«Ай, глаза!»
Когда по окружённой роте ударила бомбёжка, всё перед глазами погасло. Через несколько секунд мне прямо в лицо ударил такой яркий свет, что я снова чуть не ослеп. Лампа была не совсем похожа на привычные мне, но я решил, что лежу где-нибудь в полевом госпитале на операции.
Первым делом, очнувшись, я попытался найти товарищей. Если уж я пережил тот налёт, почему бы не выжить и кому-нибудь ещё?
— А-уа-а-а…
Чёрт. Голос не слушается. Неужели наглотался химии?
Руки и ноги я хотя бы чувствовал — значит, все четыре конечности на месте. Вот только двигались они совсем не так, как я хотел. С нервами вроде всё нормально; похоже, что-то не так с костями или связками. Я даже голову сам удержать не мог.
Похоже, мне очень серьёзно досталось. Половину оставшейся жизни проведу в постели, подумал я и, уже смирившись, огляделся.
Тут надо мной появилась огромная ладонь.
Незнакомая женщина держала меня прямо на ладонях.
И только тогда до меня дошло.
А-а. Я переродился.
В прошлой жизни я был человеком нерелигиозным и во всякие перерождения не верил, но отрицать то, что творилось у меня перед глазами, тоже не собирался.
Первым чувством после осознания было вовсе не замешательство. Восторг.
Прошлая жизнь вышла паршивой, но получить вторую попытку всё равно казалось невероятным счастьем.
Правда, радовался я недолго.
В углу комнаты, гудя, висели в воздухе драгоценные камни, а на меня с любопытством глазели какие-то крылатые коротышки. Добавим женщину со звериными ушами, принявшую роды в наряде горничной будто из настоящего Средневековья, — сомнений не оставалось.
Я попал в средневековое фэнтези.
А значит, с киноискусством в этом варварском мире наверняка полный швах.
Средневековье!
Грёбаное Средневековье без развлечений!
Дикое Средневековье, где высшая форма развлечения — кинуть людей в Колизей и смотреть королевскую битву!
И я вложил всё отчаяние по этому поводу в первый крик новорождённого.
***
Пока моё настроение стремительно летело с небес в преисподнюю, остальные в комнате, наоборот, разразились радостными криками.
Позже я понял почему. Если новорождённый не плачет, а просто молча таращит глаза, любой решит, что с ребёнком что-то не так.
Даже когда акушерка дрожащими руками передала меня матери, я никак не отреагировал и только водил глазами по сторонам. Реакция взрослых была соответствующей: мать, забыв о боли после родов, разрыдалась, акушерка зажала рот рукой, а отец с дворецким принялись молиться небесным богам.
Измождённая родами мать всё равно не выпускала меня из рук и снова и снова звала по имени.
— Алан… Алан… малыш… пожалуйста…
Сразу после рождения я, конечно, не понимал ни слова. Просто хлопал глазами — ровно до той секунды, когда осознал, что угодил в Средневековье, и весьма удачно разревелся.
Я заплакал лишь через час после того, как оказался у матери на руках, и для всех это стало настоящим чудом. Родители тут же опустились на колени перед богиней жизни, а слуги заговорили о чуде материнской любви.
Так и родился Алан Прайс — чудо-ребёнок.
***
Сорок четыре года.
Сорок лет прошлой жизни плюс четыре нынешней — столько я прожил в общей сложности.
И за эти четыре года выяснил главное: этот мир вовсе не был диким Средневековьем. Точнее, внешне и по материалам он действительно застрял где-то там, но по уровню технологий почти не уступал современности.
Как говорится, всё в конце концов приходит к одному. Доведённая до предела наука неотличима от магии, а доведённая до предела магия, похоже, ничем не хуже науки.
По быту этот мир лишь немного отставал от современного. А кое в чём даже превосходил его.
Впервые я понял это на втором году новой жизни, когда добрался до окна.
В саду садовник подрезал ветви. Одной из них он остался недоволен, покрутил обрезок в руках, с помощью магии отрастил ветку обратно и снова принялся её подравнивать.
Пока всё выглядело как совершенно обычное средневековое фэнтези.
А потом началось интересное.
Садовник достал из кармана кристалл размером со смартфон, с кем-то связался, и вскоре к поместью подъехал грузовик, который забрал все обрезанные ветви.
После этого я окончательно убедился: эпоха здесь точно не средневековая.
Заодно, узнав, что у каждого встречного в груди образно лежит по файерболу, я внезапно стал гораздо воспитаннее.
И моя похороненная сразу после рождения мечта снова зашевелилась.
Наконец, на четвёртом году новой жизни мать решила впервые показать мне местные «развлечения» и привела в театр.
Человеку из современного общества театр мог показаться пресноватым, но всё-таки это был фэнтезийный мир. Я рассчитывал хотя бы на что-то необычное и уселся в зрительском зале, едва сдерживая волнение.
Вспышка — и сцена озарилась светом.
«О. В осветители здесь магов берут».
После садовника с магией удивляться было уже нечему. Разве что декорации и реквизит здесь тоже меняли сами маги.
«Фон, наверное, иллюзия? А реквизит, похоже, создают прямо на месте».
Благодаря таким спецэффектам представление выглядело куда зрелищнее театра из моей прошлой жизни.
До кино всё равно было далеко.
Зато спектакль помог кое-что понять.
Во-первых, сословные границы здесь оказались не такими жёсткими, как я ожидал. Нас, дворян, не отделяли от простолюдинов, а когда актёр на сцене открыто поносил знать, мать ничуть не напряглась.
Во-вторых, местные сюжеты были смертельно скучными. Исполнение и эмоциональная подача вполне достойные, а темы — сплошь романтика да религия. Не то чтобы плохо сделано. Просто мозгу отчаянно не хватало дофамина.
Но ничего.
Если нужного мне развлечения здесь нет, значит, я его сделаю.
Спрятав мечту стать актёром где-то поглубже в сердце, я принялся жевать принесённый из дома попкорн.
— Нравится?
Рядом уселся круглолицый мальчишка и, не спрашивая, запустил руку в мой попкорн.
Леон Парма.
Мой молочный брат и принц империи Парма. Моя мать училась в академии вместе с первой императрицей и стала кормилицей Леона.
Сначала мне казалось нелепым, что в мире, где магия заменяет науку, императрице приходится искать кормилицу будто из-за отсутствия смеси. Но, подслушав разговор матери с императрицей, я выяснил, что причина здесь магическая.
Чем больше младенец получает с молоком магической силы, тем быстрее она накапливается в его организме и тем лучше оказывается старт. Иными словами, хорошее грудное молоко здесь почти что эликсир.
Поэтому, если только в семье не столько детей, что молока банально не хватает, кормить грудью настоятельно рекомендуют. А если нужна кормилица, стараются найти женщину из магов или рыцарей.
Неудивительно, что мать — бывшая глава Башни магов и близкая подруга первой императрицы — выбрали кормилицей наследного принца.
К слову, магической силы у императрицы хоть отбавляй, а вот грудь маловата.
Для меня Леон был почти родным братом. Старший брат у меня тоже имелся, но он вечно сидел в библиотеке поместья, так что мальчишка, которого рядом со мной кормила грудью моя мать, ощущался куда роднее.
Поначалу я решил, что раз уж в прошлой жизни был взрослым, то стану для ровесника Леона старшим братом. На деле он оказался куда рассудительнее, и стоило мне отвлечься, как уже я начинал на него полагаться.
Например, выбивал побольше сладостей именем Леона. Или покупал игрушки именем Леона…
Да и нынешний поход в театр состоялся благодаря ему. Несколько месяцев я при встречах с императрицей понемногу подводил разговор к тому, как бедняга Леон скучает и капризничает. А когда предложил на его третий день рождения сходить на спектакль, она сразу заказала нам места.
Похоже, истина «тётушки балуют подарками лучше мам» не меняется даже после перерождения.
Позже мать меня за это отругала.
Я ткнул в щёку Леона, раздутую от попкорна, и снова посмотрел на сцену.
Обычный сюжет, обычная постановка. По меркам современного кино — очень скромно, но спектакль был вполне смотрибельным. Банальная история о паладине, который подобрал не тот проклятый меч и пал во тьму, спасалась отличной актёрской игрой.
А потом началась кульминация.
***
Грохот!
Падший паладин — теперь его впору было называть отступником — взмахнул мечом, и декорации замка рухнули. Поле боя перенеслось на заранее подготовленную площадь за сценой.
Леон, увидев это впервые, вздрогнул, но мать и охрана продолжали спокойно наслаждаться зрелищем. Значит, не авария — часть постановки.
Разносить собственную сцену на каждом спектакле было роскошью, доступной только фэнтезийному миру.
Наш зрительский сектор начал подниматься и вскоре превратился в подобие Колизея, откуда вся площадь просматривалась сверху.
«Вот это размах».
За магические спецэффекты — ещё три балла. Итого девять из десяти.
Пока я мысленно повышал оценку, отступник и его бывший товарищ скрестили мечи.
«А экшен?..»
Дзанг!
Очень реалистичный.
Клинки сталкивались с такой силой, что летели искры. Этим дело не ограничивалось: противники посылали друг в друга режущие волны и заклинания так, словно и правда собирались убить друг друга. Полёты без тросов, настоящая магия без компьютерной графики, режущие волны, послушные каждому взмаху клинка, — от такого зрелища невозможно было не впечатлиться.
И тут меня осенило: в мире магии компьютерная графика существует в реальности. Не надо изображать полёт на тросах, если человек может просто взлететь. Здесь можно без особого труда воплотить практически любой жанр.
С этой мыслью сцена преобразилась у меня на глазах.
Я поднял оценку до девяти с половиной и окончательно втянулся.
— Людвиг! Что с тобой?! Ты же не такой человек!
— Гейл, боевой мой товарищ. Я наконец прозрел. Я нашёл истинного бога, которому должен служить!
Людвиг, бывший паладин, всё ещё носил белые доспехи, но они были так залиты кровью, что казались уже не серебряными, а буро-красными. Гейл напротив выглядел классическим рыцарем, с ног до головы закованным в полные латы.
Они снова сошлись.
Сначала Гейл уверенно теснил противника, но стоило Людвигу перейти во вторую фазу, как всё изменилось. Его доспех почернел, за спиной раскрылись демонические крылья.
Гейл держался за счёт отличного фехтования и усиленного магией тела, но против высвободившего демоническую силу Людвига этого оказалось мало.
Звон!
Уклоняясь от меча Людвига, Гейл всё-таки пропустил удар в шлем. От мгновенной смерти его спасли латы, но шлем раскололся, а по лбу потекла кровь.
Когда шлем упал на землю, мы с Леоном одновременно вытаращили глаза.
Под ним было лицо моего отца.
«Чего? Отец у меня, оказывается, актёр?»
Теперь стало понятно, почему мать всякий раз неодобрительно смотрела на служанок, которые визжали перед телевизором.
Отец в роли Гейла продолжал без колебаний размахивать мечом, хотя ран на его теле становилось всё больше.
Хрясь!
И вдруг его рука взлетела в воздух.
Отец не остался в долгу и выбил Людвигу глаз.
Я поморщился. Они же не рабы-гладиаторы в Колизее. Неужели ради спектакля обязательно так калечиться?
Я уже хотел закрыть Леону глаза — зрелище, мягко говоря, не для трёхлетнего, — как Людвиг наложил исцеление на собственный глаз и восстановил его.
— Ты отрёкся от бога — и всё ещё способен пользоваться святой силой?
— Разве это не доказательство того, что я нашёл истинного бога?!
Похоже, актёр, игравший Людвига, и в обычной жизни был паладином.
Тогда становилось понятнее, почему отец согласился ради постановки лишиться руки. В мире, где можно вылечить даже выбитый глаз, руку после спектакля тоже прирастят — позови достаточно сильного священника, и готово.
Но это всё равно не повод считать отрубленную руку нормой.
Отец привычно перетянул культю. Мать смотрела на него с тревогой, но не вскакивала и не устраивала сцен. Значит, подобным он занимался ещё до моего рождения.
«Вернётся — обниму его».
Для трёхлетнего ребёнка обнять и поцеловать отца — пожалуй, максимум доступной сыновней заботы. А когда вырасту, буду хорошо учиться и стану отличным актёром. Вот тогда и отплачу по-настоящему.
Я посмотрел на Леона: не расплакался ли он при виде отрубленной руки?
Ничуть. Глаза у него сияли. Более того, когда отец взял меч одной рукой, Леону это так понравилось, что он спрятал одну ручонку за спиной и начал размахивать второй, изображая фехтовальщика.
«Рановато ему жертвовать рукой ради новой эпохи».
Хотя куда важнее был другой вопрос: трёхлетним вообще можно такое смотреть? Но раз даже мать не пыталась нас остановить, я решил, что здесь это считается нормальным.
Мы с Леоном принялись болеть за отца, когда тот сам перешёл во вторую фазу и начал теснить Людвига.
И тут —
Шорк.
Голова отца слетела с плеч.
— Да ёб твою мать?!
— Ёп тваю?
Я мгновенно закрыл Леону глаза.
***
Из-за несчастного случая я в одно мгновение стал ребёнком из неполной семьи.
Я онемел и уставился на сцену.
Спектакль продолжался.
Тело отца так и лежало посреди площадки, а спектакль продолжался.
Мне хотелось закричать: вы вообще за человеческую жизнь что принимаете?! Но никто из зрителей не видел в случившемся ничего необычного. От этого становилось по-настоящему жутко.
Даже мать сидела совершенно спокойно, будто просто посмотрела хороший спектакль.
Что происходило дальше по сюжету, я уже не запомнил. Смотрел только на тело отца.
— Что такое, Алан? Тебе не понравилось представление?
— Папа…
— А что с папой?
— Папа… он…
Я уткнулся лицом в пышную грудь матери и всхлипнул.
Она мягко прижала меня к себе, погладила по спине и терпеливо дождалась, пока я успокоюсь.
А потом посмотрела на меня с улыбкой.
Вот только уголки её губ подозрительно дёргались, будто она из последних сил сдерживала смех.
В конце концов не выдержала. Расхохоталась так, что даже захлопала в ладоши.
— Ха-ха-ха! Ну до чего же ты у меня милый!
Насмеявшись до слёз, мать с кем-то связалась.
— Да, Уильям. Вы где сейчас? Да… да. Тогда можете хотя бы показаться в зрительном зале? Нет-нет, ничего такого. Это из-за Алана. Ага-а.
Я не понимал, к чему всё это, и растерянно озирался, когда прямо за спиной вдруг появился отец.
— А?
На сцене по-прежнему лежал его труп.
Но и за моей спиной стоял совершенно живой отец.
Я застыл и только повторял: «А? А?»
«Что за?.. Баг?»
Мозг сорокатрёхлетнего мужчины заработал на пределе и наконец выдал единственный логичный ответ.
— ДОППЕЛЬГАНГЕР!
Мать захохотала так, что едва не задохнулась.