Когда заседание наконец закончилось, никто не поднялся сразу. Некоторое время в кабинете студсовета держалась странная тишина — не та, что возникает, когда людям больше нечего сказать, а та, в которой каждый молча пытается понять, что именно только что произошло и кем он в этой истории оказался.
На столе перед Такамори-семпай всё ещё лежали распечатанные материалы: протокол, фотографии, выписки из школьного приложения, выдержки из правил публикации клубных материалов. Аккуратно разложенные листы выглядели слишком сухо для того количества эмоций, которое успели вызвать за столь короткое время. Наверное, именно в этом и заключалась сила правил. Они не кричали, не оправдывались и не злились. Они лежали на столе, весели на стендах и были опубликованы в интернете, но при необходимости, отнимали у людей баллы.
Первой со своего места поднялась Хасэгава-семпай. Её улыбка никуда не исчезла. Как бы странно это ни казалось, даже теперь — после решения, после формальных замечаний, после потери баллов клубом журналистики и ужесточения правил, которые в первую очередь ударили по ней самой, — она выглядела так, будто всего лишь вышла из не самой удачной партии. Не победила, но и поражение признавать не собиралась.
— Что ж, — произнесла она почти легко. — Значит, нам предстоит научиться писать опровержения красиво.
В её словах отчётливо слышался сарказм. И, возможно, издёвка над самой собой. Хотя больше казалось, что смеялась она вовсе не над собой, а над этим заседанием: над взрослыми правилами, которые школьники так старательно изображали взрослыми; над нами; над тем, как серьёзно все делали вид, будто справедливость можно напечатать на бумаге и заверить подписью президента студсовета.
Такамори-семпай даже не моргнула.
— Лучше сначала научитесь писать проверенные статьи.
— А вы всё такая же скучная, президент.
— Благодарю. Это одна из причин, почему мне доверяют эту должность.
Хасэгава тихо рассмеялась. Затем она взяла сумку и направилась к двери.
Следом поднялась Минамото-семпай. На её лице не было ни злости, ни сожаления. Только неприятная сдержанность человека, которому пришлось проглотить поражение при свидетелях.
Когда они проходили мимо меня, Минамото-семпай на секунду задержала взгляд. Этой секунды хватило, чтобы я успел перебрать несколько вариантов: упрёк, угрозу, попытку сохранить достоинство, короткое и почти обязательное «это ещё не конец». В конце концов, у неё были все основания злиться на меня. И, возможно, даже больше, чем у Хасэгава-семпай.
Но Минамото-семпай ничего не сказала. Она просто прошла мимо.
Иногда молчание звучит честнее любой угрозы. И именно поэтому оно неприятнее.
Дверь за ними закрылась.
После этого из кабинета начали выходить остальные. Преподаватель коротко кивнул Такамори-семпай, глава дисциплинарного комитета собрал свои бумаги, а Татибана Сюго неторопливо закрыл планшет, будто всё происходившее было для него не заседанием, а обычной проверкой расписания.
Мию, Чика и Хаяси всё это время сидели так тихо, словно боялись случайно привлечь к себе внимание. Пока шло заседание, они держались лучше, чем я ожидал. Особенно Мию. Она не сорвалась, не стала оправдываться и не пыталась перебить старших. Только сжимала руки на коленях и иногда смотрела на фотографии так, будто хотела не спорить с ними, а просто убрать с них чужую трактовку.
Но теперь, когда всё закончилось, напряжение постепенно начало выходить наружу.
— Мы… — первой заговорила Хаяси.
Голос у неё, как обычно, был тихий.
— Мы правда всё вернули?
Чика несколько раз моргнула, словно только сейчас поняла смысл решения.
— То есть баллы… ну… наши баллы правда пересчитают?
— Не полностью, — ответила Такамори-семпай, не повышая голоса. — Санкции, связанные с нарушением общественного порядка, остаются. Однако штрафы, наложенные на основании публикации клуба журналистики, будут отменены или пересмотрены. Официальное уведомление появится в школьном приложении в течение двух дней.
— Двух дней… — повторила Мию.
Она произнесла это так, будто два дня были для неё одновременно слишком долгим сроком и слишком быстрым результатом.
Потом её взгляд наконец остановился на мне.
И в этот момент я примерно понял, что сейчас произойдёт.
Когда ситуация слишком запутанная, людям хочется разложить её на понятные роли. Кто-то виноват. Кто-то пострадал. Кто-то помог. Так проще принять то, что иначе выглядело бы просто неприятной случайностью с кучей документов, чужих решений и запоздалых извинений.
Мию смотрела на меня именно так.
Это не было похоже ни на влюблённость, ни на восхищение. Скорее на резкую, почти болезненную благодарность, от которой мне сразу захотелось сделать шаг в сторону.
Чика тоже смотрела на меня. Даже она на этот раз молчала, хотя обычно именно в такие моменты спасала всех какой-нибудь глупостью.
Хаяси опустила голову.
— Изанами-кун…
Я поднялся со стула, не дав ей закончить.
— Не надо.
Три пары глаз одновременно уставились на меня.
— Что?.. — тихо спросила Мию.
Я взял со стола свою папку и большим пальцем выровнял край листов. Движение получилось ненужно аккуратным, но зато дало мне секунду, чтобы не сказать что-нибудь лишнее.
— Не делайте из меня победителя или героя. Сегодня мы просто добились правды кое-как. Это не значит, что всё стало правильным.
Мию нахмурилась.
— Ты сейчас серьёзно?
— Вполне.
— Рей, ты…
Она замялась. Кажется, в её голове одновременно столкнулись желание поблагодарить, желание разозлиться и желание ударить меня по плечу за то, что я опять испортил момент.
Чика, наконец, тихо выдохнула.
— У тебя талант говорить нормальные вещи так, будто ты специально хочешь, чтобы тебя неправильно поняли.
— Это не талант. Просто вы слишком стараетесь понять меня правильно.
— Вот именно об этом я и говорю…
Хаяси слабо улыбнулась, но всё ещё не подняла взгляд. Мию же продолжала смотреть на меня прямо, и в этом взгляде благодарность постепенно уступала место раздражению. Честно говоря, так было намного лучше. С раздражением я хотя бы понимал, что делать.
Такамори-семпай, наблюдавшая за нами со стороны, закрыла папку с материалами.
— Изанами-кун выразился грубо, но по существу верно. Решение студсовета не отменяет сам факт конфликта. Оно лишь исправляет часть последствий.
— То есть радоваться рано? — спросила Чика.
— Радоваться можно, — ответила Такамори-семпай. — А вот делать вид, что ничего не произошло, — нет.
Мию первой отвела взгляд.
— Всё равно… спасибо.
Я хотел снова сказать «не надо», но вовремя остановился. Иногда спорить с благодарностью так же утомительно, как её принимать.
Поэтому я просто взял папку под мышку и пожал плечами.
— Дождитесь уведомления в приложении. Потом будете благодарить кого-нибудь официально.
Мию медленно подняла на меня глаза. Судя по выражению её лица, внутри у неё боролись два желания: продолжить благодарить меня или всё-таки разозлиться.
В итоге победило второе.
— Ты невыносимый.
— Зато очень правильный, — добавила Чика.
Я не стал уточнять, было ли это комплиментом.
Мию, похоже, тоже.
— Ты вообще умеешь нормально принимать благодарность?
— Эм… не думаю.
— Это не то, чем стоит гордиться!
— Я и не горжусь.
Чика тихо фыркнула.
— Ух ты. Он даже после победы звучит так, будто на самом деле проиграл.
— Ханабуса-сан, — строго сказала Хаяси.
Но в её голосе впервые за весь вечер появилась слабая улыбка.
Вот теперь атмосфера стала чуть легче.
Я посмотрел на Мию.
— Вам вернули не мои баллы. И не мою репутацию. Вам вернули то, что изначально принадлежало вам. Я тут ни при чём.
Она открыла рот, но ничего не сказала.
— Это разные вещи, — добавил я. — Не путай.
Несколько секунд Мию молчала. Потом отвела взгляд в сторону, будто ей стало неловко не от моих слов, а от того, что она слишком быстро попыталась сделать из них что-то другое.
— Знаешь… иногда ты говоришь так, что хочется спорить, даже если ты прав.
— Это довольно честная реакция.
— Не делай вид, что тебя это устраивает.
Я не ответил. Потому что, если честно, не был уверен, что она ошибается.
Мы вышли в коридор уже без лишних слов. За окнами начинало темнеть. Вечерний свет ложился на пол длинными полосами, и от этого школьный коридор казался чуть тише обычного. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Потом послышались голоса учеников, возвращавшихся с клубных занятий.
Школа продолжала жить своим обычным расписанием.
Наверное, именно это и было самым неприятным. Для системы любой скандал в итоге становился записью в приложении, строкой в рейтинге, темой для разговоров на пару дней или, в худшем случае, отдельной пометкой в чьей-нибудь характеристике. А для тех, кто оказался внутри, эти несколько дней почему-то не сводились ни к строке, ни к уведомлению.
Мию шла рядом со мной, чуть позади. Чика и Хаяси держались на несколько шагов дальше, словно без слов решили дать нам немного пространства.
— Рей.
— М?
— Спасибо.
Я остановился. Мию тоже.
Она не смотрела на меня прямо. Её пальцы сжимали ремень сумки, а волосы, подсвеченные вечерним солнцем, казались светлее обычного. Без привычной уверенности, без той лёгкости, с которой она обычно говорила даже в неудобных ситуациях, Мию выглядела совсем иначе.
Передо мной стояла не девушка из чужих обсуждений, не героиня школьного скандала и не имя в приложении рядом со списанными баллами.
Просто Мию.
Девушка, которую несколько дней подряд оценивали, обсуждали и исправляли чужими руками.
— Я же сказал, — произнёс я чуть тише. — Не надо.
— А я всё равно сказала.
— Упрямая.
— Да. И что?
— Ничего.
Я сунул руку в карман пиджака и нащупал там леденец. Но доставать его не стал. Почему-то само прикосновение к знакомой обёртке успокаивало лучше, чем её шелест.
Мию заметила это движение.
Конечно, заметила.
— Опять?
— Что?
— Твой леденец. Ты всегда хватаешься за него, когда не хочешь нормально разговаривать.
Я посмотрел на неё с искренним удивлением. Я знал, что эта приторная сладость меня успокаивает, но никогда не думал об этом именно так.
Неужели это и правда стало настолько заметно?
Мию наконец подняла глаза. В них всё ещё было слишком много эмоций, но теперь она хотя бы не пыталась сделать из меня кого-то удобного для себя.
— Я не хочу, чтобы ты становился менее заметным, — сказала она. — Просто… иногда не прячься.
На это у меня не нашлось подходящей колкости.
Что, надо признать, случалось нечасто.
— Я не люблю, когда меня благодарят за то, что я и так собирался сделать, — сказал я наконец.
Мию чуть прищурилась.
— Значит, ты собирался так поступить?
— Разумеется.
— Даже если бы это была не я?
Я мог соврать. Мог сказать: «Конечно». Мог сделать вид, что речь шла исключительно о справедливости, правилах и объективной оценке ситуации.
Но после сегодняшнего вечера такая ложь выглядела бы слишком ленивой.
— Если бы это была не ты, — сказал я, — я бы всё равно вмешался.
Мию едва заметно улыбнулась.
— Ага.
— Но, возможно, раздражался бы чуть меньше.
Её улыбка стала шире.
— Вот теперь похоже на правду.
Чика, которая, разумеется, слушала нас всё это время, громко кашлянула за спиной.
— Прошу прощения, голубки. Если ваш обмен странными фразами завершён, мы можем уже уйти из этого коридора? А то у меня ощущение, что стены сейчас тоже попросят у нас комментарий.
— Ханабуса-сан! — вспыхнула Хаяси.
— Что? Я же по делу.
Мию резко обернулась.
— Чика.
— Всё-всё, молчу. Просто после такого заседания мне срочно нужен сладкий напиток. Или картошка. Две порции. Можно три, если школьная справедливость сегодня оплачивает.
На секунду все замолчали.
Потом Хаяси первой не выдержала и тихо рассмеялась. Очень коротко, почти виновато, но всё же рассмеялась.
Мию прикрыла лицо ладонью.
— Ты ужасна.
— Зато очень полезна для поднятия атмосферы.
Мы уже почти дошли до поворота, когда за спиной прозвучал спокойный голос:
— Изанами-кун.
Я остановился.
Мию тоже обернулась, но я слегка поднял руку, показывая, что ей не нужно задерживаться.
— Идите. Я догоню.
— Уверен? — спросила она.
— Это студсовет. Вероятность физической расправы не очень высока.
— После таких слов мне почему-то не стало спокойнее.
Она недовольно посмотрела на меня, но всё-таки пошла вслед за Чикой и Хаяси. Правда, обернулась ещё дважды, прежде чем они скрылись за поворотом.
Только после этого я повернулся к Татибане Сюго.
Он стоял у двери кабинета студсовета с той же ровной осанкой, что и во время заседания. Никакого раздражения, усталости или любопытства на лице. Даже не безразличие — скорее аккуратно выставленная пустота, за которой человек прячет не отсутствие мыслей, а их излишек.
— Что-то ещё? — спросил я.
— Несколько формальностей.
— Если это о решении, Такамори-семпай уже всё объяснила.
— Президент объяснила официальную часть.
— А вы отвечаете за неофициальную?
— Я отвечаю за ту часть, которую удобнее произносить без лишних ушей.
Я чуть наклонил голову.
— Довольно подозрительная фраза для заместителя студсовета.
— Привыкай. В студсовете большинство важных вещей звучит скучно только на бумаге.
— Я ещё не вступил в студсовет.
— Но уже попросился под крыло президента.
Вот теперь стало понятно, к чему он ведёт.
Я усмехнулся.
— Быстро же у вас расходится информация.
— Это не слух. Или ты забыл, что говорил об этом прямым текстом ранее?
— Значит, вы внимательно слушали.
— Это требование к должности.
— А я думал, просто хобби.
Татибана никак не отреагировал. Ни уголком губ, ни взглядом, ни паузой. Словно моя реплика просто не набрала нужного веса, чтобы быть внесённой в его внутренний протокол.
Именно это раздражало сильнее всего.
Люди, которых легко задеть, просты. Люди, которые демонстративно делают вид, что их невозможно задеть, тоже довольно быстро читаются. А вот те, кто действительно не считает нужным отвечать на каждую проверку границ, неприятны уже по другой причине.
С ними нельзя понять, где заканчивается спокойствие и начинается расчёт.
Татибана Сюго, похоже, был из таких.
Позади него дверь кабинета оставалась приоткрытой. Внутри Такамори-семпай разговаривала с Такасу из дисциплинарного комитета. До нас долетали только отдельные слова: «сроки», «уведомление», «пересчёт», «внутренний архив».
Последнее задержалось в голове чуть дольше остальных.
— Такамори-семпай сказала, что опровержение появится в течение двух дней, — произнёс я. — Имя первогодки не раскрывается. Штрафы пересматриваются. Моё наказание за драку остаётся. Что из этого требует отдельного разговора?
— Ничего.
— Тогда?
Татибана посмотрел на меня так, будто именно этого вопроса и ждал.
— Ты довольно хорошо держался на заседании, Изанами-кун.
— Спасибо за оценку.
— Это не похвала.
— Ещё лучше.
— Ты ударил по слабому месту статьи, но не стал бить по слабому звену цепочки. Не потребовал публично раскрыть имя первогодки. Не попытался переложить всю вину на Минамото. Не превратил заседание в личную месть.
— Звучит так, будто вы разочарованы.
— Скорее уточняю, правильно ли всё понял.
— Для чего?
Он сделал короткую паузу.
— Для будущего.
Это слово повисло между нами неприятно тяжело.
Я медленно вытащил из кармана леденец, но всё ещё не стал его разворачивать.
— Если вы хотите сказать, что студсовет теперь считает меня полезным, лучше не надо. Я устал от людей, которые смотрят на меня как на ресурс. Мне этого вполне хватает и на работе.
— Тогда скажу иначе.
Татибана чуть повернул планшет в руке, словно проверяя, выключен ли экран.
— Президенту нужны полезные люди. А мне — предсказуемые. Ты пока не относишься ни к тем, ни к другим.
— Как печально.
— Но именно поэтому с тобой интересно работать.
Я тихо хмыкнул.
— Вы довольно прямолинейны для человека, который говорит без свидетелей.
— Прямолинейность экономит время.
— А если я не хочу, чтобы со мной работали?
— Тогда тебе не стоило проситься в студсовет.
Я не ответил сразу и просто посмотрел в окно. За стеклом школьный двор постепенно темнел, и отражение коридора накладывалось на вечернее небо. На секунду мне показалось, будто мы стоим не в школе, а внутри какого-то аквариума, где каждый жест виден со стороны, даже если ты думаешь, что спрятался.
— Такамори-семпай уже предупредила, — сказал я. — Не путать победу с амнистией.
— Хороший совет.
— Ваш будет таким же скучным?
— Нет.
Татибана наконец сделал шаг ближе.
— Мой будет полезнее.
Он говорил всё тем же ровным голосом, но теперь в нём появилась едва заметная острота.
— Не считай сегодняшнее решение своей победой. Считай его первым случаем, когда кто-то в этой школе дал тебе в руки правильную версию нужного тебе элемента.
Я медленно перевёл на него взгляд.
— Что вы сказали?
— Ты слышал.
Коридор вдруг стал слишком тихим.
До этого момента мне казалось, что я понимаю основные очертания сегодняшнего дела. Но в словах Татибаны было что-то лишнее.
Намёк.
И хуже всего — намёк человека, который действительно знает больше, чем говорит.
— Если это очередная попытка сделать меня благодарным, — произнёс я, — лучше остановитесь.
— Не беспокойся. Благодарность мне не нужна.
— Тогда что нужно?
Татибана чуть улыбнулся.
Не тепло и не дружелюбно. Скорее так улыбается человек, который наконец нашёл в документе нужную строку.
— Хочешь узнать, кто именно дал тебе оригиналы фотографий?