Я несколько секунд смотрел на Татибану молча. И не потому, что удивился.
Скорее потому, что хотел понять, насколько далеко он собирается зайти сам.
— Не здесь, — добавил он, чуть отступая от двери кабинета. — У стен тоже есть уши.
— А вы, как я посмотрю, слишком любите недосказанность.
— Это безопаснее, чем откровенность не в том месте и не в то время.
Его настороженность была мне понятна. Даже если бы он сам этого не сказал, я предложил бы то же самое. Как-никак, о таких вещах не говорят в коридоре рядом с кабинетом студсовета.
Я коротко выдохнул и пошёл за ним.
Мы свернули не к лестнице, а в боковой проход, куда обычные ученики почти не заходили. В конце узкого коридора Татибана остановился у неприметной двери без таблички, достал из кармана пластиковую карту и приложил её к замку.
Щёлк.
— У вас тут и правда всё слишком по-богатому, — заметил я.
— Это всего лишь архивная комната. Если бы я хотел произвести впечатление, привёл бы тебя в серверную.
Электронные замки давно не были чем-то необычным. Даже у меня дома входная дверь работала по тому же принципу. Но когда такой замок стоит в школе не только на кабинете директора, это довольно ясно говорит о бюджете академии.
— Звучит как угроза.
— Это ирония.
— Вам не хватает театральности.
— Это говорит человек со странно завышенными ожиданиями.
Я усмехнулся и вошёл внутрь.
Комната оказалась маленькой: металлические стеллажи, серые папки, старый принтер у стены, узкий стол с монитором и глухой запах бумаги, пластика и чего-то пыльно-канцелярского. Место совершенно не подходило для красивых признаний. Зато идеально подходило для того типа правды, после которой никто не хлопает глазами и не говорит: «Не может быть».
Татибана закрыл дверь.
— Ладно. Рассказывайте.
— Странно, — сказал он. — Обычно люди в такой момент сначала спрашивают: «Это были вы?»
— Я не люблю задавать вопросы, на которые уже успел ответить сам.
На долю секунды у него дрогнул взгляд. Не сильнее, чем поверхность воды от слабого ветра. Но мне этого хватило.
— Значит, всё-таки догадался, — произнёс он.
— Почти с самого начала.
— И почему же молчал?
Хороший вопрос. Впрочем, сколько людей действительно могли предоставить мне нужные фото почти по щелчку? Особенно учитывая, что о самом заседании публично никто не объявлял.
— Мне было просто интересно, появится ли мой «спаситель» сам.
Татибана чуть наклонил голову.
— И какой ответ ты для себя выбрал?
— Что это были вы.
Он не стал отрицать.
Не отвёл взгляд. Не улыбнулся победно. Просто принял сказанное как факт. Очень в духе заместителя студсовета.
— Верно, — сказал он. — Фото пришли от меня.
Тишина в маленькой комнате показалась гуще, чем в коридоре.
Я кивнул.
— Значит, я не ошибся.
— Что именно привело тебя к правильному ответу?
— Не что-то одно, пожалуй…
Я опёрся бедром о край стола и посмотрел на тёмный экран монитора.
— Во-первых, мне прислали не три нужных файла, а полный набор фотографий. Во-вторых, без поясняющей истерики. Без «смотри, какие они твари», без просьбы спасти чью-то репутацию, без попытки сразу ткнуть пальцем в виноватого. Обычные школьники так не работают.
Как правило, подростки действуют импульсивно. Неважно, престижная это академия или обычная школа. Даже умные люди не всегда умеют вовремя отделить эмоции от выгоды.
— Допустим.
— В-третьих, — продолжил я, — там не было имени отправителя. Но было достаточно информации, чтобы восстановить контекст. Это уже не похоже ни на панику первогодки, ни на слив из самого клуба журналистики. Тот, кто отправлял, сознательно защищал источник. И при этом точно понимал, какие именно файлы мне понадобятся.
Татибана слушал молча.
— И в-четвёртых, — я поднял на него глаза, — файлы были не из публичной статьи. Не пережатые, не убитые публикацией, не превращённые в обычные картинки. В них ещё сохранялась исходная структура. Значит, их достали до финальной выкладки. Или из места, куда у обычного ученика доступа нет.
Некоторое время он молчал, будто проверяя не мои слова, а порядок, в котором я к ним пришёл.
— Продолжай, — наконец сказал он.
— На этом этапе вариантов оставалось не так много. Кто-то со стороны студсовета. Кто-то, кто не хочет ломать саму структуру системы, но и не собирается молча смотреть, как официальный школьный контур используют для дешёвой подмены. Кто-то, кому было важнее дать мне правильную версию файла, чем красиво оформить доброту. На вас это похоже больше, чем на Такамори-семпай.
— Почему не на президента?
— Ахаха…
Я не удержался от короткого смеха.
— Она слишком прямая для такого.
Может, я и не знал Такамори так хорошо, как Татибана, но был почти уверен: человек, который дал мне это испытание, не стал бы потом сам же подбрасывать мне решение. По крайней мере, не таким способом.
Татибана едва заметно усмехнулся.
— Сомнительный комплимент.
— Но справедливый же.
Он подошёл к столу, включил монитор и несколькими движениями вывел на экран папку с архивными карточками. Я не успел прочитать всё, но увидел главное: даты, идентификаторы вложений, технические пометки и короткие служебные строки.
— Тогда слушай полную версию, — сказал он. — И постарайся не перебивать раньше времени.
— Не обещаю.
— А ты постарайся.
Он щёлкнул по одной из папок.
— Официальная страница клуба журналистики находится в школьном портале. Не во внешней соцсети, а во внутренней системе. Это значит, что материалы, загружаемые для публикации, некоторое время хранятся в архиве вложений. Не в открытом виде для всех, а в служебном контуре: черновики, исходные контейнеры, история замены файлов, время загрузки.
— Когда началась история с публикацией, — продолжил он, — я сначала не вмешивался. Формально клуб журналистики не нарушал процедуру уже самим фактом статьи. Но потом на стол президента легла апелляция, а ты, как ни странно, не выглядел человеком, который пришёл давить эмоциями. Поэтому я проверил, через какой путь статья вообще собиралась.
— И нашли семнадцать вложений.
— Нет. Семнадцать я формально подтвердил уже во время заседания. До этого я увидел пакет в архиве и понял, что клуб выложил только малую часть материала.
Он перевёл взгляд на меня.
— Причём не просто малую часть. А самую удобную для определённой версии.
Я слегка наклонил голову.
— То есть вы уже тогда знали, что статья собрана нечисто.
— Я знал, что статья собрана выборочно. Это не всегда одно и то же.
— Какая осторожная формулировка.
— Попробуй поработать в месте, где одна неправильная формулировка потом годами живёт в твоём рекомендательном письме.
Я почти улыбнулся.
— Хорошо. Тогда дальше.
— Дальше я поднял не только опубликованные изображения, но и тот пакет, который пришёл в систему до публикации. Там оказались файлы, в которых ещё сохранялся исходный слой правок. Если проще, — он чуть постучал пальцем по столу, — это были не «другие фотографии». Это был тот же поток вложений до того, как его превратили в удобную витрину.
— Поэтому ваши слова на заседании и сработали, — тихо сказал я. — Я показывал не альтернативную реальность, а то, что из неё вырезали.
— Именно.
Я наконец развернул леденец, но во рту он показался слишком сладким.
— И как этот пакет оказался у меня?
— Через временную ссылку школьного хранилища.
— Анонимно.
При этой мысли я невольно улыбнулся. В большинстве современных мессенджеров давно была функция самоудаляющихся сообщений. Было бы странно, если бы портал академии с его уровнем контроля оказался проще обычного приложения.
— Сроком до полуночи, — добавил Татибана.
Он впервые посмотрел на меня чуть внимательнее, затем выключил экран.
— Я специально не приложил имя первогодки и не дал тебе логов. Только сами файлы.
— Чтобы посмотреть, что я сделаю.
— Да.
Я чуть сжал палочку леденца зубами.
— И что? Результат удовлетворил?
— Частично.
— Щедрая оценка.
— Не рассчитывай, что я раздаю более тёплые комплименты.
Он оставался таким же ровным, но теперь я хотя бы видел логику, а не просто стену.
— Мне нужно было понять, — продолжил он, — станет ли для тебя правда инструментом мести или инструментом коррекции. Если бы ты пришёл на заседание с желанием публично сдать первогодку, раздавить клуб журналистики и превратить всё в личный спектакль, я бы сделал определённые выводы.
— Но я так не поступил.
— Да. Ты ударил по статье, по её сборке и по логике введённых санкций. Не по самому слабому человеку в цепочке.
На секунду в комнате стало совсем тихо.
Потом я спросил:
— Почему?
— Что именно?
— Почему вам вообще это было важно?
Он ответил не сразу. Сначала немного подумал.
— Потому что я не люблю, когда официальную школьную площадку используют как декоративную дубинку. Если через портал можно повесить на человека рейтинг и общественный ярлык, то к этой площадке должны применяться правила. Иначе вся система слишком быстро станет чьей-то игрушкой.
Это был честный ответ.
— Значит, дело было не во мне.
— Не льсти себе. В первую очередь — не в тебе.
— А во вторую?
Татибана чуть улыбнулся.
— Во вторую — в тебе.
Я тихо выдохнул носом.
Конечно.
Именно этим он и был неприятен: говорил спокойно, но почти всегда оставлял в фразе маленький острый крючок.
— Президенту нужен человек, который умеет держать систему под давлением, — сказал он. — Мне нужен человек, которому можно дать контекст и не объяснять каждое движение. Сегодня ты показал, что, возможно, способен на это.
— Возможно?
— Не торопись радоваться. Ты всё ещё крайне неудобный персонаж.
— А вы всё ещё говорите о людях так, будто выбираете себе новые игровые карточки.
— Профессиональная деформация.
— Звучит как болезнь.
— Не самая тяжёлая из доступных в этой школе.
Я посмотрел на него и неожиданно понял, что именно раздражало меня с самого начала.
Люди вроде Татибаны почти никогда не паникуют и редко ошибаются случайно. Они ошибаются только тогда, когда сами решают рискнуть — и проигрывают.
— Значит, теперь мы в расчёте? — спросил я.
— Нет.
Ответ прозвучал слишком быстро.
— Тогда что это?
— Подтверждение.
— Чего?
— Что ты правильно понял, кто именно дал тебе фото, — сказал Татибана. — И что я правильно понял, кому именно их стоило дать.
Я хотел ответить что-нибудь колкое, но вместо этого только усмехнулся.
— Ненавижу такие разговоры.
— Нет, — спокойно возразил он. — Ты ненавидишь разговоры, после которых приходится признавать, что кто-то оказался тебе полезен.
С этим спорить было неприятно.
Я оттолкнулся от стола и направился к двери.
— Ладно, — сказал я. — Тогда будем считать, что вы защитили свою дорогую систему, проверили меня и не ждёте благодарности.
— Верно.
— Отлично.
Я уже взялся за ручку, когда он добавил:
— Изанами-кун.
— Что ещё?
— В следующий раз, когда кто-то даст тебе правильную версию файла, не думай, что это обязательно будет помощь.
Я обернулся.
Он стоял у выключенного монитора — спокойный, собранный и почему-то ещё более правильный в этой узкой архивной комнате, чем за столом заседания.
— Иногда это просто приглашение посмотреть, как ты обращаешься с правдой, — закончил он.
На это у меня наконец нашлась подходящая реакция.
Я коротко кивнул.
— Тогда в следующий раз постарайтесь хотя бы подготовить ссылку без служебной утечки. А то проверка получается слишком ленивая.
Уголок его губ едва заметно дрогнул.
— Учту.
Я вышел в коридор.
Воздух снаружи показался легче, чем в архиве, но не свободнее. Телефон в кармане почти сразу коротко завибрировал. Я достал его и увидел сообщение.
[Куросэ]: Ты там живой вообще?
Я несколько секунд смотрел на экран.
Потом убрал телефон обратно, не отвечая сразу.
За спиной тихо щёлкнул замок архивной комнаты.
И только тогда до меня окончательно дошло самое неприятное в сегодняшнем вечере.
Заседание закончилось.
Скандал, возможно, тоже.
А вот школа, кажется, только начала по-настоящему смотреть на меня.