— Здравствуй, Адам.
Адам поднял голову. Перед ним — седой мужчина. В возрасте. Но глаза — острые. Живые. Как у хищника. Как у того, кто привык всё контролировать.
— Кто вы? Мы знакомы? Стоило бы и вам представиться.
— Согласен. Грубо с моей стороны. Меня зовут Доминик. И мы не знакомы лично. Но я много слышал о тебе.
— Ну а я о вас ничего не слышал. Так что вы хотели? Не просто же вы пришли автограф взять.
— Ха. Забавно. Ну, правда. Я пришёл не просто так. Я хотел бы сделать тебе предложение.
— Извините, вы не в моём вкусе, и я не из таких.
— Дослушай. Тебе здесь точно не рады. И я знаю, что тебя здесь многие хотят убить. И я мог бы вытащить тебя отсюда. И кроме того — помочь тебе.
— Во-первых, меня уже один раз так обманули. Во-вторых, зачем я вам вообще нужен?
— Мне интересно понять, чего ты стоишь. И что ты за человек.
Адам смотрел на него. Долго. Молча. Потом:
— Вы знаете, кто я. Но я не знаю, кто вы. Почему я должен вам верить?
— Не должен. Но ты уже чувствуешь, что я не враг. Иначе не сидел бы здесь. Иначе не слушал бы меня. Иначе не задавал бы вопросы.
— Это ничего не значит.
— Значит. Больше, чем ты думаешь. Ты не просто мальчик с улицы, Адам. Ты — сын своего отца. И это — и проклятие, и дар. Ты поймёшь. Позже. Когда придёт время.
Адам замер. Смотрел на него. Долго. Молча. Потом:
— Что вы знаете о моём отце?
— Достаточно. Но не всё. И не сейчас. Сейчас — только выбор. Ты со мной? Или остаёшься здесь? Умирать?
Адам молчал. Смотрел в стол. Думал.
— Вы уж извините, но играть в чьи-то игры желания у меня больше нет. Я устал от этого. Обратитесь к кому-нибудь другому.
Он встал из-за стола и направился к выходу.
— Я ещё загляну. Вдруг передумаешь.
Адам вышел. Доминик остался сидеть. Что-то крутил в руках. Молча. Как будто знал. С самого начала.
«И что это было? Странный какой-то мужик. Я не хочу больше быть во что-то втянутым. Но... он знает что-то об отце. Что-то, чего не знаю я».
Адам шёл по коридору. Прошёл в большой зал. К нему подошла небольшая группа заключённых. Тела покрыты татуировками.
— Слышь. Это ведь ты тот парень, который семь банд Большой Десятки уработал?
«По виду эти парни не внушают доверия. Будто они из якудзы какой-то».
— Чё молчишь? Я тебя спросил.
Он замахнулся и ударил. Адам уклонился. Легко. Как будто даже не заметил.
— Э? Ты чё, совсем озверел — уворачиваться?
Он снова ударил. Но Адам вывернул ему руку и ударил по ней так, что кость хрустнула. Заключённый закричал. Все, кто не обращал внимания, обернулись. Остальные бросились на Адама.
Адам уклонялся. Бил. Точно. В боль. В слабое место. Схватил кружку со стола, кинул в одного. Следом — прямой в лицо. Другой замахнулся — Адам перехватил кулак и ударил головой в нос. Кровь. Хруст. Боль. Чужая. Он не чувствовал.
Последние двое напали с разных сторон. Адам отошёл назад, уклонился от удара сзади и бросил нападавшего через себя на стол. Передний ударил ногой — Адам схватил её и ударил по другой ноге. Заключённый упал. Адам схватил его и начал наносить удар за ударом. Пока лицо не превратилось в месиво. А на его собственном лице не появилась зловещая улыбка.
«Я не хочу убивать. Но могу. Пока — держу. Потому что знаю: если начну — не остановлюсь».
В толпе кто-то ахнул. Кто-то засмеялся. Кто-то смотрел с уважением. Адам не видел. Не хотел.
Он вспомнил. Марка. Дерека. Школу. Как его били. Как он не мог ответить. Как он был слабым. Как он мечтал о том, чтобы дать сдачи. И вот — дал. Но это не принесло облегчения. Только пустоту.
Свистки. Надзиратели. Адама схватили. Заламывали руки. Тащили.
Дверь открылась. Адама бросили в маленькую камеру. Грязный матрас. Без окна. Ведро в углу. Темнота. Полная.
— Теперь это твой дом на ближайшие семь дней. Развлекайся.
Дверь захлопнулась. Адам стоял в полной темноте. Потом сел к стене. Придерживая лицо рукой.
— В кого же я превратился.
— В меня.
Адам вздрогнул. Оглянулся. Никого.
— Я — это ты, Адам. Тот, кого ты так усердно не хочешь принимать.
— Покажись, сука.
— И долго ты будешь сопротивляться? Ты потерял всё, что у тебя было. Тебе предали самые близкие люди.
— Как раз-таки из-за тебя, ублюдок!
— Нет. Это ты во всём виноват. Ты — слабый. Ты — никчёмный. Ты — тот, кто не смог. Не спас. Не защитил. Я — то, что ты прячешь. То, что ты боишься. То, что ты ненавидишь. Но я — это ты. И ты — это я. Рано или поздно ты это поймёшь.
— Я никогда не стану тобой.
— Станешь. Ты уже. Просто не признаёшь.
— Замолчи.
— Зачем? Правда больно?
— Я сказал — замолчи!
— Ты можешь кричать. Можешь бить стены. Можешь отрицать. Но я — здесь. Я — всегда здесь. И ты знаешь это. Ты чувствуешь это. Каждый раз, когда бьёшь. Каждый раз, когда убиваешь. Каждый раз, когда теряешь контроль.
Адам сжал кулаки. Хотел ответить. Но голос замолчал. Тишина. Только дыхание. Только темнота.
Он сидел. Долго. Часы. Или дни. Не считал. Не мог.
И тогда — вспышка. Одна. Короткая. Как удар током.
Несколько важных людей сидели за столом. В костюмах. Но один — в простой грязной белой майке. Всё тело в чёрных пятнах от масла.
— Я же вам уже сказал. Я больше таким не занимаюсь. Давно отошёл от дел.
— От прошлого так просто не уйти. Вы же понимаете, мистер Кроу.
— Повторяю в последний раз. Я не вступлю к вам. И точка. Уходите. Мне ещё машину чинить.
— Не пожалейте о своих словах.
Люди в костюмах ушли.
— Фух. Заладили.
Дэвид Кроу вытер голову. Позади него — шорох. Движение.
— И долго подслушивал? Выходи давай.
Из-за угла вышел мальчик. Светло-каштановые волосы. Большие глаза.
— Адам. Я же говорил. Нельзя подслушивать.
— Прости, пап. Просто эти дяди в костюмах выглядели серьёзно. И я испугался за тебя.
— Не волнуйся. Папа всё решил. Они больше не придут.
— Правда?
— Правда. А теперь пошли купим по мороженому. А после навестим маму в больнице.
— Ура!
Адам бежал за ним. Смеялся. Счастливый. Маленький. Он не знал, что это — последний раз. Не знал, что через неделю отца не станет. Не знал, что всё изменится. Навсегда.
Обрыв. Темнота. Тишина.
Адам открыл глаза. Дышал тяжело. Сердце колотилось. Что это было? Почему сейчас? Почему он не помнит этого?
— Ты вспоминаешь, — сказал голос. Порог. Внутри. — Это только начало. Ты должен вспомнить всё. Чтобы понять. Кто ты. И зачем всё это.
— Заткнись.
— Не могу. Я — часть тебя. Та, которую ты прячешь.
— Я сказал — заткнись!
Голос замолчал. Но не ушёл. Адам знал: он не ушёл. Он ждёт. Внутри. Всегда.
Он начал ходить по карцеру. Из угла в угол. Потом — бить по стене кулаками. Хвататься за волосы.
— РАААА!!!
Он успокоился. Лёг на матрас. Сжался. От холода. И от боли. Но не физической. Душевной. Так он пролежал всю ночь.
Последующие дни он ходил по карцеру. Надзиратели приносили еду. Он ел с трудом. Не хотел. Но нужно было. Чтобы держаться.
Он почти сдался. Почти. В какой-то момент — почти принял голос. Почти согласился. Потому что устал. Потому что больно. Потому что проще. Но что-то внутри — держало. Мать. Алиса. Джош. Лина. И он держался.
Но однажды — он почти сдался. По-настоящему. Не на секунду. Не на минуту. А так, что внутри — что-то треснуло. Он сидел на полу. Смотрел в стену. И думал: «Может, правда? Может, проще? Может, принять? Всё равно — конец. Всё равно — боль. Всё равно — ничего».
Голос молчал. Как будто ждал. Как будто знал: этот момент — его.
Адам закрыл глаза. Выдохнул. Медленно. И почти согласился. Почти. Но тогда — вспышка. Не про отца. Не про боль. А про мать. Тёплую. Живую. «Я тебя люблю. Больше всего на свете».
И он открыл глаза. И понял: нет. Не сейчас. Не так. Не здесь.
И тогда — вторая вспышка. Тихая. Тёплая. Как свет.
Мать. Молодая. Уставшая. Она готовит завтрак. Алиса маленькая. Смеётся. Адам смотрит на них. Молча. Потом:
— Мам.
— Что, сынок?
— Я тебя люблю.
Она замирает. Смотрит на него. Долго. Потом — улыбается. Слабо. Но искренне.
— Я тебя тоже. Больше всего на свете.
Обрыв. Темнота. Карцер.
Адам открыл глаза. Дышал тяжело. Слёзы. Он не плачет. Не может. Но они есть. На глазах. И он не вытирает. Он сидел. Долго. Смотрел в темноту. И впервые за семь дней — не чувствовал себя одиноким. Потому что она была там. Внутри. Мать. Живая. Тёплая. С ним. Всегда.
Семь дней прошли. Дверь открылась.
— Выходи.
Адам вышел.
— Ну и видок у тебя.
Адам вернулся в свою камеру.
— Адам! — Джош подбежал к нему. — Как ты? Я слышал, тебя в карцер за драку закрыли.
— Всё верно.
— Ну и вид у тебя. С тобой всё нормально?
— Всё в порядке.
Сокамерники поглядывали на Адама. Но ничего не говорили. Стоило ему посмотреть в их сторону — быстро отвернулись.
— Ладно, пойду пройдусь, — вздохнул Адам.
— Хорошо.
Джош смотрел на него. Долго. Молча. Потом — тихо:
— Ты изменился. Сильно.
Адам не ответил. Просто кивнул. И пошёл дальше.
Но не успел дойти до двери. Один из сокамерников — тот, кого он избил в первый день — поднялся. Подошёл. Остановился. Смотрел. Молча. Потом:
— Слышал, ты в карцере был. За нас. Ну, за то, что избил нас. И тех, с татуировками. Те, кто на тебя напал в зале — они из их группы. Мы с ними не связаны. Но ты не разбирался. Просто избил. Всех.
Адам смотрел на него. Молча.
— Я не горжусь этим.
— А зря. Они бы тебя не пожалели. Ты сделал то, что должен был. Мы это ценим. Даже если ты нас избил. Ты — свой.
— Почему?
— Потому что ты не сдался. Потому что ты дрался. Потому что ты не прогнулся. Здесь таких мало. Здесь все либо ломаются, либо гниют. Ты — другой. Пока.
— Кто вы?
— Мы — те, кто выжил. Долго. Кто-то за грабёж. Кто-то за убийство. Кто-то просто за то, что не повезло. Но мы — не они. Мы не трогаем своих. И ты — свой.
Он протянул руку. Адам смотрел на неё. Долго. Потом — пожал.
— Адам.
— Знаю. Слышал. Все слышали.
Сокамерники переглянулись. Кто-то кивнул. Кто-то улыбнулся. Адам — свой. Даже здесь. Даже в аду.
Адам сел на нары. Рядом — тот самый сокамерник. Молчаливый. Долго. Потом:
— Как тебя зовут?
— Марк.
— Марк?
— Да. Как того, кого ты, наверное, ненавидишь. Но я — не он. Я — другой.
Адам смотрел на него. Долго. Молча. Потом — кивнул.
— Ладно. Марк.
Они сидели. Молчали. Но это молчание — не пустое. Оно — как что-то. Как начало. Как что-то, что будет. Потом.
Адам шёл по длинному коридору. Только попытался подойти к решётчатой двери — как его остановил надзиратель. Тот самый, который вёл допрос.
— Кроу. Задержись.
Адам остановился. Смотрел на него.
— Я видел много таких, как ты. Молодых. Злых. Сломанных. Думают, что могут против всех. Потом ломаются. Или умирают. Ты — другой. Пока.
— И что?
— Ничего. Просто запомни: здесь не выживают одиночки. Здесь выживают те, кто умеет договариваться. Или те, у кого есть кто-то снаружи. У тебя есть?
Адам молчал. Думал о матери. Об Алисе. О Джоше.
— Есть.
— Тогда держись за них. Пока можешь.
— А вы? У вас есть?
Надзиратель посмотрел на него. Долго. Молча. Потом — усмехнулся. Горько.
— Были. Давно. Теперь — никого. Поэтому я здесь. И поэтому я знаю, о чём говорю. Одиночество — это не свобода. Это приговор. Рано или поздно — ты сломаешься. Или сойдёшь с ума. Или умрёшь. Ты — не исключение.
— Я не собираюсь ломаться.
— Все так говорят. Пока не сломаются.
— А вы? Вы сломались?
Надзиратель остановился. Обернулся. Посмотрел на него. Долго. Молча. Потом — улыбнулся. Горько. Искренне.
— Да. Давно. Но я — жив. Пока.
Он ушёл. Адам стоял. Смотрел ему вслед. Молчал. Но слова — внутри. Они жгут. И держат.
Решётка с другой стороны закрылась. Двое охранников. Адам обернулся. Пятеро. С ножами.
— Кто вы? Ещё поклонники?
— Вам привет от мистера Кросса.
Люди побежали в его сторону.
— Да как же вы все заебали.
Адам побежал навстречу. Первый ударил ножом — Адам уклонился. Лезвие прошло рядом. Выбил нож. Человек ударил рукой — Адам заблокировал. С другой стороны — ещё один с ножом. Адам уклонился, но в его сторону полетел кулак. Заблокировал. Слева — то же самое. Та же схема.
«Они необычные шестёрки. Работают по схеме».
Мужик снова ударил ножом. Адам перехватил руку и направил в сторону парня без оружия. Нож вошёл ему в бок. Адам ударил прямым в парня с ножом. Тот отлетел. Другой попытался ударить — нож задел Адама в нескольких местах. Кровь. Боль. Тёплая. Липкая. Адам ударил вперёд. Мужик отлетел. Ещё одного — так же.
И тут резко кинулся последний. Адам заметил в последний момент. Пришлось блокировать. Своей рукой. Нож прошёл сквозь ладонь. Насквозь. Боль. Резкая. Горячая. Белая.
Адам сжал руку. Ударил головой в нос. Мужик отлетел. Адам кинулся с двух ног — прямо ему в голову. Вытащил нож из руки.
— Ааа, блять!
Он стоял над ними. Долго. Смотрел. Они не двигались. Он не знал, живы ли. И ему было всё равно.
Порог был близко. Очень. Он чувствовал его. Холод. Пустоту. Он знал: если войдёт — убьёт всех. Не покалечит. Убьёт. И тогда — конец. Не для них. Для него.
Он почти вошёл. Почти. Но вспомнил. Джоша. Его лицо. Мать. Алису. Лину. И остановился. Держался. Из последних сил.
Решётка резко открылась. Вошёл главный надзиратель. Подбежал к Адаму.
— Что ж от тебя так много проблем, парень.
— Это... Это они на меня напали. И пытались убить.
Надзиратель осмотрел лежащих. Потом — Адама.
— Думаю, поверю. Удивительно, что ты смог в одиночку всех положить. Ладно. Тут с тобой кое-кто хочет встретиться. Но сначала тебе нужно в медпункт.
Он осмотрел раны Адама. Левую ладонь.
— За мной.
Медпункт. Белый потолок. Свет. Запах лекарств. Кровь. Бинты.
Адама перевязали. Игла. Нить. Боль. Он не показывал. Привык.
— Пару дней — и будешь как новенький. На руке, скорее всего, останется шрам. Можешь идти, — сказала девушка.
— Хорошо. До свидания.
Адам вышел. Он посмотрел на свою ладонь. Бинты. Кровь. Шрам. Навсегда. Он сжал кулак. Больно. Но он не чувствовал. Привык.
— Всё залатали? Ну тогда пойдём.
Они шли по коридору.
— К тебе, кстати, похоже, мать приходила, пока ты был в карцере. Но по правилам тебя не могли выпустить.
Адам молчал. Долго. Потом — кивнул.
— Ясно...
Он не сказал больше ничего. Но что-то внутри — сжалось. Больно. Он хотел её увидеть. Обнять. Сказать, что всё будет хорошо. Но не мог. Не сейчас. Может, никогда.
Они зашли в комнату. Там уже сидел Доминик.
— Рад снова тебя встретить, Адам.
— А я не очень.
Адам сел напротив.
— Ладно, я вас оставлю, — сказал главный надзиратель. Ушёл.
— Слышал, ты уже успел в карцере побывать.
— Много чего слышите. Может, это вы спланировали?
— Мне это незачем.
— Ага, как же.
Доминик смотрел на него. Долго. Молча. Потом:
— Слушай. И долго ты так сможешь продержаться? Здесь тебя постоянно пытаются убить. А я тебе предлагаю возможность выйти отсюда. И даже возможность отомстить. Или начать другую жизнь. Всяко лучше, чем просто умереть здесь.
Адам сидел. Смотрел в стол. Думал. Потом — поднял голову.
— Прежде чем я соглашусь... Что вы знаете о моём отце?
Доминик смотрел на него. Долго. Молча. Потом — улыбнулся. Еле заметно.
— Достаточно. Но не всё. И не сейчас. Сейчас — только выбор. Ты со мной? Или остаёшься здесь? Умирать?
— А если я откажусь?
— Тогда ты останешься здесь. И умрёшь. Рано или поздно. Тебя убьют. Или ты сам сломаешься. И тогда всё, за что ты держался, — исчезнет. Навсегда. Мать. Сестра. Друзья. Всё.
— Вы угрожаете?
— Нет. Я говорю правду. Ты — умный. Ты сам это понимаешь.
Адам молчал. Смотрел в стол. Потом — кивнул.
— Я с вами.
Не потому что хотел. Не потому что верил. А потому что должен. Ради отца. Ради правды. Ради того, чтобы понять. Кто он. И зачем всё это.
Доминик кивнул. Без улыбки. Без торжества. Просто кивнул. Как будто знал. С самого начала.
— Хорошо. План состоится завтра. А пока — отдыхай. Тебе нужны силы. Много сил. Тебя ждёт долгий путь.
Он встал. Пошёл к двери. Остановился. Не обернулся.
— И ещё. Ты не один. Запомни это. Я не брошу тебя. Как бросили другие.
Он ушёл. Адам остался один. Смотрел в стену. Молчал. Но что-то внутри — сдвинулось. С места. Навсегда.
Адам смотрел ему вслед. Долго. Молча. Потом — тихо:
— Надеюсь.
Он не знал, сбудется ли. Не знал, выживет ли. Не знал, вернётся ли. Но впервые за долгое время — что-то внутри него — не было пустым. Что-то было. Что-то живое. И этого хватило. Пока.