Вечерние окраины Токио встретили Камидаши привычным гулом пригородных поездов и запахом сырости от старого бетона. Он шел по узкой улочке, мимо кривых заборов и переполненных мусорных баков. Его новый облик — идеальные золотые волосы, чистая кожа и этот прямой взгляд — смотрелся здесь как ошибка горе писателя. Он выглядел как экзотическая птица, случайно попавшая в стаю голубей.
Поднимаясь по скрипучей лестнице своего многоквартирного дома, Нохиро почувствовал, как внутри снова заворочалась знакомая пустота. Германия не заполнила её, она просто научила его строить вокруг этой пустоты бронированную камеру.
У двери своей квартиры он остановился. Из соседней двери, которая держалась на честном слове и слоях старой краски, донесся звук работающего телевизора и звон посуды.
— Нохиро-кун?.. — Дверь соседней квартиры приоткрылась.
Юми выглядела уставшей. Под глазами залегли тени от ночных смен, а волосы были завязаны в небрежный узел. Она замерла, сжимая в руке мусорный пакет, и её челюсть буквально поползла вниз.
— Матерь божья... — выдохнула она, выходя в узкий коридор. — Парень, это реально ты? Что они там с тобой делали? Тебя что, в миску супа окунули?
Она подошла ближе, бесцеремонно разглядывая его лицо и волосы в тусклом свете мигающей лампочки на потолке. — Ты выглядишь... дорого. Как будто стоишь больше, чем весь наш район вместе взятый. Но взгляд... жуть какая. Ты как будто из морга сбежал, только очень красивого морга.
— Заходи, — просто сказала она, видя, что Камидаши так и стоит столбом. — У меня есть чай. Ну, как чай... пакетик, который я завариваю второй раз, но на вкус сойдет.
В квартире Юми было тесно и пахло жареной картошкой. Повсюду валялись счета, какие-то листовки с подработок и старая одежда. Камидаши сел на свободный табурет, чувствуя, как его дорогой пиджак, единственное, что отец заставил его взять с собой, диссонирует с этим нищенским бытом.
— Рассказывай, — Юми поставила перед ним кружку со сколом на ободке. — Ты пропал на месяц. Я думала, тебя коллекторы прирезали или ты наконец решил сброситься с моста. А ты возвращаешься... таким. Что за изменения, Нохиро-сан?
Нохиро обхватил теплую кружку пальцами. Здесь, в этой нищете, ему было проще говорить, чем в школе. Здесь ложь не имела смысла — стены были слишком тонкими.
— Это была необходимость, Юми-сан, — тихо произнес он. — Я позвонил ему. Думал, что он если заберет меня в Германию то даст мне таблетки, но знал так же, что он засунет руки лучших учителей, психологов и стратегов в мою голову, я должен был «починиться»,ведь он хотел сделать из меня наследника, который не ломается от такой ерунды, как зависимость от таблеток, но к его при-великому сожалению спустя месяц изнурительных «пыток» я всего лишь переродился.
Юми фыркнула, присаживаясь на край стола. — И что, что означает это твое «переродился»? Ты теперь типа счастливый?
— Нет. Стало только хуже, — Нохиро поднял на неё глаза, и Юми невольно поежилась. — Раньше я ненавидел этот мир, но не хотел исчезнуть из него полностью, я боялся, поэтому и ел таблетки пачками. Я сидел в этой комнате, смотрел на плесень на потолке и не понимал, зачем мне вставать завтра. Это была мучительная апатия. А теперь... теперь я всё так же не вижу смысла. Мир — это всё еще куча мусора, а люди — просто биологический шум.
Он сделал глоток горького чая. — Но теперь я решил, что если я не могу исчезнуть, я не буду больше прятаться с помощью таблеток. Я не «вылечился», Юми. Я просто выковал маску, которая сплавилась с моим лицом. Я больше не жертва обстоятельств и не пустая оболочка. Я — обстоятельство, обстоятельство которе жертвует всем.
Юми долго смотрела на него, потом протянула руку и щелкнула его по лбу. — Придурок ты, Нохиро. Золотой, блестящий, но придурок. Ты же сам себя заживо хоронишь в этой своей «притворной идеальности».
— Возможно, — он даже не шелохнулся. — Но теперь у меня есть план.
Юми вздохнула и пододвинула к нему тарелку с парой дешевых печений. — Ешь давай, «стратег». Твоя пустота на голодный желудок выглядит совсем жалко. Слушай, я завтра на двойную смену в круглосуточный. Если тебя прирежут твои школьные враги — постарайся не запачкать кровью коврик у двери, ладно?
Камидаши впервые за вечер слабо улыбнулся. Настоящей улыбкой, а не той, которую пытался понять и почувствовать перед зеркалом в Мюнхене.
— Постараюсь, Юми-сан. Спасибо за чай.
Когда он вернулся в свою квартиру и лег на кровать, он долго смотрел на ту самую плесень на потолке. Его золото сверкало в этой тишине. Он по-прежнему ненавидел этот мир. Но теперь у него была что-то. И это что-то было единственным, что удерживало его от того, чтобы просто перестать дышать.
Несколько дней спустя, после школы
После уроков Акеми нагнала Камидаши у ворот. Он шел неспешно, не прячась от взглядов, которые преследовали его со всех сторон. В его лице действительно что-то изменилось: исчезла та восковая неподвижность, которая раньше пугала. Теперь каждый его взгляд, каждое движение бровей отражали то, что происходило у него внутри.
— Камидаши! — окликнула она его.
Он обернулся. Когда их глаза встретились, Акеми на секунду забыла, как дышать. Это не был взгляд Принца. Это был взгляд человека, который видел дно и больше его не боится.
— Акеми-сан. Я как раз думал о тебе.
— Я... я хотела спросить, — она замялась, что было ей совершенно несвойственно. — Что на самом деле произошло в Германии? Ты вернулся... другим. Совсем без этой твоей брони. Расскажи мне. Пожалуйста.
Нохиро посмотрел на заходящее солнце, окрасившее серые улицы Токио в багрянец. — Здесь слишком шумно для таких разговоров. Пойдем со мной. Я живу недалеко, там есть одно старое кафе.
Для Акеми Ай Токио всегда был городом, который шумел. Её гиперчувствительность превращала обычную прогулку в пытку: она не просто видела неоновые вывески, она чувствовала их электричество кожей. Она слышала фальшь в смехе клерков, выходящих из баров, улавливала запах скрытой тревоги у школьниц, стоящих на перекрестке. Мир был сплошным, оглушающим мраком.
Раньше, идя рядом с Камидаши, она использовала его как щит. Его идеальная, выверенная холодность была для неё «белым шумом», спасительной заморозкой. Но сегодня всё было иначе.
Они шли по забитому людьми тротуару, и Ай не сводила с него настороженного взгляда. Камидаши двигался сквозь толпу иначе. В нем больше не было той механической жесткости, словно у робота, боящегося сбиться с алгоритма. Он шел расслабленно. Когда случайный прохожий задел его плечом, Нохиро не стал напрягаться или выдавать фальшивую, пустую улыбку. Он просто спокойно посмотрел на человека, и в этом взгляде было столько тяжелой, неприкрытой реальности, что прохожий сам поспешно извинился и отскочил в сторону.
«Он больше не прячется», — с содроганием поняла Ай. Её внутренние радары сходили с ума. От него больше не исходил звук трения маски о плоть. От него исходила пугающая, абсолютная тишина искренности. И для Ай, привыкшей жить на минном поле лжи, эта тишина была громче любого крика.
Они свернули в темный проулок, узкую щель между двумя гигантскими офисными башнями. Воздух здесь был сырым, пахло старым бетоном и ржавчиной.
Внутри крошечного кафе горели тусклые желтые лампы. Места было так мало, что Ай пришлось протискиваться боком между стойкой и стеной. Запах пережаренных кофейных зерен и старого дерева ударил в нос, но, как ни странно, этот запах казался настоящим.
За стойкой медленно протирал чашку Йошимура-сан — старик с лицом, изрезанным морщинами, похожими на трещины в асфальте, почти закрытыми глазами и седыми волосами. Он поднял глаза на Камидаши. Его взгляд скользнул по золотым волосам, по идеальному лицу, а затем остановился на глазах парня. Старик едва заметно кивнул, словно увидел нечто, что давно ожидал.
— Давно не заходил, сынок. Тот же столик? — голос Йошимура-сана был похож на шелест сухих листьев.
— Да, Йошимура-сан. И два черных кофе. Самых обычных, — ответил Нохиро, снимая свое единственное, старое пальто, которое теперь выглядело идеально на фоне обшарпанных стен.
Они сели в самом дальнем углу. Столик был размером с шахматную доску. Их колени почти соприкасались. Для Ай, которая терпеть не могла нарушения личного пространства, это было испытанием. Она скрестила руки на груди, пытаясь закрыться, загнать свой внутренний хаос обратно в душу.
Она смотрела на Камидаши. В тусклом свете он казался самой статуей архангела «Михаила» из библии, у которой вырвали крылья.
— Ты слишком громко молчишь, Камидаши-кун, — дерзко бросила она, не выдержав этого напряжения. Её пальцы нервно теребили пуговицу рубашки. — В этой дыре и так дышать нечем, а ты заполняешь собой всё пространство. Прекрати на меня так смотреть.
— Как «так»? — его голос был низким, лишенным прежних вежливых интонаций.
— Словно я — первый настоящий человек, которого ты встретил за день. Это бесит. Мои нервы и так на пределе, а от тебя... от тебя не исходит никакого фонового шума. Ты меня пугаешь.
Йошимура молча поставил перед ними две кружки с толстыми краями, от которых поднимался горький пар, и так же бесшумно удалился за стойку.
Камидаши обхватил кружку обеими руками. Ай заметила, как напряглись сухожилия на его запястьях. Это было проявление живого, неконтролируемого волнения — то, чего прежний «Принц» никогда бы себе не позволил.
— В Германии не было шума, Ай, — медленно начал он, глядя на темную поверхность кофе. — Я поехал в Германию не по срочным семейным делам… Я поехал туда за таблетками, но отцу не понравилась такая перспектива, он поместил меня на насильное, мучительное обучение. Идеальный короткий сон, постоянные белые стены, никаких часов, и никаких мешающих факторов извне. Они подключали ко мне датчики и заставляли часами решать стратегические задачи. Если датчики фиксировали скачок тревоги, сомнения или экзистенциального страха — заставляли говорить число пи, пока я не скажу хотя бы 70 из общего, меня не отпускали.
Ай приоткрыла губы, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Она могла почти физически ощутить эту стерильную, мертвую пустоту.
— Они хотели выжечь ту часть меня, которая ненавидит этот мир, — продолжил Нохиро, подняв на неё взгляд. Его глаза сейчас казались темнее обычного. — Они хотели превратить мое состояние в полезный инструмент, в полезную характеристику для будущего главы семьи. Заставить меня поверить, что эмоции — это просто неэффективная трата энергии. В какой-то момент, сидя в этом аде, я начал сдаваться. Я начал верить, что стать абсолютной, бесчувственной машиной — это единственный способ выжить.
Он подался вперед, и Ай инстинктивно вжалась в спинку стула, но не отвела взгляд.
— Но каждый раз, когда я был готов окончательно стереть себя, я вспоминал тебя.
— Меня? — Ай нервно усмехнулась, хотя её сердце забилось чаще. — Что, вспоминала, как я докучала тебе постоянно в школе?
— Да. Твой голос, когда ты назвала меня фальшивым. Твой взгляд, в котором было отвращение к моей идеальной маске. Это было единственное настоящее воспоминание, за которое я мог зацепиться. Ты сломала меня, Ай. Ты пробила брешь в той стене, которую строил отец.
Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся края стола рядом с её рукой. — И только в этих руинах я понял одну вещь. Быть искренним, признавать, что ты сломан и пуст — это не слабость. Это единственная форма свободы. Я хочу сказать тебе спасибо. Ты — мой первый друг. Единственный человек, с которым мне не нужно вычислять и продумывать действия наперед.
Слова Нохиро повисли в тяжелом воздухе кафе. Для Ай слово «друг» всегда было синонимом слова «предатель», отложенным во времени. Но сейчас её сенсоры молчали. Не было лжи. Не было скрытых мотивов. Он говорил абсолютную, пугающе чистую правду.
Её дерзкая манера дала трещину. Она опустила глаза и начала яростно рвать бумажную салфетку на мелкие полоски.
— Ты... ты придурок, Камидаши-кун, — голос Ай дрогнул, потеряв свою привычную резкость. — Ты благодаришь меня за то, что я содрала с тебя кожу. Ты хоть понимаешь, насколько ты теперь уязвим?
Она скомкала обрывки салфетки в кулаке. — Мои родители...— вдруг начала она, и её голос стал тихим, почти детским. — Их никогда не было рядом. Их обещания, их лица — всё это было пустословием. Каждый раз, когда я просила маму и папу прийти на ежегодный осенний фестиваль, они говорили: «Да, мы придем». Но в самый последний момент присылали сообщение о том, как они заняты и не могут прийти. То, что их работа важнее собственной дочери... всё это меня убивало.
Ай подняла на него глаза, полные застарелой, невыплаканной печали. — С тех пор я ненавижу картины. Ненавижу порядок, маски и всю эту дорогую гниль. Я стала хаосом, потому что только там можно найти честность, без притворств. Я тянулась к тебе раньше, потому что ты был настолько идеальной фальшивкой, что это даже успокаивало. Но теперь...
Она замолчала, глядя в его глаза. — Теперь ты настоящий. И от этого мне страшно. Потому что настоящие вещи в этом мире ломают в первую очередь.
Ай резко мотнула головой, отгоняя эмоции. Она не могла позволить себе раскиснуть. Тем более сейчас, когда на кону стояло нечто важное. Хаос внутри неё требовал действий.
Она наклонилась через столик. Их лица оказались в считанных сантиметрах друг от друга.
— Хватит лирики. Ты убил свою «Структуру», прекрасно. Но пока ты разбирался со своей душой, в школе кто-то начал расставлять капканы на твое новое, искреннее «я».
Нохиро не шелохнулся. Его лицо стало серьезным, взгляд обострился. — Рассказывай.
— Вчера вечером. Я задержалась в библиотеке. Проходила мимо лаборатории. Дверь была приоткрыта, и я услышала голоса, — Ай говорила быстро, её сенсоры словно заново переживали этот момент. — Там был Хаяси. Он стоял у шкафа с реактивами, трясся как осиновый лист. В руках у него была ампула.
— Хаяси? — задумчиво произнес Нохиро. — Он очень хорош в химии, даже лучше меня… Но… Даже при таком раскладе я был выше его по баллам. Идеальная марионетка.
— Именно. Но проблема не он. Там был кто-то еще. Черный, словно сама смерть. Я не видела его лица, он стоял в слепой зоне. Но, Камидаши... — Ай поежилась, обхватив себя за плечи. — Мои радары чуть не взорвались. От этого «кого-то» исходил такой густой, сладковатый запах лжи, что меня чуть не вырвало. Он говорил мягко, участливо. Нашептывал Хаяси, что ты забираешь его свет. Что завтра на презентации проекта нужно немного «поправить» твой опыт с реактивами. Чтобы вместо красивого финала пошел ужасно-вонючий дым.
Нохиро сделал долгий глоток остывшего кофе. Его мозг, освобожденный от необходимости поддерживать фальшивый фасад, работал с пугающей скоростью.
— Они хотят ударить не по проекту, — тихо сказал он. — Они хотят ударить по моей новой реальности. Если я опозорюсь на глазах у комиссии, если я потеряю лицо... этот «некто» надеется, что я «умру». Что моя структура рухнет, и ястану жалким, сломанным мальчиком, которым можно будет легко управлять, но он ошибается… Ведь «Структура» давно смешана с «Камидаши» образовав живую сущность по имени «Нохиро Камидаши»
— И что ты будешь делать? — Ай прищурилась, в её глазах вспыхнул азарт. — Побежишь к учителям? Или отменишь опыт?
Нохиро слабо, искренне улыбнулся. Это была улыбка человека, который стоит на краю обрыва и наслаждается видом.
— Ни то, ни другое, Ай. В мире лжицов самая страшная стратегия — это позволить им думать, что их обман сработал. Я возьму ту самую колбу, которую отравит Хаяси. Я выйду с ней на сцену.
— Ты сумасшедший, — выдохнула Ай, но в её голосе не было осуждения. Только возмущение, смешанное с недопонимание.
— Возможно. Но завтра, Ай, я покажу этому невидимому кукловоду, что происходит, когда ты пытаешься отравить человека, который уже выпил весь яд этого мира и попросил добавки.
Ай резко встала, бросив на стол смятую салфетку. Её сердце колотилось. Она чувствовала, что завтрашний день изменит расстановку сил навсегда.
— Если ты завтра облажаешься, Камидаши, — бросила она через плечо, направляясь к выходу, — я сделаю вид, что мы никогда не сидели в этой дыре.
Камидаши смотрел ей вслед. Дверной колокольчик звякнул, и она исчезла в неоновом шуме Токио. Камидаши остался один.
— Сынок, кто она такая? Твоя суженная? — С едва заметной улыбкой и ноткой издевки спросил Йошимура, — Я ведь вижу что она тебе не безразлична… Ты так изменился с нашей последней встречи.
Камидаши рассмеялся, его смех был живым, он смеялся настолько ярко, что у него потекли слёзы, — Йошимура-сан, эта девушка в самом деле прекрасна, она настолько живая, что мир меркнет по сравнению с ней. — Сказал Камидаши как отрезал.