... голодные.
Хаиро медленно поднял голову. Под его глазами залегли тени от хронического
недосыпа. — Информация — это единственный ресурс, который не обесценивается,
Ламперушь-сан, — тихо ответил Хаиро. — Но тебя... тебя невозможно прочитать. Ты
— системный шум.
Казу наклонился к нему, и Хаиро почувствовал запах озона и гари. — Шум... может
оглушить, — прорычал Казу и пошел дальше.
Хаиро дрожащей рукой сделал пометку в блокноте: «Объект не поддается
деконструкции. Опасность биологического и системного коллапса при сближении —
98%».
Далее путь Казу пролегал мимо Идаины Котея.
Великий Император Гордыни сидел, идеально выпрямив спину. Его лицо было
бледным после недавнего столкновения около входа, но взгляд оставался ледяным.
Идаина не шелохнулся, когда Казу поравнялся с ним. Между ними возник невидимый
барьер: абсолютный Статичный Порядок против Абсолютного Хаотичного
Разрушения.
— Ты проявил неуважение внизу, — ровно произнес Идаина, не поворачивая головы.
— В этой империи такие ошибки караются забвением.
Казу остановился. Он посмотрел на Идайну сверху вниз, и на его губах заиграла
опасная улыбка. — Империя? — Казу усмехнулся. — Вижу только... маленькая
клетка. Ты... бог в коробке. Скучно.Идаина едва заметно сжал кулаки под партой. Для него, привыкшего видеть
«большую картину» на десятилетия вперед, Казу был моментом чистого,
неконтролируемого «сейчас». Это пугало его сильнее, чем любая армия.
Фуджими Шучу не стал ждать, пока Казу подойдет к нему. Он сам подался вперед,
расплываясь в своей фирменной, лукавой улыбке. Нигилист, воплощения Греха
Уныния, он видел в Казу идеальное топливо для своего внутреннего пожара.
— Эй, большой парень! — Фуджими помахал рукой. — Обожаю твой стиль.
Растоптать эго нашего Императора прямо на входе — это 10 из 10. Я Фуджими. Я
здесь для того, чтобы увидеть, как всё это сгорит к чертям. Может, поможешь?
Казу посмотрел на него как на странное насекомое. Он почувствовал от Фуджими
запах гнили — не физической, а ментальной. — Ты... любишь боль? — спросил Казу
на своем ломаном японском. — Твоя улыбка... фальшивка. Внутри ты... мертв.
Фуджими на мгновение застыл. Его маска «Обаятельного нигилиста» дрогнула. Он
ожидал агрессии, но не хирургически точного диагноза. — О, — выдохнул Фуджими,
и его смех стал более искренним. — Кажется, мы подружимся. Или я убью тебя
последним.
Последним в ряду был Осореширазу Мурио.
Он единственный, кто не смотрел на Казу. Мурио лежал на парте, подложив руки под
голову. Грех Лени, человек без якорей, он казался самым безобидным, но именно от
него Казу почувствовал самую странную вибрацию. Это была вибрация пустоты.
Казу остановился и просто стоял рядом, глядя на макушку Мурио. В классе снова
повисла тишина. — Эй, — позвал Казу. — Спишь?
Мурио медленно, с видимым усилием, приоткрыл один глаз. Его взгляд был
абсолютно чистым, лишенным страха или любопытства. — Слишком громко, —
лениво произнес Мурио. — Твой Гнев... он гудит, как мотор. Ты тратишь столько сил
на то, чтобы просто существовать. Зачем?
Казу на секунду опешил. Он привык, что его боятся или ненавидят. Но полное
безразличие Мурио было чем-то новым.
— Чтобы... не исчезнуть, — ответил Казу, сам не зная почему.
Мурио закрыл глаз и снова погрузился в свое состояние покоя. — Слишком хлопотно.
Но если ты решишь снести эту школу... не забудь разбудить меня. Я хочу посмотреть,
как падает потолок.
Казу наконец дошел до последней парты, стоявшей в самом углу, за спиной
Камидаши. Он бросил свою кожаную сумку на пол с тяжелым стуком и сел, скрестив
ноги под столом.Вся четверка ключевых персонажей теперь была дезориентирована. Казу Ламперушь
не просто вошел в их класс — он вторгся в их личные пространства, обнажив их
шрамы одним своим присутствием.
Акеми Ай, всё это время сидевшая ни жива ни мертва, внезапно почувствовала, что
её зрение затуманивается. Резонанс между Казу и остальными был настолько
мощным, что её дар гиперчувствительности начал причинять ей физическую боль.
Она чувствовала, как Гнев Казу начинает переплетаться с Гордыней Идайны,
Алчностью Гина, витавшей в воздухе через финансовую блокаду, и Унынием
Фуджими.
Нохиро Камидаши, чувствуя за спиной присутствие Казу, едва заметно выдохнул.
«Он прошел через них всех», — подумал Камидаши. — «Он не просто познакомился.
Он пометил территорию. Теперь "Футсунохито" — это не империя Идайны и не
игровая площадка Гина. Это арена. И я — единственный, кто знает, как управлять
этим зверем».
Казу достал из кармана зажигалку, щелкнул ей, глядя на маленький язычок пламени,
и тихо прошептал на английском: — «Начинается».
Небо над школой «Футсунохито» окрасилось в тяжелый, багрово-фиолетовый закат.
Ветер на крыше был колючим, он трепал полы школьных пиджаков и приносил запах
надвигающегося дождя и городского смога. Здесь, над суетой коридоров и
интригами, мир казался на мгновение застывшим.
Казу стоял у самого края, опершись локтями на железное ограждение. Он уже успел
сменить строгий пиджак на помятую черную толстовку, которую вытащил из сумки.
Камидаши стоял чуть подальше, сохраняя дистанцию, словно боясь, что аура Казу
окончательно разрушит его и без того треснувшую маску.
— Ты всё еще стоишь так, будто у тебя в позвоночнике стальной штырь, — Казу не
оборачивался, его голос тонул в гуле ветра. — Расслабься, Камидаши. Здесь нет
камер Гина. Здесь только мы.
Нохиро медленно подошел к перилам. Его пальцы, обмотанные свежими бинтами,
судорожно сжали холодный металл.
— Расслабиться? — Камидаши горько усмехнулся, и этот звук был больше похож на
кашель. — Казу, я не знаю, как это делается. С того момента, как я ступил на землю
Японии, я — проект. Мой отец, его амбиции, эта школа... Я должен был стать
«Идеалом». Математически выверенным лидером, который не совершает ошибок.
Он замолчал, глядя на огни города, которые начинали зажигаться внизу, как далекие
искры.— Но этот «Идеал» убивает меня, — наконец выдавил он. — Каждый раз, когда я
действую «правильно», я чувствую, как внутри что-то гниет. Гин заблокировал мой
счет, Хаиро следит за каждым моим вздохом, а Акеми... — голос Нохиро дрогнул. —
Она смотрит на меня и видит монстра. Я пытался спасти её, подчинив систему себе,
но в итоге я просто стал частью этой системы. Я слаб, Казу. Моя сила была лишь
декорацией из бинтов и лжи.
Казу медленно повернулся. Его лицо в сумерках казалось высеченным из камня. Он
молча стащил рукав толстовки вверх, обнажая предплечье. Нохиро вздрогнул. Кожа
Казу была покрыта сетью старых шрамов, но среди них выделялись странные,
багровые отметины, напоминавшие ожоги от электрических разрядов.
— Думаешь, ты один такой «поломанный»? — Казу посмотрел на свои руки. — В
Лондоне, в Сент-Джуде, меня пытались «дрессировать». Гнев считали болезнью.
Меня пичкали таблетками, запирали в карцерах, пытались выжечь эту ярость, как
опухоль. Они называли это «социализацией». Но знаешь, что я понял, когда они
почти сломали меня?
Казу сделал шаг к Нохиро, его глаза вспыхнули тем самым опасным пламенем.
— Гнев — это не враг. Гнев — это защита. Это единственный способ сказать «нет»
миру, который хочет превратить тебя в послушную куклу. Твой «Идеал» — это просто
форма Гнева, которую ты направил внутрь себя, Камидаши. Ты наказываешь себя за
то, что ты человек. Ты забинтовал не руки, ты забинтовал свою душу, чтобы она не
кровоточила на глазах у этих стервятников.
Нохиро посмотрел на свои руки, затем на шрамы Казу. В тусклом свете заката они
казались почти идентичными по своей сути. Разница была лишь в способе нанесения:
Казу принимал удары извне, Нохиро — наносил их себе сам изнутри.
— Мы оба... — начал Камидаши, его голос стал тише. — Мы оба результат их
экспериментов.
— Именно, — кивнул Казу. — Мои шрамы горят, когда я чувствую ложь. Твои бинты
чешутся, когда ты хочешь закричать. Мы — побочные эффекты их ебанной системы.
Но разница в том, что я принял свою тьму. А ты всё еще пытаешься её закрасить
белой краской.
Нохиро закрыл глаза, чувствуя, как ветер обдувает его лицо. Впервые за долгое
время боль под ребрами начала утихать, сменяясь холодным, ясным пониманием. Ему
не нужно было быть идеальным для всех. Ему нужно было быть живым для самого
себя.
— Гин думает, что он владеет мной, потому что у него мои деньги, — прошептал
Нохиро. — Но он не может купить то, что уже сломано.— Верно, — Казу хлопнул его по плечу, и в этом жесте было больше поддержки, чем
во всех словах Акеми. — Ты не слаб, Камидаши. Ты просто измотан попытками быть
тем, кем ты не являешься. Брось маску. Она тебе не идет. Она слишком тесная для
того, кто собирается перевернуть этот город.
Они стояли в тишине, два подростка со шрамами взрослых мужчин, глядя на мир,
который пытался их поглотить. В этот вечер на крыше «Футсунохито» правда
перестала быть пугающей. Она стала фундаментом.
— Казу, — Нохиро открыл глаза, и в них больше не было льда, только твердая сталь.
— Спасибо. За то, что напомнил мне, как пахнет настоящий пожар.
— Не благодари, — Казу ухмыльнулся, доставая из кармана измятую пачку сигарет.
— Просто пообещай, что когда мы начнем, ты не будешь просить меня остановиться.
— Не буду, — ответил Камидаши. — В конце концов, «Идеал» должен быть
разрушен, чтобы на его месте появилось нечто настоящее.
Ветер на крыше усилился, завывая в металлических конструкциях вентиляции.
Нохиро медленно поднял руки к своему лицу. Его пальцы коснулись края бинтов,
которые он так тщательно накладывал каждое утро. Секунду он колебался — этот
жест означал окончательный разрыв с тем образом, который он выстраивал.
— Гин ждет, что я приползу к нему, когда голод и изоляция станут невыносимыми, —
тихо произнес Камидаши. — Рэн ждет, что я сорвусь и утону в её «удовольствиях»,
лишь бы перестать чувствовать эту пустоту. Они оба хотят, чтобы я надел новую
маску, которая будет принадлежать им.
Он резко дернул за край ткани. Бинт начал разматываться, обнажая бледную кожу
запястий, испещренную тонкими, едва заметными шрамами от перенапряжения и
старых «уроков» отца.
— Но я больше не надену маску. Ни ради системы, ни ради выживания. И даже... —
он запнулся, — даже ради Акеми. Потому что если я буду защищать её, оставаясь
лжецом, я рано или поздно уничтожу её этой ложью.
Казу молча наблюдал за тем, как белая полоска ткани падает на бетонный пол
крыши, гонимая ветром. В его глазах отразилось мрачное одобрение.
— Теперь ты говоришь как человек, которому нечего терять, — Казу оторвался от
перил и встал в полный рост, возвышаясь над Камидаши как темная скала. — И что
теперь, «Сломленный Принц»? Без денег, без статуса, с голыми руками против целой
стаи гиен?
Нохиро повернулся к нему. Его взгляд стал острым, как скальпель. В нем больше не
было растерянности — только холодный, чистый расчет, подкрепленный искрой того
самого Гнева, который Казу помог ему опознать в себе.— Гин контролирует ресурсы, но он не понимает их природы. Хаиро видит данные, но
он не понимает хаоса. Идаина правит через гордость, но он не знает унижения. У
меня есть то, чего нет у них всех вместе взятых.
— И что же это? — Казу прищурился.
— Знание структуры изнутри, — Нохиро сделал шаг навстречу Казу. — Я знаю
каждый кирпич в их стенах. Я знаю, где проходят трещины в их идеальных планах.
Мне не нужны деньги, чтобы обрушить их банк. Мне не нужна армия, чтобы
уничтожить их авторитет. Мне нужен только рычаг.
Нохиро указал пальцем на Казу.
— Ты — этот рычаг, Казу. Ты — сила, которую невозможно просчитать. Ты —
аномалия, которая ломает любые алгоритмы. Мой разум — это навигатор. Твоя
ярость — это двигатель.
— Предлагаешь сделку? — Казу хрипло рассмеялся, но в этом смехе не было
насмешки.
— Я предлагаю Пакт, — Камидаши заговорил твердо, чеканя каждое слово. — Я
буду твоим «мозгом». Я буду вычислять их слабые места, их скрытые страхи, их
финансовые дыры и психологические триггеры. Я буду указывать пальцем. А ты... ты
будешь моим «молотом». Ты будешь сокрушать всё, на что я укажу. Без жалости. Без
правил. Без оглядки на последствия. Мы не будем играть в их игры. Мы просто
перевернем стол.
Казу смотрел на Нохиро долгим, оценивающим взглядом. Он видел перед собой не
того испуганного парня в бинтах, которого он встретил в Берлине. Перед ним стоял
стратег, решивший сжечь собственный трон, лишь бы увидеть пепел своих врагов.
— Мне нравится этот план, — Казу протянул свою огромную, мозолистую ладонь. —
Мне всегда было скучно просто махать кулаками. Но крушить что-то по чертежам
гения... это звучит как настоящее искусство.
Нохиро посмотрел на протянутую руку. Его собственная ладонь была намного
меньше, бледнее, лишенная бинтов и защиты. Он медленно протянул её вперед.
— Мы изменим эту школу, Казу. Гин думает, что он купил «Алчность». Идаина
думает, что он владеет «Гордостью». Но они понятия не имеют, на что способен союз
«Гнева» и «Идеала», которому больше не нужна маска.
Их руки встретились. Крепкое, жесткое рукопожатие закрепило союз двух
сломанных душ. В этот момент, где-то внизу, в здании школы, Гин Канэсиро
наверняка проверял свои отчеты, а Хаиро Кадинару писал очередные прогнозы, не
подозревая, что их мир только что был приговорен к полному демонтажу.— С чего начнем, Босс? — с усмешкой спросил Казу, сжимая руку Нохиро так, что
кости едва не хрустнули.
Вечернее небо окончательно потемнело, и первая капля дождя упала на бетон,
разбиваясь вдребезги — точно так же, как старая иерархия школы «Футсунохито».
Дождь всё-таки хлынул, превращая крышу «Футсунохито» в тёмный, блестящий
полигон. Тяжёлые капли с шумом разбивались о металл, но ни Казу, ни Нохиро не
сдвинулись с места. Рукопожатие разомкнулось, но напряжение между ними не
исчезло — оно трансформировалось в нечто исследовательское, почти мистическое.
Казу отошёл от края крыши и прислонился спиной к массивной бетонной надстройке
лифтовой шахты. Он выудил из кармана зажигалку, щёлкнул ею, но не прикурил. Он
просто смотрел на огонёк, который странным образом не гас под порывами ветра и
каплями дождя.
— Ты видел это внизу, Нохиро. Камеры, которые сходят с ума. Охранники, которые
не могут поднять руку. Это не просто «харизма» или «страх», — Казу поднёс ладонь к
пламени зажигалки так близко, что кожа должна была обуглиться, но он даже не
поморщился. — В Лондоне, когда меня прижали к стене в последний раз... когда они
решили, что «сломать» меня — единственный способ вылечить... что-то внутри меня
лопнуло. Это было похоже на короткое замыкание в самой реальности.
Нохиро внимательно наблюдал за рукой Казу. Его аналитический ум лихорадочно
искал рациональное объяснение: электромагнитное излучение? Галлюцинации? Но
факты говорили об обратном. Камеры на входе действительно треснули.
— Твой Гнев перестал быть просто эмоцией, — констатировал Нохиро, подходя
ближе. — Он стал физической величиной.
— Это началось в тот день, когда я перестал его подавлять, — Казу закрыл
зажигалку, и лязг металла прозвучал как выстрел. — Сначала это были мелочи.
Перегорали лампочки, когда я злился. Потом электроника начала умирать в радиусе
десяти метров. А теперь... теперь я чувствую, как эта сила давит на меня изнутри.
Она живая. Она требует выхода. И самое странное, Нохиро...
Казу посмотрел на свои ладони, которые в темноте казались подернутыми едва
заметным маревом, искажающим пространство, как горячий воздух над асфальтом.
— Я чувствую, что я не один такой. Здесь, в этой школе, воздух пропитан чем-то
похожим. Просто у других это ещё не прорвалось наружу так явно. Гин, Идаина... они
думают, что их «грехи» — это метафоры. Но я чую запах гари от каждого из них.
Нохиро замер. Мысль, которую он боялся озвучить даже самому себе, обрела плоть в
словах Казу.— Ты хочешь сказать, что наши психологические отклонения... эти «Смертные
Грехи»... имеют физическую природу? — голос Нохиро стал тише, переходя в
заговорщический шепот. — Что «Футсунохито» — это не просто школа, а инкубатор?
— В точку, Принц, — Казу мрачно усмехнулся. — Мой Гнев — это аномалия, которую
я уже не могу скрывать. Твой Идеал... ты уверен, что твои расчеты — это просто
работа мозга? Ты никогда не замечал, что мир вокруг тебя иногда замирает,
становясь слишком... предсказуемым?
Нохиро вспомнил моменты в классе, когда он видел траектории движений учеников
ещё до того, как они шевелились. Он списывал это на высокий интеллект, но
сейчас... сейчас это казалось частью одной большой, пугающей картины.
— Если это так..— Нохиро начал мерить шагами пространство крыши, несмотря на
потоки воды. — Сверхспособности, воплощенные через пороки... это звучит как
проект. Гин — Алчность, Хаиро — Обжорство, Идаина — Гордыня. Каждый из нас —
образец. И твое появление из Лондона — это не случайный перевод. Тебя прислали
сюда как катализатор.
Казу оторвался от стены, и его глаза сверкнули в темноте. — Значит, мы с тобой не
просто будем бить морды и обнулять счета. Мы залезем в самое нутро этой системы.
Я хочу знать, почему я стал ходячей электромагнитной бомбой. И я хочу знать, кто
держит палец на кнопке.
— Для этого нам нужно спровоцировать остальных, — Нохиро остановился, его лицо
было мокрым, но глаза горели холодным азартом исследователя. — Нам нужно,
чтобы их «грехи» тоже перешли черту. Чтобы Идаина не просто гордился, а чтобы его
гордость стала его силой. Чтобы Гин проявил истинную природу своей алчности.
Только так мы увидим закономерность.
— Мы будем играть с огнём, Нохиро, — Казу подошёл к нему вплотную, и в этот раз
искажение пространства вокруг него было настолько сильным, что капли дождя
начали огибать их, не долетая до одежды. — Мой Гнев может сжечь эту школу до
основания раньше, чем мы найдем ответ.
— Пусть горит, — Нохиро посмотрел вверх, на тёмные тучи. — В пепле всегда легче
найти истину. Теперь у нас есть цель больше, чем просто выживание. Мы найдем
источник этого явления. Мы узнаем, что такое «Грех» на самом деле.
Казу довольно оскалился и первым направился к выходу с крыши. — Пошли, «Мозг».
Завтра у нас много работы. Гин ещё не знает, что его «золотая клетка» вот-вот
превратится в микроволновку.
Нохиро последовал за ним, в последний раз оглянувшись на ночной город. Загадка
была поставлена. Пакт был заключен.