Пролог
«Сказка о человеке, который стал богом»
На улице выла вьюга. На пригорке, у самого леса, одиноко стояла изба, укрытая белым покрывалом снега. Месяц выдался суровым — улица казалась неприветливой, тоскливой, и путник здесь замёрз бы за полчаса. Но внутри было иначе.
В маленькой комнате, где стены из тёмного дуба хранили тепло, отец как раз растапливал камин. Поленья весело потрескивали, и свет от костра струился меж досок, ложился у ног тёплыми оранжевыми всплесками. Арен устроился поудобней, поджав ноги, и сладким, тонким голосом окликнул отца.
— Папа, Папа, расскажи сказку.
Отец не обернулся, только хмыкнул:
— Какую?
— Ну ту самую. Про человека, который стал богом.
Отец отложил полено, помолчал, а потом усмехнулся — тепло, чуть грустно — и погладил сына по голове шершавой ладонью.
— Хорошо. Садись ровно. Слушай.
Он откашлялся, и голос его стал ниже, задумчивее — таким он бывал только по вечерам, у огня.
— Давным-давно, когда мира ещё не было, а была только бесконечная пустота, родились первые три бога. Они создали землю, небо, моря и леса. А потом создали людей — чтобы те восхищались их творением. Но среди людей нашёлся один, который не хотел просто восхищаться. Он хотел стать сильнее, выше, лучше.
— Как я! — перебил Арен.
— Тише, не перебивай, — отец приложил палец к губам. — Имя ему было… в каждой деревне называют по-разному. Но твоя мать… — он на мгновение замолчал, и его лицо стало мягче, — твоя мать любила эту сказку. И тебя она назвала в честь этого героя. Арен. Так что слушай внимательно.
Маленький Арен притих, заворожённый.
— Арен был воином. Лучшим из людей. Он убивал чудовищ, спасал деревни, даже победил дракона. Но ему было мало. Он хотел достичь небес. И тогда он отправился в самое опасное путешествие — к вратам богов. По пути он терял друзей, терял себя, но не останавливался. И наконец дошёл.
Отец понизил голос почти до шёпота.
— Боги сказали ему: «Ты силён, человек. Стань нашим слугой, и мы дадим тебе бессмертие». Но Арен ответил: «Я хочу не служить, а стать одним из вас». Боги рассмеялись. Они сказали, что человеку не стать богом. Тогда Арен вызвал их на бой.
— А он победил? — Арен вцепился в отцовскую рубаху.
— Он сражался семь дней и семь ночей. В последний миг, когда силы его иссякли, он совершил невозможное — он поглотил одного из богов и занял его место. Так появился новый бог. Самый молодой и самый сильный. Его назвали Богом Света, потому что он принёс людям надежду.
— А что стало с тем Ареном? — спросил мальчик.
Отец посмотрел на огонь. В его глазах отразилось пламя, но взгляд был грустным.
— Он стал богом, сын. Но боги… они не такие, как люди. Говорят, он забыл, кем был. А может, никогда и не было никакого Арена. Это просто сказка.
Маленький Арен нахмурился, обдумывая услышанное, а потом твёрдо заявил:
— А вот когда я вырасту, я тоже стану сильным. Сильнее всех в мире. Чтобы защитить тебя и маму.
Отец ничего не ответил. Он только крепче прижал сына к себе и погладил по непослушным волосам.
Арен послушно забрался под одеяло, но перед тем как закрыть глаза, спросил:
— Отец, а ты сильный?
Вопрос повис в тишине. Старые половицы скрипнули под порывом ветра.
— Я просто крестьянин, — ответил отец, и голос его прозвучал слишком ровно. — Спи.
Он потушил свечу, и в комнате остался только свет от горящих дров. Маленький Арен уже видел сны, где он сражался с богами и побеждал. А его отец сидел на краю кровати и сжимал в руке старый, давно не точеный топор.
Однажды этой сказке суждено было стать для Арена не просто вымыслом, а жестокой реальностью.
1053 год, эпоха Бога Света. Западная окраина материка, северная часть. Деревня Тихая Гавань.
Арен проснулся от размеренного, тяжёлого стука. Кто-то во дворе раскалывал брёвна — удар, пауза, треск расходящегося дерева, удар, пауза, треск. Так мог работать только отец.
Сквозь маленькое окошко, затянутое изнутри тонким слоем инея, пробивались бледные лучи февральского солнца. Они падали на подушку, на тёплое шерстяное одеяло и на лицо Арена — ещё совсем детское, с мягкими щеками и чёрными волосами, в которых поблёскивали красные искорки. Мальчик потёр глаза и сел на кровати.
В комнате пахло деревом, сушёными травами и дымом из каменной печи, которая топилась всю ночь. Он огляделся: дощатые стены, потемневшие от времени, маленький резной столик у окна, старый сундук в углу. Его дом не блистал роскошью, но внутри всегда сохранялась уютная атмосфера — двухэтажная хижина из крепкого дуба, сложенная ещё поколением назад.
Арен зевнул, выбрался из-под одеяла и принялся заправлять постель. Подушку взбил, одеяло сложил покрывалом — как учила мать. На холодный пол спустил босые ноги, поморщился и быстро натянул толстые шерстяные носки.
Одежда ждала его на стуле: льняная рубаха, тёплые штаны, жилет из овчины. Арен одевался быстро — он привык к холодам. За окном трещал мороз, но внутри дома, благодаря большой каменной печи внизу, всегда было тепло.
На прощание он глянул в мутное стекло. Чёрные волосы торчали в разные стороны, а на правой пряди отчётливо виднелась красная полоска — мать называла это «поцелуем солнца». Арен провёл ладонью по голове, не в силах пригладить вихры, и пошёл к лестнице.
Старые ступеньки привычно скрипели под ногами. Первый этаж встречал его запахами: свежеиспечённый хлеб, топлёное молоко, жареное мясо и немного дыма из печи, которая горела с утра.
Мама Арена, Руби, сидела в резном кресле-качалке возле очага. В руках её мерно двигались спицы — она вязала шарф из мягкой серой шерсти. Её ярко-красные волосы рассыпались по плечам, и лучи солнца ловились в них, зажигая золотистые блики. Руби была красива той спокойной, деревенской красотой, от которой теплеет на душе. Она улыбнулась, когда сын показался на лестнице.
— Проснулся, мой соня? — спросила она, откладывая вязание.
Арен подошёл, и мать провела ладонью по его взлохмаченной голове.
— Что тебе снилось?
— Не помню, — честно ответил Арен.
— А вот я видела во сне белую лань в лесу. Говорят, к удаче. — Она чуть наклонилась и поцеловала его в макушку. — Иди завтракай, сынок. Отец уже давно на ногах, ждёт тебя. И завтрак остынет.
На деревянном столе стояла глиняная миска с кашей, ломоть хлеба с маслом и кружка парного молока. Арен забрался на лавку и принялся есть, быстро и с аппетитом. Мать тем временем расправила вязание и подошла к нему.
— Примерь-ка, — она надела ему на голову новую шапку — тёплую, с меховой оторочкой и смешными ушками.
— Она тёплая, — довольно сказал Арен, ощупывая мягкий мех.
— Ещё бы, я старалась.
Арен быстро проглотил остатки каши, допил молоко и спрыгнул с лавки. Он натянул тулупчик, валенки и поправил шапку.
— Я на улицу!
— Возьми дровник, отец заготовил для соседей, — напомнила Руби.
Она улыбнулась ему в спину, а когда дверь за сыном закрылась, прижала платок к губам и закашлялась — глухо, надсадно. На ткани осталось тёмное, влажное пятно. Она быстро вытерла рот, поправила платок и снова взялась за спицы, делая вид, что ничего не случилось.
На крыльце Арена встретил морозный воздух. Вдоль дорожек лежал снег, искрящийся под невысоким зимним солнцем. На старой берёзе у забора сидели три чёрных ворона — они молча глядели на избу, и от их взглядов веяло чем-то недобрым. Арен передёрнул плечами и побежал к отцу.
Спартак сидел на пеньке возле поленницы, заложив ногу на ногу, и смотрел на заснеженные горы на горизонте. Они синели далёкими острыми пиками, уходящими в низкие облака. Ему было чуть больше тридцати, но выглядел он моложе — крепкий, жилистый, с чёрными, как смоль, волосами, стянутыми в тугой хвост на затылке. В руках его не было топора — он просто сидел и любовался видами.
Рядом с пеньком высилась аккуратная гора нарубленных поленьев. Заточенный топор торчал из чурбака, словно памятник утренним трудам.
— Доброе утро, сына, — сказал Спартак, не поворачивая головы.
— Доброе, отец.
— Выспался?
— Ага. — Арен подошёл ближе. — Ты с рассвета работаешь?
— Как обычно. Когда ещё запас делать, если не утром. Поможешь разнести?
Арен кивнул. Он принялся собирать чурбаки в плетёные дровницы, связывая их верёвками. Это была привычная работа — не слишком тяжёлая, но полезная. Спартак наблюдал за ним краем глаза, изредка поправлял узел.
— Сегодня важный день, — вдруг сказал он.
Арен на мгновение замер.
— Какой?
— Увидишь. Давай собирайся, а то люди замёрзнут без тепла.
Разносить дрова по соседям было для Арена любимым занятием. В деревне его знали все — и не только как сына Спартака и Руби, но и как приветливого, вежливого мальчика с причудливой внешностью.
Первый дом — старой травницы Греты. Она открыла дверь, шаркая тапками, и приняла три полена.
— Сынок, подожди, — она ушла в сени и вернулась с тёплым пирожком, завёрнутым в тряпицу. — Держи, только с печи.
Арен поблагодарил, торопливо сунул гостинец в карман и пошёл дальше.
Второй дом — семья кузнеца Карла. Там поленьев требовалось больше: кузнец всегда брал по пять связок. Жена Карла, дородная женщина с веснушками, дала Арену горсть сушёных яблок.
Третий дом — старый ветеран Торбьёрн, который уже не мог рубить сам. Он угостил Арена медовой коврижкой и потрепал по волосам:
— Растёшь, парень. Скоро отцу помогать в лесу на охоте.
— Я уже помогаю, — гордо ответил Арен. — Дрова ношу.
— Дрова — это не охота, — усмехнулся Торбьёрн. — Но начало доброе.
Когда работа была сделана, а карманы набиты гостинцами, Арен направился к причалу.
Море на западном побережье не замерзало, но у самого берега лежали причудливые ледяные формы от разбивавшихся о скалы волн. Именно там, на старых скрипучих досках, сидел его друг — Финн.
Финну было десять, он был выше Арена на полголовы и казался таким же лёгким, как перо. Уши его были заострёнными — наследие от отца-полуэльфа. Волосы отливали золотистым, словно в них запутались солнечные лучи.
Финн держал самодельную удочку и неотрывно смотрел на поплавок.
— Клюёт? — спросил Арен, садясь рядом.
— Нет, — вздохнул Финн. — Мороз, они в глубину ушли. Но я всё равно люблю здесь сидеть. Тишина.
Арен высыпал на доски часть гостинцев: пирожок, яблоки, медовую коврижку. Финн обрадованно отломил половину пирожка, и они стали завтракать вдвоём.
— Помнишь ту сказку? — спросил Финн с набитым ртом.
— Про Арена, который стал богом? Да. Отец говорил, что мама назвала меня в его честь.
— Классно! — Финн мечтательно зажмурился. — А я хочу стать величайшим лучником. Как тот эльф из легенд, помнишь?
— Который застрелил дракона в глаз?
— Ага! Одной стрелой. Представляешь, стоишь высоко-высоко, ветер в волосах, и стрела летит… вж-ж-ж… и всегда попадает в цель.
— А если промахнёшься? — поддел Арен.
Финн ухмыльнулся:
— Значит, я просто целился в другое.
Арен рассмеялся. Помолчал, глядя на далёкие горы.
— А я хочу стать как тот герой — чтобы меня называли «Рассекающим небеса». Или… — он запнулся, — просто чтобы мама с папой мной гордились.
— Гордятся уже, — успокоил его Финн. — Ты же дрова носишь, помогаешь.
— Но хочется настоящие подвиги. Победить чудовище, например. Или хотя бы увидеть мир за горами.
Финн кивнул и мечтательно уставился на горные цепи:
— Когда вырастем, я стану лучником, ты — мечником, и мы отправимся путешествовать. Далеко-далеко. В столицу, в порты, может, даже на другой материк.
— Договорились, — серьёзно сказал Арен, и они скрепили уговор детским рукопожатием.
Время за разговорами пролетело незаметно. Солнце начало клониться к закату, и Финн, вздрогнув от порыва ветра, сказал:
— Тебе пора. Отец будет ругаться.
— А у тебя улов? — улыбнулся Арен.
— Ничего, завтра повезёт.
Арен поднялся, отряхнул валенки. На прощание они хлопнули друг друга по ладоням, и мальчик побежал домой.
Дома уже топилась печь, пахло жареным мясом и пирогами. Руби хлопотала у стола, а Спартак сидел во главе, сложив руки на груди.
— Садись, — сказал он, когда Арен скинул тулуп.
Мальчик послушно опустился на лавку. Обед был сытным: миска наваристого супа, каша с мясом, тёплый хлеб и клюквенный морс. Родители ели молча, изредка переглядываясь, и Арену казалось, что они что-то задумали.
Когда тарелки опустели, Спартак вытер губы и произнёс:
— Сегодня важный день.
Арен насторожился.
— Мне кажется, я должен что-то помнить, но я не…
Руби мягко положила ладонь на его руку.
— Милый, посмотри на календарь. Сегодня семнадцатое число месяца февраля. Ты родился в этот день девять лет назад.
— День рождения? — глаза Арена расширились.
— Умный мальчик, — усмехнулся Спартак.
Арен сбился со счёта. В этом мире дни рождения отмечали не каждый год, а раз в три цикла — в честь трёх богов, создавших, по преданию, мир. Шесть лет — это был его второй день рождения в жизни. Первый, конечно, он не помнил.
— Я… мне девять? — переспросил он.
— Полных девять, — подтвердила Руби. — Ещё девять, и станешь совершеннолетним. Восемнадцать — это не так долго.
Арен задумался. Восемнадцать — взрослая жизнь, право носить оружие, принимать решения. Но пока он просто сидел за столом и чувствовал, как внутри разливается странное, щемящее тепло.
— У меня есть для тебя подарок, — сказал Спартак и подался в угол комнаты.
Он вернулся с длинным свёртком, перевязанным грубой верёвкой. Арен дрожащими руками развязал узел и вытащил…
Топор.
Но не простой. Лезвие было выковано из хорошей стали, рукоять отшлифована и чуть изогнута, чтобы лежать в ладони. На обухе — крошечное клеймо соседа-кузнеца.
— Это Карл сделал по моему заказу, — сказал Спартак. — В самый раз для твоих рук. Будешь помогать мне дрова колоть. А через пару лет, если научишься держать, может, и на охоту возьму.
Арен обхватил топор обеими руками. Тот был тёплым и гладким. Настоящее оружие. Его первое оружие.
— Спасибо, отец! — он порывался обнять Спартака, но отец лишь пригладил его волосы.
— Мать ещё не дарила, — кивнул он на Руби.
Руби вышла из-за стола и принесла с полки небольшой плоский ящичек. Открыв его, она извлекла странное устройство — деревянная коробочка, внутри которой тускло мерцали магические руны.
— Мы купили это на ярмарке в прошлом году, — она провела пальцем по гладкой крышке, и из устройства полилась музыка — нежная, переливчатая, словно весенняя капель.
— Вау, — только и выдохнул Арен.
— Это называется «эльфийская шкатулка», — пояснила мать. — Заряжается от солнечного света. Я подумала, что на твоём празднике должна звучать музыка.
Спартак встал и протянул Руби руку:
— Ну что, жена, покажем сыну, как танцевали на нашей свадьбе?
Руби зарделась, но приняла ладонь. Они закружились по комнате — неуклюже, сбиваясь с шага, но счастливо. Арен смотрел и смеялся, а потом вскочил и попытался танцевать с ними.
Стук валенок, скрип половиц, заливистый смех Руби и негромкое «не наступи мне на ногу, сын» от отца — всё смешалось в один тёплый, домашний вечер.
Шкатулка играла снова и снова, пока не выдохлась.
Уставший, раскрасневшийся Арен едва доплёлся до своей кровати. Скинул валенки, кое-как стянул жилет, плюхнулся на перину. Сон накатил мгновенно — тяжёлый, сладкий.
Руби тихо зашла в комнату, поправила одеяло, которое сползло на пол. Пригладила чёрно-красные волосы сына. Постояла, любуясь. В дверях показался Спартак. Он не вошёл, только опёрся плечом о косяк и улыбнулся. Руби кивнула ему, и они вышли вместе, прикрыв за собой дверь.
Арену снилось, что он стоит на высокой скале, закованный в сверкающие доспехи. В руке — не топор, а длинный меч, светящийся ровным белым огнём. А на небе, среди туч, виднелись чудовищные силуэты — боги, с которыми он должен сразиться.
Он не боялся. Во сне он был героем.
1053 год, эпоха Бога Света. Деревня Тихая Гавань. На следующий день после дня рождения Арена.
Арен проснулся с улыбкой.
Солнце ещё только поднималось из-за гор, но мальчик уже открыл глаза — не с кислым чувством «ну почему так рано», а с тем знакомым, щекочущим предвкушением. Он рывком сел на кровати, свесил ноги и тут же спрыгнул на холодный пол.
Вчерашний день всё ещё кружился в голове. Подарок отца. Новый топор, его собственный топор! Арен подбежал к окну, глянул на заснеженный двор. Там, у поленницы, виднелась фигура отца. Спартак сидел на пеньке, любуясь горами, — привычная поза. Рядом в чурбак торчали два топора: большой, старый, и маленький, с ещё не затупившимся лезвием.
— Сегодня, — прошептал Арен и метнулся одеваться.
Он натянул рубаху, штаны, жилет, валенки — всё быстро, не задумываясь. Наспех заправил кровать, даже не взбив как следует подушку — мать потом поправит. И, топая по лестнице, слетел вниз.
Первый этаж пах кашей и топлёным молоком. Руби сидела в кресле-качалке, и её спицы мерно постукивали. Сегодня она вязала что-то новое — может, ещё одну шапку, а может, шарф для отца.
— Мам, я поел! — выпалил Арен, плюхаясь на лавку.
— Ты даже не сел, — усмехнулась Руби, не отрываясь от вязания.
Но сын уже вовсю орудовал ложкой. Каша исчезла за минуту, молоко — за считанные секунды. Он вытер рот рукавом, спрыгнул с лавки, на бегу нахлобучил новую шапку (ту самую, с ушками) и чмокнул мать в щёку.
— Я на улицу!
Она покачала головой, улыбнулась — и вдруг отвернулась в сторону, прикрыв рот ладонью. Негромкий, надсадный кашель вырвался из груди. Арен уже был у двери и не услышал. Руби вытерла губы, посмотрела на платок — там снова было тёмное пятно. Она быстро спрятала ткань в карман и поправила платок.
— Всё хорошо, — тихо сказала она самой себе. — Всё хорошо.
Морозный воздух обжёг щёки. Арен выбежал во двор, натягивая шапку на самые уши. По дорожке, оставляя цепочку следов, крался чей-то след — крупный, волчий, — но он уходил в сторону леса и терялся в сугробах. Арен на мгновение замер, но потом махнул рукой и побежал к отцу.
— Отец! Я готов!
Спартак не обернулся, но в голосе его прозвучала усмешка:
— Слышу.
Он поднялся с пня — легко, без кряхтенья, как человек, который провёл в лесу половину жизни. Подошёл к чурбаку и, словно выдёргивая ножи из масла, вытащил оба топора. Большой сунул за пояс, маленький протянул сыну.
— Держи. Не урони.
Арен принял подарок обеими руками. Топорище лежало в ладонях так же тепло и надёжно, как вчера. Он сжал его покрепче и, по примеру отца, заткнул за пояс — правда, тот болтался и норовил выпасть, но мальчик придержал его ладонью.
— Не уроню.
— Посмотрим.
Спартак протянул сыну руку. Арен вложил свою — маленькую, в шерстяной варежке — в широкую, мозолистую ладонь отца. И они пошли.
На пороге дома показалась Руби. Она оперлась плечом о косяк, сложила руки на груди, провожая их взглядом. Арен обернулся, махнул свободной рукой:
— Мам, мы ушли!
— Будьте осторожны! — крикнула она, и голос её прозвучал чуть хрипловато.
Отец не обернулся, но слегка сжал ладонь сына. Руби постояла ещё немного, глядя, как две фигуры — большая и маленькая — удаляются по снежной тропе к лесу. Потом кашель согнул её пополам, и она, прижимая платок к губам, ушла в дом.
Дверь закрылась.
За околицей начиналось поле, белое, искрящееся, без единого следа — только их собственные. Дорога к лесу вилась между сугробами, и Арен шёл, держась за отцовскую руку, и смотрел по сторонам. Где-то впереди, в чаще, хрустнула ветка, хотя ветра почти не было. Спартак чуть замедлил шаг, но не остановился.
— Отец, а в лесу водятся монстры?
Отец не ответил сразу. Шагал, глядя прямо перед собой.
— Зимой монстры спят.
— А летом?
— Летом водятся, — осторожно сказал он. — Но не близко. Люди ходят в лес за дровами и травами — и ничего.
— А какие они? Монстры?
— Страшные. — Спартак вздохнул. — Но тебе рано об этом знать.
Арен нахмурился. Сморщил нос, сдвинул брови — так, что шапка съехала набок.
— Мне уже девять! Вчера было девять. Я могу знать.
Спартак покосился на сына, и в уголке его губ дрогнула улыбка.
— Хорошо. Есть в этом лесу, глубоко-глубоко, один зверь. Хозяин здешних мест. Говорят, он размером с лошадь, шерсть чёрная, а глаза — жёлтые, как угли. И если встретишь его…
— Что тогда?
— Тогда беги. Не оглядывайся. И молись, чтобы он был сыт.
Арен крепче сжал отцовскую руку.
— А ты его боишься?
Отец остановился, посмотрел на сына в упор. Глаза его были тёмными, спокойными.
— Бояться — не грех. Грех — замереть и позволить страху сожрать тебя живьём. Я его уважаю. И надеюсь, что нам не придётся с ним встретиться.
Они вошли в лес. Высокие сосны роняли с веток снежные шапки, и тишина стояла такая, что слышно было собственное сердце. В воздухе пахло хвоей и холодным камнем. Где-то глубоко, между стволами, клубился морозный туман, и Арену показалось, что в нём мелькнула тень. Но он моргнул — и тень исчезла.
Отец выбрал поляну, где старые деревья стояли реже, а молодые тянулись к солнцу. Он подошёл к тонкой берёзке, обошёл её, провёл ладонью по коре. Затем поставил ноги на ширине плеч, взял свой топор обеими руками — и одним движением, плавным, будто танец, вонзил лезвие в ствол.
— Видишь? Не со всей дури. Главное — угол и точность. Удар должен идти от плеча, а не от локтя.
Он повернулся к сыну, поправил ему шапку.
— Теперь ты.
Арен вытащил свой топор из-за пояса. Подошёл к молодому деревцу — оно было не толще его руки. Мальчик встал, как отец, сжал оружие — и ударил.
Лезвие скользнуло по коре, оставив лишь царапину.
— Не так. Расслабь кисть. Дай топору самому войти в дерево.
Второй удар — чуть лучше. Третий — щепка отлетела. На четвёртый раз лезвие застряло в стволе, и Арен с трудом вытащил его.
— Молодец, — сказал Спартак. — Продолжай.
Двадцать ударов. Тридцать. Ладони горели даже в варежках, но Арен не останавливался. Он видел, как углубляется зарубка, как деревце начинает крениться. Ещё раз — и с треском, медленно, будто нехотя, берёзка повалилась в снег.
Арен выдохнул и опустил топор.
— Получилось.
— Получилось, — подтвердил отец. Он подошёл и хлопнул сына по плечу — не сильно, но твёрдо. — Настоящий лесоруб.
Арен сиял. Щёки раскраснелись, изо рта шёл пар, но он чувствовал себя самым сильным мальчиком на свете.
— Садись, — Спартак кивнул на поваленное дерево. — Отдохни. Мать собрала нам перекус.
Он достал из мешка холщовый свёрток. Там лежали два пирога с капустой, краюха хлеба, кусок сала и термос с травяным чаем. Они сидели на снегу, жуя, глядя, как внизу, в долине, дымятся трубы Тихой Гавани.
— Смотри, — отец показал рукой. — Видишь наш дом? Вон тот, с красной крышей.
— Вижу, — сказал Арен. — Мама там. Одна.
— Она не одна, — улыбнулся Спартак. — С ней весь посёлок. И кот.
— Кот не считается.
— А вот Грета — считается.
Они посмеялись. Солнце поднялось уже высоко, и снег начал подтаивать на ветках, срываясь звонкими каплями.
— Пора домой, — сказал отец. — Мать заждалась.
Обратный путь был легче. Спартак взвалил на плечо бревно — то самое, которое срубил Арен. Сын шёл рядом, иногда вприпрыжку, иногда держа отца за руку. Он рассказывал, как теперь будет каждый день ходить в лес, как станет самым сильным дровосеком, а потом — великим воином.
— А с кем ты будешь сражаться? — спросил Спартак.
— С монстрами! С чудовищами! С богами!
Они уже вышли на лесную тропу, когда впереди, шагах в тридцати, мелькнуло что-то белое на фоне серых стволов.
Спартак замер.
— Сын, — тихо сказал он. — За спину.
Арен не понял сначала. Потом увидел, как из-за толстой сосны выходит… это.
Он был невысоким — почти с отца ростом, — но широким, как старый пень. Руки толщиной с коряги, пальцы оканчивались кривыми когтями. Шкура — бледно-серая, с натёками льда на плечах, будто сама зима слепила его из снега и камня. Глаза — мутно-голубые, без зрачков, но от них веяло холодом, от которого стыла кровь.
Монстр повернул голову. Принюхался.
Арен почувствовал, как сердце провалилось куда-то в живот. Он замер, не в силах пошевелиться. Потом, вспомнив отцовский голос, сделал шаг назад, потом другой — и спрятался за широкой спиной.
В руке он всё ещё сжимал свой маленький топор. Ладони вспотели, но он не выпускал оружие.
— Сиди тихо, — прошептал Спартак. — Не дыши громко.
Он медленно, очень медленно положил бревно на снег. Выпрямился. Достал из-за пояса свой старый топор — видавший виды, с зазубринами на лезвии.
Белый огр сделал шаг вперёд. Снег под его лапами заскрипел, как переломанные кости.
Арен смотрел из-за отцовской спины и чувствовал, как дрожат колени. Он боялся. Но ещё он думал о доме, о матери, которая кашляла утром, о вязаной шапке, которая грела уши. Он думал о том, что обещал стать сильным.
— Молчи, — тихо, но твёрдо сказал Спартак. — Всё будет хорошо.
Он перехватил топор поудобнее.
Огр зарычал — низко, гортанно, и из его пасти повалил пар, смешанный с запахом гнилого мяса.
Конец главы 1.