Больничная палата. Тишина. Только писк аппарата.
Адам лежал без сознания. Лицо бледное. Тело и руки перевязаны. Трубки. Провода. Он не двигался.
Рядом сидела мать. Она не спала. Несколько дней. Может, больше. Глаза красные. Заплаканные. Она смотрела на сына. Не отводила взгляда.
В углу палаты на тумбочке работал маленький телевизор. Кто-то включил. Может, медсестра. Может, мать. Чтобы не было так тихо.
На экране — новости. Срочный выпуск.
«…теракт в торговом центре. Число жертв до сих пор выясняется. Среди нападавших — четверо мужчин среднего возраста. Все были ликвидированы молодым парнем из…» — диктор запнулся, посмотрел в бумаги. — «…из одной из местных школ. По камерам видно, как он вступил в схватку с террористами и этим спас десятки людей…»
Мать посмотрела на экран. Потом — на сына.
— Это ты, — тихо сказала она. Слеза стекла по щеке. — Это же ты.
Она крепко сжала его руку.
«…сам герой получил серьёзные ранения и сразу был госпитализирован. По словам врачей, он находится в тяжёлом состоянии. Имя парня пока не разглашается…»
— Ты не умрёшь, — сказала мать. — Ты не можешь так умереть. Пожалуйста. Не надо.
Она закрыла глаза. Слёзы потекли. Но она не убрала руку. Держала.
Он не слышал. Не видел. Просто тьма. Тишина.
Но где-то на краю — голос. Диктор. Слова. «Теракт». «Герой». «Тяжёлое состояние».
Он не понимал. Просто слова. Как будто из другого мира.
А потом — рука. Тёплая. Мамина. Она сжала его ладонь.
— Ты не умрёшь, — сказала она. — Слышишь? Ты не умрёшь.
И он услышал. Сквозь тьму. Сквозь тишину. Услышал.
Через какое-то время дверь скрипнула.
В неё вошли знакомые лица. Лина. Алекс. Сара. Эмма. И Мия — чуть позже.
Они все стояли у двери и смотрели на Адама. Молчали. Как будто боялись войти.
Мать подняла голову. Кивнула им. Позволила войти.
Лина села рядом с кроватью. Взяла его за руку. Не отпускала.
Алекс смотрел на него и не мог пошевелиться.
— Он… — начал Алекс. Голос оборвался.
— Он справится, — сказала Сара. Но голос дрожал. — Он всегда справлялся. Справится и сейчас.
Эмма плакала. Тихо. Почти беззвучно.
Мия стояла около входа. Смотрела. Взглядом, полным отчаяния. И чего-то ещё. Чего-то, чего никто не понял.
Они все были грустные. Молчаливые. Как на похоронах.
И тут — движение.
Сначала — свет. Слишком яркий. Резал глаза. Он зажмурился. Потом снова открыл. Медленно.
Потолок. Белый. Плитка. Лампа. Писк аппарата.
Тело — чужое. Тяжёлое. Как будто налитое свинцом. Руки — перевязаны. Не согнуть. Не двинуть.
Он попытался повернуть голову. Получилось. Медленно. Как будто через силу.
И увидел их.
Он лежал. Смотрел в потолок. И вспоминал. Обрывками. Как плёнка.
Торговый центр. Смех. Мороженое. Лина рядом.
Потом — выстрелы. Крики. Кровь. Тела.
Потом — нож в руке. Тяжёлый. Лезвие вошло мягко. Слишком мягко.
Потом — боль. В животе. В ноге. Кровь. Своя. Тёплая. Липкая.
Потом — темнота.
Он моргнул. Картинки исчезли. Но остались. Где-то глубоко. Внутри.
«Я убил их. Я убил четверых.»
Он хотел почувствовать что-то. Вину. Ужас. Что угодно.
Но было только пусто. Холодная. Ровная. Пустота.
— Ну и рожи у вас, — сказал он. Хрипло. Но сказал. — Как будто я умер.
Тишина.
Все замерли. В шоке.
Потом Алекс прыгнул. Сара ахнула. Эмма закрыла лицо руками. Лина сжала его руку ещё сильнее.
— Ты… Ты живой! — выдохнул Алекс.
— Ага. — Адам слабо улыбнулся. — А я гляжу, вы меня уже хоронить решили. Спасибо. Приятно.
— Мы не хоронили! — возмущённо сказала Сара. — Мы просто…
— Просто стояли с постными лицами, — закончил Адам. — Как на похоронах. Только цветы почему-то не взяли.
Лина рассмеялась. Слёзы потекли. Но она смеялась.
Остальные тоже смеялись. Алекс хлопал Сара по плечу. Эмма вытирала слёзы. Мия улыбалась. Впервые за долгое время.
— Дурак, — сказала Лина. — Ты дурак.
— Знаю. Но зато живой дурак. А это уже что-то.
Адам на секунду замолчал. Улыбка исчезла. Он посмотрел на свои руки. На бинты.
«Я помню. Кровь. Выстрелы. Тела. Я помню.»
Он моргнул. И снова улыбнулся. Но улыбка была другой. Не такой, как раньше.
Мать встала.
— Я скажу врачу, — сказала она. — Он должен знать, что ты очнулся.
Она вышла. Или просто вышла, чтобы не плакать при всех.
Дверь скрипнула снова. Вошёл Ник. Он остановился. Посмотрел на Адама. Потом — на всех остальных.
— Я смотрю, тут уже весело, — сказал он.
— Ага, — ответил Адам. — Присоединяйся. Мы тут репетируем похороны.
Ник усмехнулся. Но в глазах — что-то другое. Он видел парня в капюшоне. И он помнил.
Он подошёл ближе. Сел на стул. Молчал. Смотрел на Адама.
— Ты как? — спросил он наконец.
— Живой. Пока что.
— Это уже хорошо.
Пауза.
— Ты помнишь, что было? — тихо спросил Ник.
Адам посмотрел на него. Долго.
— Помню, — сказал он. — Не всё. Но помню.
Ник кивнул. Помолчал.
— А того парня? В капюшоне? Помнишь?
Адам замер. Посмотрел на него.
— Помню.
— Кто он?
— Не знаю. Но он не в первый раз. Он уже спасал меня. Раньше.
Ник нахмурился.
— Почему ты не сказал?
— А что сказать? Я сам не знаю, кто он.
Ник кивнул. Но что-то в его взгляде говорило: он запомнил. И найдёт.
Мать вернулась через полчаса. С чаем. С печеньем. С тем самым выражением лица, которое говорит: «Я не буду плакать. Я справлюсь».
Она посмотрела на них. На смеющихся. На сына. И улыбнулась. Впервые за долгое время.
— Пейте чай, — сказала она. — Всем.
— Спасибо, — сказала Лина.
— Спасибо, — сказал Алекс.
— Спасибо, — сказала Эмма.
Мия кивнула. Взяла чашку. Но не пила. Просто держала в руках.
Друзья остались. До вечера.
Алекс рассказывал шутки. Сара смеялась. Эмма улыбалась. Лина держала его за руку.
Мия стояла в стороне. Улыбалась. Впервые за долгое время.
«Он жив. Он смеётся. Он не сломался.»
Она смотрела на него. На его улыбку. На то, как он держится. Как будто ничего не было. Как будто не он только что чуть не умер.
«Я не могу. Не сейчас. Я должна исправить. Но как?»
Она улыбнулась шире. Чтобы никто не заметил. Чтобы он не заметил.
Адам посмотрел на неё. Она стояла в стороне. Улыбалась. Но что-то в её взгляде было не так.
«Что-то не так. Но я не знаю что.»
Он не спросил. Сейчас не время. Сейчас — тишина. И это хорошо.
Мия поймала его взгляд. И на секунду её улыбка дрогнула. Но она отвернулась. И снова улыбнулась.
Мия стояла в стороне. Улыбалась. Но что-то грызло её изнутри.
«А может, я себя накручиваю? Может, всё не так плохо?»
Она посмотрела на Адама. На его улыбку. На то, как он держится. И поняла: нет. Не накручивает.
«Он жив. Но он не знает. Что я…»
Она не договорила. Даже про себя. Просто улыбнулась шире. И отвернулась.
Вечер. Друзья начали расходиться.
— Выздоравливай, — сказал Алекс. — Без тебя скучно.
— Ага, — сказала Сара. — Кто нас будет спасать?
— Я не спасаю, — ответил Адам. — Я просто мимо прохожу.
— Ну да, — усмехнулась Лина. — Мимо. Прямо в огонь.
Она наклонилась. Поцеловала его в лоб. Быстро. Как будто случайно.
Он замер. На секунду. Как будто не ожидал.
Лина уже выпрямилась. Улыбалась. Как будто ничего не произошло.
— Отдыхай, — сказала она. — Я завтра приду.
— Ага… — ответил он. Голос чуть сел.
Она ушла. А он ещё секунду смотрел на дверь. Потом — на потолок.
«Что это было?»
Но он знал. И она знала. Просто пока — молчали.
Они ушли. Все. Осталась только мать.
— Тебе нужно поспать, — сказала она.
— Знаю.
— Я буду рядом.
— Знаю.
Она села на стул. Закрыла глаза. Но не спала. Просто сидела.
— Я знала, что ты очнёшься, — сказала мать. Тихо.
Адам посмотрел на неё.
— Почему?
— Потому что ты — мой сын. А я не воспитывала того, кто сдаётся.
Адам смотрел на неё. Долго. Потом улыбнулся. Слабо. Но искренне.
Он закрыл глаза.
«Я жив. Они рядом. Может, всё не так плохо.»
Но где-то на краю сознания — голос. Чужой. Искажённый.
«Это только начало.»
Он вздрогнул. Пальцы сжались в кулаки. На секунду — боль в животе. Резкая. Как будто что-то внутри отозвалось.
Он выдохнул. Медленно. Боль ушла.
«Что это было?»
Ответа не было.
Он улыбнулся. И закрыл глаза.
Мать сидела рядом. Молча. Смотрела на него.
— Мам.
— Что?
— Я не хотел, чтобы ты видела меня таким.
Она помолчала. Потом взяла его за руку.
— Я твоя мать. Я видела тебя всяким. И буду видеть. Всегда.
— Даже монстром?
Она посмотрела на него. Долго. Потом улыбнулась. Слабо. Но искренне.
— Ты не монстр. Ты просто мой сын. Который слишком много взял на себя.
Адам смотрел на неё. И что-то в груди сжалось. Тёплое. Больное.
— Прости, — сказал он.
— Не извиняйся. Просто живи. Этого достаточно.
Прошло несколько дней. Адам сидел на кровати. Потом начал одеваться. Медленно. Руки ещё слушались плохо. В палату вошёл врач. Лицо у него было довольно хмурое.
— Что ж, можешь идти. Но без нагрузок. Никаких драк. Никаких прыжков. Ещё раз повторяю. Никаких.
— Понял.
Он не понял. И врач это понимал. Но не стал повторять.
Адам вышел из палаты. Коридор. Лифт. Первый этаж. Двери. Воздух. Свет. Город.
Он замер. На секунду. Посмотрел на небо. Яркое. Синее. Живое.
И смог расслабиться. Впервые за долгое время.
Но тело помнило. Ребра ныли. Живот тянуло. Нога отзывалась при каждом шаге. Он не был готов. Но он шёл.
Около входа стоял Ник. Ждал его, прислонившись к стене. Руки в карманах. Он заметил Адама.
— Ну чё как?
— Нормально. Жить буду. А ты чего тут стоишь как статуя? Случилось чего?
— Да случилось. — Ник выпрямился. — Помнишь, я говорил, что остатки «Серых волков» присоединились к другим бандам? Так вот. Кажется, я узнал, к каким. Седьмое место в Большой Десятке. «Гончие».
Он достал телефон. Показал фото. На нём — группа людей. Все в серых спортивных костюмах. С нашивками на рукавах. Нашивка — собака. Злая. Голодная. С оскаленной пастью.
Адам смотрел на фото. На нашивку-собаку. На лица. Он запоминал. Каждое.
«Гончие. Они калечат. Не убивают. Оставляют живыми. Чтобы боялись.»
Он сжал кулаки. Не от злости. От холода. Внутри.
— Они те, кто не убивает, — сказал Ник. — Они калечат. Ломают руки. Ноги. Пальцы. Бывает, что жертвы остаются калеками на всю жизнь. Оставляют живыми. Чтобы другие боялись. Чтобы рассказывали.
— Кто их главарь?
— Его называют Костолом. Бывший борец. Кажется. Говорят, довольно молчалив. Но очень суров. Говорит мало. Но достаточно, чтобы его слушали.
— Ясно. А вторые?
— Вторые — пятое место. «Кукловоды».
Ник перелистнул. Второе фото. Люди в чёрных костюмах. Без нашивок. Без символов. Просто люди. Но что-то в них было не так. Как будто они смотрели сквозь тебя.
— Довольно странные чуваки. Они не то чтобы дерутся. Они те, кто дёргает за ниточки. Другие делают работу за них. Они находят слабость человека. И используют её. Долг. Семью. Тайну. И человек делает то, что нужно. Думает, что он свободен. Но он — марионетка.
— А главарь?
— О нём почти ничего не известно. Называют его Кукольник. Никто не видел его лица.
Адам молчал. Смотрел на фото. Люди в чёрных костюмах. Без нашивок. Без символов.
«Кукольник. Он не бьёт. Он дёргает за ниточки.»
Это пугало больше, чем кулаки Костолома.
— Понятно… Ну что ж. Как-нибудь разберусь.
— Эй, Адам.
— Что?
— Я знаю, что ты хочешь их уничтожить. Но я скажу: ты не в лучшем состоянии, чтобы идти и бить им рожи.
— Не волнуйся. Я справлюсь. Я буду осторожен.
— Тогда я пойду с тобой.
— Нет. Я пойду один.
— Да ты совсем сдурел. Идти не в лучшем состоянии, да ещё и одному.
— Думаю, я справлюсь один. А ещё… у меня к тебе будет особая просьба.
— И какая же?
Адам наклонился. Сказал тихо. Так, что слышал только Ник.
Ник слушал. Молчал. Потом — усмехнулся.
— Да уж, Адам. До сих пор удивляюсь, как ты можешь быть таким безрассудным. Ну ладно. Сделаю всё, что смогу.
Ник помолчал. Посмотрел на него. Как будто хотел что-то сказать. Но не сказал.
— Ничего. Просто… будь осторожен.
— Буду.
Ник кивнул. Но что-то в его взгляде говорило: он знает больше, чем говорит. И он вернётся к этому. Позже.
Ник ушёл. Адам постоял немного. А после тоже ушёл.
Он пришёл к заброшенному спортзалу. Здание старое. Окна выбиты. Стены в трещинах. Внутри — темно. Только где-то в глубине горел свет. Тусклый. Жёлтый.
Он зашёл. Пахло потом. Металлом. Маслом. Старыми матами.
И тишиной. Слишком тихой. Как перед ударом.
Он прошёл в сам зал. И замер.
Перед ним стоял лысый мужик. Огромный. Как шкаф. Плечи — шире дверного проёма. Руки — как канаты. Шея — как у быка. Уши — сломаны. Не один раз. Много.
Он поднимал штангу. Медленно. Спокойно. Как будто она ничего не весила. Мускулы играли под кожей. Как канаты. Как сталь.
Он опустил штангу. Грохот. Металл о бетон. Эхо прокатилось по залу.
Костолом не сказал ничего. Просто смотрел. Молча. Как будто изучал.
Он не торопился. Не злился. Просто ждал.
Это было хуже, чем крики. Хуже, чем угрозы. Молчание.
— Ты ещё кто такой? — спросил он наконец. Голос низкий. Ровный. Как гудок поезда.
— Тот, кто ищет таких, как вы.
Вдруг со всех сторон начали набегать люди. Серые спортивные костюмы. Нашивки-собаки. Бой начался.
Адам двигался. Быстро. Точно. Он читал их. Уклонялся. Бил по слабым местам. Он использовал разные приёмы, которым уже успел научиться сам. На улице. В боях. Хулиганы падали один за другим. Им не помогали ни биты, ни ножи, ни численность.
Как только Адам разобрался с толпой, Костолом вышел вперёд.
Он попытался схватить Адама. Но Адам ушёл в сторону. И ударил. Быстро. Точно. В печень. Костолом даже не дрогнул. В челюсть. Голова мотнулась. Но он стоял.
«Он держит. Как мешок с песком.»
Адам ударил снова. Сильнее. В печень. В почки. В челюсть. Он не давал Костолому опомниться. Не давал схватить себя снова. Каждый удар — точно. Каждый удар — в слабое место.
Но он не использовал ничего особенного. Только то, что знал сам. Уличные драки. Инстинкты. Ярость. И немного везения.
Костолом пошатнулся. Но не упал.
Вдруг он схватил Адама. Крепко. Как клещами. Как тисками. Адам почувствовал, как земля уходит из-под ног. Как ребра трещат. Как воздух кончается.
«Всё. Конец.»
Но он рванулся. На инстинкте. На ярости. На голом желании выжить. Резко. Всем телом. Костолом не ожидал. Адам вывернулся. Чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы ударить. Пальцами. В горло. Костолом захрипел. На секунду ослабил хватку. Адам вырвался. И добавил коленом. В пах.
Костолом согнулся. Задыхаясь.
«Повезло. Если бы он держал крепче — я был бы трупом.»
Костолом попытался схватить его снова. Но как только он приблизился, Адам уклонился. И ударил в челюсть. Снова уклонился. В печень. Снова. В почки.
Костолом еле стоял. Адам ударил его лоу-киком. По колену. Костолом рухнул на одно колено. Адам добавил. В голову. Тяжело. Прямо.
Костолом упал. Тяжело. Как мешок. Бетон дрогнул.
Адам подошёл к нему.
— Я победил. А теперь говори. Кто за вами стоит. Вы же не просто обычные бандиты.
— Я не знаю, идиот. — Костолом сплюнул кровью. — Нам платят. Мы работаем. А кто там сверху — не наше дело.
— Ты врёшь.
— Зачем? Мне незачем врать. Ты нас уничтожил. И остальные банды просто от нас избавятся.
Адам смотрел на него. В глаза. Искал. Что-то. Хоть что-то.
Но там было только безразличие. Костолом не врал. Он не знал. Он был пешкой. Такой же, как те, кого он калечил.
«Он прав. Вряд ли он врёт. А даже если так — то кто знает.»
Он отпустил его. Развернулся. И пошёл к выходу.
Адам вышел из спортзала. Ночь. Город. Огни. Люди. Жизнь.
Кто-то шёл по улице. Парочка. Смеялись. Держались за руки. Не заметили его.
А он — один. Снова.
Руки в крови. Костяшки гудели. Не в первый раз. Они привыкли. Загрубели. Окреплu. Но боль никуда не ушла. Просто стала тише. Ребра ноют. Он устал. Очень.
Но он не остановится. Не сейчас. Не после того, что узнал.
«Он ничего не знает. Значит, знают те, кто выше. Скорее всего, из топ-5. Может, кто-то из них.»
Он сжал кулаки.
«Значит, нужно идти выше.»
Он выдохнул. И пошёл. Не зная куда. Но зная зачем.
«Кукловоды. Пятое место. Они — следующие.»
Он шёл. Ночь. Город. Огни. Он знал, куда идти. Просто пока не признавался себе.
И где-то на краю сознания — голос. Чужой. Искажённый.
«Ты идёшь в правильном направлении. Но ты ещё не готов.»
Он вздрогнул. Остановился. Обернулся.
Никого.
Он сжал кулаки. И пошёл дальше.