1062 год, эпоха Бога Света. Магическая башня. Утро.
Арен проснулся от тишины.
Она была другой — не лесной, полной шорохов и дыхания, а глубокой, плотной, как вода в горном озере. Он лежал с открытыми глазами, глядя в каменный потолок, и чувствовал, как тишина давит на уши, заставляя кровь пульсировать в висках. Над ним тянулись странные узоры — тонкие линии, высеченные прямо в камне, они слабо мерцали голубоватым светом, пульсируя в такт чему-то невидимому. Арен сначала подумал, что это галлюцинация — последствие потери крови и ледяной воды, — но линии двигались: медленно, плавно, как живые вены, и их свечение то усиливалось, то затухало, словно камень дышал.
Комната была небольшой, но уютной. Стены из тёплого песчаника, грубо тёсаные, но приятные на ощупь. У окна стоял простой деревянный стол с книгой и огарком свечи в железном подсвечнике. В углу — сундук, окованный медью, с потёртой крышкой. На кровати лежало чистое бельё — грубое, льняное, но пахло оно не сыростью и плесенью, как в придорожных тавернах, а травами и старым деревом. Запах, который напоминал о доме, которого больше не было. Он смешивался с тонким ароматом сушёной мяты, доносившимся из маленького мешочка, висящего на спинке кровати. Арен вдруг понял, что голоден — живот скрутило от пустоты, и он осознал, что не ел уже несколько дней.
Он попытался пошевелиться и почувствовал, как всё тело ноет. Рана на боку была перевязана чистой белой тканью, под повязкой чувствовалось покалывание — видимо, мазь или слабое заклинание, потому что боль была тупой, а не острой, как он ожидал. Голова кружилась, но он был жив. Жив, хотя по всем законам должен был утонуть в ледяной воде той горной реки или сгинуть от потери крови, истекая на камнях у ворот башни.
Он посмотрел на свои руки. Пальцы были бледными, но крепкими, на костяшках — старые шрамы от работы с деревом и металлом, мозоли на ладонях, загрубевшие за годы. Они сжимали рукоять меча.
Клинок Спартака лежал рядом с ним на кровати — как спящий зверь, готовый в любой момент проснуться и вцепиться в горло. Арен не помнил, как взял его, когда его поднимали из воды, но теперь чувствовал, что не выпускал оружие всю ночь. Сталь была холодной, но рукоять — тёплой от его ладоней, словно меч впитывал его тепло и возвращал его обратно, создавая странную, почти живую связь. На лезвии запеклась кровь — не его, а та, старая, с лесной поляны, — и он машинально провёл пальцем по обуху, стирая тёмную корку.
— Ты любишь его, — раздался голос.
Арен резко поднял голову, и тишина раскололась. В дверях стоял старик — тот самый, который поднял его у ворот, когда Арен уже терял сознание.
Он был высоким, худощавым, с седой бородой и длинными волосами, собранными в хвост на затылке. Его глаза были тёмными, глубокими, как старые колодцы, но в них не было холода — только внимание, приправленное острой наблюдательностью. На нём была простая серая мантия без украшений, только на поясе висел маленький кожаный кошель и связка ключей, позвякивавших при каждом шаге. В руках он держал деревянную кружку, из которой поднимался пар, смешиваясь с утренним холодом.
— Ты долго спал, — сказал он, входя в комнату. Его голос был низким, чуть хрипловатым, как у человека, привыкшего говорить мало, но точно. — Три дня. Твоё тело исцелилось, но душа... — он покачал головой, и на его губах мелькнула тень грустной усмешки. — Душа ещё не догнала тело. Ей нужно время.
Арен попытался приподняться на локтях, но тело не слушалось — мышцы дрожали, и он с глухим стоном опустился обратно на подушку. Старик подошёл к кровати, поставил кружку на тумбу, а затем бесцеремонно приподнял его за плечи и усадил, подложив под спину ещё одну подушку. Арен даже не успел возмутиться — старик двигался с такой уверенностью, что спорить было бесполезно.
— Пей, — сказал старик, протягивая кружку. — Это не магия. Просто травы, которые растут в наших садах. Горькие, но полезные. Чай из зверобоя и корня солодки, я добавил немного мёда, чтобы ты не морщился.
Арен взял кружку. Пальцы не дрожали — они были твёрдыми, как сталь, привыкшие держать оружие и инструменты. Он отпил небольшой глоток: тёплый напиток оказался горьковатым, но сладковатое послевкусие сглаживало резкость, и он почувствовал, как тепло разливается по груди, прогоняя остатки ночного озноба. Запах трав напомнил ему о доме — о том маленьком домике в Тихой Гавани, где мать сушила мяту на чердаке, а отец чинил сбрую у порога.
— Вы знаете, кто я? — спросил Арен, ставя пустую кружку на колени.
— Знаю, — ответил старик, садясь на стул напротив. Стул был деревянным, старым, и под его весом жалобно скрипнул. — Ты — Арен, сын Спартака. Я поднял тебя у ворот три дня назад, когда ты лежал без сознания в луже собственной крови и снега. У тебя была глубокая рана на боку, почти до ребер, и сильное переохлаждение. Если бы я ждал ещё час, ты бы не проснулся.
— Спасибо, — сказал Арен, и это слово прозвучало сухо, без особой благодарности — просто констатация факта.
— Не благодари, — отмахнулся старик. — Я должен был тебя спасти, потому что ты — наследник Спартака, а я обещал ему, что помогу тебе, если придётся. Он был моим другом, хотя мы не виделись последние пятнадцать лет.
— Вы знали моего отца? — Арен нахмурился, и его пальцы сжали край одеяла.
— Я знал его, — старик перевёл взгляд на меч, лежащий на кровати, и его лицо стало серьёзнее. — Этот клинок я видел в последний раз, когда Спартак покидал эту башню. Он был чуть старше тебя, но глаза у него были такие же.
— Какие?
— Пустые, — сказал старик, и голос его стал тише. — Он тоже потерял всех, кого любил. И он тоже держался за этот меч, как за якорь. Как будто если отпустит — утонет. Я знаю этот взгляд, потому что я сам носил его много лет, когда был моложе и глупее.
Арен молчал. Он смотрел на свои руки, на рукоять клинка, который сжимал даже во сне. Старик прав — этот меч был всем, что у него осталось. Кроме пустоты.
— Как вас зовут? — спросил он наконец.
— Альберих, — ответил старик. — Я хозяин этой башни. И я был другом твоего отца, как я уже сказал.
Он протянул руку и коснулся лезвия меча — не взял его, а просто прикоснулся, как будто здоровался со старым знакомым. Кончики пальцев скользнули по холодной стали, и Арен заметил, что у Альбериха на ладони был старый, давно заживший шрам — след от пореза, который мог оставить только меч.
— Он рассказывал мне о тебе, — сказал Альберих, убирая руку. — Говорил, ты будешь сильнее его. Что ты сможешь сделать то, чего не смог он.
— Что он не смог? — спросил Арен, и в голосе его мелькнула острая, как лезвие, заинтересованность.
— Он не смог разорвать круг, — ответил Альберих, и его глаза потемнели. — Он убил императора, но не уничтожил то, что стояло за ним. Он просто сбежал. Спрятался. Ждал, пока его найдут. Вместо того чтобы пойти до конца, он построил себе клетку и назвал её домом. И в конце концов эта клетка стала его могилой.
Арен поднял голову, и внутри него что-то дрогнуло — не тепло, а скорее холодное, цепкое любопытство. Пустота зашевелилась, как зверь, который почуял след.
— Вы знаете, кто убил его?
— Знаю, — сказал Альберих, и в его голосе появилась сталь. — Его зовут Каин. Он был одним из тех, кому служил твой отец в молодости. Он будет искать тебя. Рано или поздно он придёт сюда или найдёт тебя где угодно. Каин не умеет прощать, и он не умеет оставлять незаконченных дел. Твой отец был его делом, и он закончил его. Теперь ты — его новое дело.
Арен сжал рукоять меча так, что костяшки побелели.
— Я хочу найти его первым.
— Сначала ты должен стать сильнее, — сказал Альберих, и его голос стал твёрже. — Сильнее, чем ты есть сейчас. Ты должен научиться тому, чему не успел научиться твой отец. Иначе ты умрёшь так же, как он — быстро и глупо, от меча, который ты не увидел.
Арен молчал, глядя на свои руки. Он чувствовал, как аура внутри него пульсирует — слабо, как уставшее сердце.
— Я не чувствую ничего, — сказал он наконец. — Я должен чувствовать гнев. Или боль. Или желание отомстить. Но внутри — только пустота.
— Это пройдёт, — сказал Альберих.
— Нет, — ответил Арен, и голос его был резок, как удар хлыста. — Я не хочу, чтобы это проходило. Мне так легче. Если я ничего не чувствую — мне нечего терять. А если мне нечего терять, я могу идти вперёд без страха.
Альберих посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнула тень боли — не своей, а чужой, той, которую он видел уже сотню раз за свою долгую жизнь. Он тяжело вздохнул, поправил мантию.
— Ты потерял не только отца, — сказал он. — Ты потерял всех, кого любил. Твои чувства умерли вместе с ними. Я знаю это, потому что я видел такое раньше. Но ты должен знать: ты не сломлен. Ты просто застыл. Как река, которая замёрзла зимой. Она всё ещё течёт, просто не видно этого. Но когда придёт весна, лёд растает, и вода пойдёт снова.
— Я не знаю, как снова стать живым, — сказал Арен, и в его голосе впервые послышалась неуверенность.
— Ты станешь, — ответил Альберих. — Но сначала ты должен научиться силе. Не той, что убивает, а той, что защищает. Твой отец не смог этого сделать. Может быть, ты сможешь.
Он встал и подошёл к окну. За стеклом уже занимался серый рассвет, окрашивая небо в бледные, холодные тона — молочно-белый и сизый. Внизу, за стенами башни, виднелся город, ещё сонный, с редкими огоньками в окнах, и горы на горизонте, вершины которых ещё прятались в облаках.
— Ты в башне магов, — сказал Альберих, не оборачиваясь. — Здесь учат магии. Здесь ты узнаешь о том, что такое аура и что такое мана. О том, что такое контракты и почему твой отец убил императора. Ты узнаешь всё. Но прежде ты должен принять одно.
— Что?
— Ты здесь не для того, чтобы научиться убивать, — сказал Альберих, оборачиваясь. — Ты здесь для того, чтобы научиться жить. Это сложнее. Гораздо сложнее.
Арен медленно встал с кровати, опираясь на меч, который он наконец взял в руки. Его тело болело, но он чувствовал, что может идти — ноги дрожали, но держали. Он не выпустил клинок из рук; оружие висело на поясе, оттягивая его вниз, и это привычное давление успокаивало.
— Я не знаю, как, — сказал он.
— Я научу тебя, — ответил Альберих, и в его голосе появилась решимость. — Иди за мной. Начнём сегодня. Без промедлений.
Арен пошёл за стариком, оставляя комнату позади. Внутри него всё ещё была пустота — холодная, бездонная, как ущелье, куда не падает свет. Но впервые за долгое время он чувствовал, что она не пугает его. Она просто есть, и это знание стало первым шагом к чему-то новому.
Они вышли в коридор, и Арен сразу понял, что башня — это не просто каменное здание. Это был лабиринт, живой организм, который дышал и двигался. Коридоры уходили вверх и вниз, переплетались, сворачивали под странными углами, и эхо их шагов терялось где-то в вышине, под высокими сводами, где гуляли сквозняки и кружились пылинки, подсвеченные утренним светом из узких бойниц. Стены были покрыты фресками — старыми, выцветшими, изображавшими сражения, ритуалы, фигуры в мантиях и королей с коронами. Арен разглядывал их, но не останавливался.
— Куда мы идём? — спросил он.
— Сначала — завтрак, — ответил Альберих. — Ты не ел три дня, а на пустой желудок ты не сможешь ничему научиться. Только злиться, а злость — плохой учитель.
Они спустились по винтовой лестнице — каменные ступени были стёрты ногами многих поколений учеников, и в некоторых местах поверхность блестела, как стекло. С каждым шагом Арен чувствовал, как его тело просыпается: боль уходила, сменяясь глухой усталостью, но ноги двигались увереннее.
В коридорах начали попадаться люди — ученики, в одинаковых серых мантиях, с повязками разного цвета на рукавах. Одни торопились куда-то с книгами под мышкой, другие стояли у стен, читая свитки. Некоторые были совсем молодыми — Арен заметил пару мальчишек лет тринадцати, которые смотрели на него с детским любопытством, но тут же отворачивались, когда он встречал их взгляд. Другие были постарше, с холодными, надменными лицами, и они окидывали его долгими оценивающими взглядами, задерживаясь на мече за его спиной.
Альберих не обращал на них внимания, и Арен тоже старался не смотреть по сторонам, но краем глаза видел, как ученики перешёптываются. Он знал, что выглядит здесь чужаком — небритый, в старой, изорванной одежде, которую ему дали после того, как сняли мокрые лохмотья, с мечом, который он не выпускал из рук.
Они прошли через зал, где ученики тренировались: Арен увидел, как молодой парень создал над ладонью светящуюся сферу, которая пульсировала зелёным светом, а потом превратилась в поток воды, закружившийся вокруг его головы. Девушка напротив него управляла огнём — языки пламени плясали у её пальцев, не обжигая кожу. Арен смотрел на это с холодным любопытством, и внутри него что-то откликнулось — не восхищение, а скорее привыкание к новому миру. Он видел магию раньше, но не такую — не спокойную, учебную, а жестокую, смертоносную, которая разрывала людей на части. Сейчас это было почти красиво.
— Они учатся контролировать ману, — сказал Альберих, заметив его взгляд. — Это основа магии. Но ты, как я понял, не маг.
— Я мечник, — сказал Арен.
— Ты — воин, — поправил Альберих. — Но в этой башне это не считается преимуществом. Здесь сила измеряется не в мышцах, а в способности управлять энергией. Ты должен это понять.
Они остановились у высоких дверей, за которыми слышались голоса и звон посуды. Из-за двери доносился запах — хлеба, жареного мяса, травяного чая. Арен почувствовал, как его желудок сжался от голода, и он вдруг осознал, что не ел со дня смерти отца.
— Это столовая, — сказал Альберих. — Здесь ты будешь есть. И запомни: ученики здесь — стая. Они чувствуют слабость, но они также чувствуют силу. Если ты покажешь, что ты уязвим, они будут преследовать тебя. Если ты покажешь, что ты опасен — они будут уважать тебя. Но уважение они заслуживают только одним способом.
— Каким?
— Действиями, — сказал Альберих и толкнул дверь.
Столовая оказалась огромным залом с высокими сводчатыми потолками, где стояли длинные дубовые столы, покрытые грубыми скатертями. Вдоль стен горели магические светильники, излучающие тёплый жёлтый свет, который смешивался с дымом от кухонных очагов. В воздухе витал густой аромат свежего хлеба, топлёного масла, жареного лука и трав — запах был простым, грубым, но живым, и он заполнил лёгкие Арена, напоминая о тех временах, когда он сидел у очага в Тихой Гавани, и мать ставила на стол горячий ужин.
За столами сидели ученики — их было несколько десятков, разных возрастов, от подростков до взрослых мужчин и женщин. Они ели, разговаривали, смеялись, и их голоса создавали гул, от которого слегка звенело в ушах. Когда Арен вошёл в зал, разговоры стихли. Все головы повернулись к нему, и на мгновение воцарилась тишина, плотная и липкая, как грязь после дождя.
Арен чувствовал на себе взгляды — любопытные, враждебные, оценивающие. Он не поднимал глаз, не замедлял шаг. Он просто пошёл к пустому месту в углу, где никого не было, и сел. Альберих исчез куда-то в сторону кухни, и через минуту перед Ареном появилась тарелка с дымящейся кашей, кусок ржаного хлеба, ломоть вяленого мяса и кружка горячего чая. Еда была простой, но сытной, и Арен начал есть, не обращая внимания на шёпот.
Он слышал обрывки фраз:
«...да, тот самый, у него меч ...»
«...говорят, он сражался с лесным хранителем...»
«...чепуха, он просто упал с лошади...»
«...смотри, как он ест, как зверь...»
Арен продолжал есть, и постепенно шёпот стих. Ученики вернулись к своим разговорам, но он чувствовал, что его присутствие запомнили. Он был чужаком, и он знал, что это только начало.
Когда он доел, Альберих снова появился рядом.
— Пошли, — сказал он. — Я покажу тебе башню.
Они прошли через столовую, вышли в другой коридор, и Альберих начал рассказывать. Он говорил о том, как устроена башня: на нижних уровнях — хранилища и кузницы, на средних — учебные залы и жилые комнаты, на верхних — библиотеки и кабинеты магистров. Он рассказал о том, что башня стоит на пересечении магических линий, и поэтому здесь так легко учиться, и что ученики приезжают со всего королевства, чтобы получить знания.
— Но не все могут учиться магии, — сказал Альберих. — Только те, у кого есть искра. Ты, как я понимаю, не имеешь её в традиционном смысле. У тебя есть аура.
— Что такое аура? — спросил Арен.
— Это сила, которая живёт внутри каждого человека, — сказал Альберих. — Но не каждый может её пробудить. Ты — один из тех, кто может. Это не подарок, а скорее проклятие. Но, как и любое проклятие, его можно обратить в оружие. Твоя аура — это твой меч, твой доспех, твоё дыхание. Ты должен научиться управлять ей.
Они подошли к массивной двери, на которой был вырезан герб — дерево с корнями, уходящими в землю, и ветвями, достигающими небес.
— А это что? — спросил Арен.
— Это зал фехтования, — сказал Альберих. — Здесь занимаются те, кто не использует магию в бою. Здесь учит Фабиан, южный мастер меча. Он ждёт тебя.
— Он знает, кто я?
— Он знает, что ты — сын Спартака. — Альберих толкнул дверь. — И он не будет делать тебе поблажек.
Зал был полуподвальным, с низким потолком и толстыми колоннами. Здесь пахло железом, старой кожей и маслом для смазки оружия. Вдоль стен висели мечи, копья, щиты, — всё настоящее, со следами боёв, многие были в зазубринах и потёртостях. На полу лежали грубые коврики из соломы, местами пропитанные потом и кровью.
В центре стоял человек. Невысокий, коренастый, с седой щетиной, покрывающей подбородок, и руками, которые были покрыты шрамами, как старая карта. Он точил клинок о камень — ровно, без спешки, и каждое движение отдавалось тихим звоном. На поясе у него висел короткий меч, а на груди — нагрудник из потёртой кожи с металлическими вставками.
Альберих кивнул ему и отошёл в сторону, оставляя Арена одного.
Фабиан поднял голову. Его взгляд был тяжёлым, как у человека, который многое видел и не привык удивляться. Он посмотрел на Арена — и задержался на мече на его бедре.
— Сними его, — сказал Фабиан. Голос у него был хриплым, низким, как у старого пса.
Арен снял меч и положил его на деревянную стойку рядом. Фабиан подошёл, взял клинок в руки, взвесил его, провёл пальцем по лезвию.
— Неплохая сталь. Выковано дворфами. Дорогое оружие.
— Это оружие моего отца, — сказал Арен.
— Твоего отца или твоё? — спросил Фабиан, возвращая меч. — Меч, доставшийся по наследству — это якорь, а не оружие. Он может стать твоим, только когда ты перестанешь видеть в нём память. Пока ты держишься за прошлое, меч держится за тебя, но не слушается.
Фабиан отошёл к стене и бросил Арену деревянный меч. Арен поймал его на лету — автоматически, как делал тысячи раз. Древесина была грубой, неотёсанной, но привычной. Он сделал пару взмахов, разминая плечи.
— Покажи, что умеешь, — сказал Фабиан, поднимая свою деревянную палку. — Бей.
Арен не стал ждать. Он шагнул вперёд, клинок описал полукруг, целясь в шею Фабиана, но старик даже не шевельнулся — просто отвёл удар краем палки, а затем резко ткнул Арена в плечо. Боль вспыхнула острой искрой, рука онемела, и деревянный меч чуть не выпал из пальцев.
— Слишком широкий замах, — сказал Фабиан, отступая на полшага. — Ты машешь мечом, как косой. Ты бьёшь, а не режешь. Ты думаешь, что сила в мышцах, а сила — в ногах. Твоя рука — только продолжение земли. Если ты отрываешься от земли, ты теряешь опору.
Арен сжал зубы и снова атаковал — быстрее, но Фабиан ушёл в сторону и ткнул его под рёбра. Арен пошатнулся, закашлялся.
— Ты злишься, — заметил Фабиан. — Хорошо. Злость — это топливо. Но ты сжигаешь её впустую. Запомни: каждый твой удар должен быть осмысленным, как слово. Если ты не знаешь, зачем бьёшь — не бей.
Он бросил Арену второй деревянный меч. Арен поймал и его, и теперь стоял с двумя клинками, тяжело дыша.
— Сегодня ты будешь учиться не нападать, а держать дистанцию. Я буду атаковать, ты — защищаться. Если я коснусь тебя больше трёх раз, завтра будешь мыть казармы.
Фабиан двинулся на него быстро, без предупреждения. Арен едва успел поднять клинки, блокируя удар. Палка Фабиана скользнула по дереву, и Арен почувствовал, как вибрация отдалась в локтях. Фабиан не бил сильно, но бил точно — каждый удар был прицельным, как стрела, и Арен отступал, пытаясь удержать позицию.
На третий удар он опоздал: палка Фабиана ткнула его в живот, и Арен согнулся пополам.
— Два, — сказал Фабиан. — Остался один.
Арен выпрямился, и в его глазах загорелся холодный огонь. Он перестал думать — он начал чувствовать. Аура внутри него, до этого тихая, слегка дрогнула. Он сжал обе рукояти, и его тело стало легче. Он шагнул вперёд, перекрещивая клинки, и сумел отвести удар Фабиана в сторону, а затем контратаковать — палка свистнула у самого уха старого мастера.
Фабиан пригнулся, но на его лице мелькнула короткая усмешка.
— Хорошо, — сказал он. — Ты учишься. Но не забывай: меч — это продолжение твоей воли, а не твоих рук. Руки устают. Воля — никогда.
Он отступил, опуская палку.
— На сегодня хватит. Завтра продолжим. Ступай.
Арен вышел из зала, чувствуя, как мышцы болят, но в груди разливалось странное тепло. Он не победил — и не мог победить, он это понимал, но он продержался. И это было важно.
Он вернулся в свою комнату, умылся холодной водой из кувшина и переоделся в чистую рубаху, которую нашёл в сундуке. Чувствовал себя уставшим, но не сломленным. Впервые за долгое время он не думал о Финне, о смерти, о пустоте. Он думал о завтрашнем дне, о следующем ударе, о том, как он будет стоять твёрже на ногах.
Когда стемнело, он услышал странный колокол, прозвеневший три раза. Сначала он не понял, что это, но потом в коридоре послышались шаги — ученики выходили из комнат, направляясь куда-то вниз. Арен вышел вслед за ними.
Вечер Свечей.
Это была старая традиция, о которой ему никто не сказал, но Арен понял её сразу, как только вошёл в большой круглый зал на третьем уровне. Зал был тёмным — без факелов, без магических светильников. Ученики собирались, держа в руках простые восковые свечи, без всякой магии, и зажигали их друг от друга. В центре зала стояла одна большая свеча на каменном постаменте, и её пламя давало единственный источник света.
Арен заметил, что Альберих стоит у стены, держа свечу в руках. Он не говорил — никто не говорил. Тишина была плотной, но не давящей. Ученики садились на пол, образуя круг, каждый со своей свечой.
Арен тоже взял свечу, которую ему протянула одна из старшекурсниц — высокая девушка с тёмными волосами, которая посмотрела на него с любопытством. Он зажёг её от соседа и сел на пол. Пламя дрожало, отбрасывая золотые тени на стены, и в этом свете лица учеников казались мягче, человечнее.
Он сидел в тишине, глядя на огонёк, и чувствовал, как его аура замедляется, становится спокойнее. Он думал о доме — о том, как они с отцом сидели у очага, когда ветер выл за стенами, и мать шила у лампы. Как отцу нравилось молчать — он не любил пустых слов. И Арен унаследовал эту привычку.
Кто-то рядом зашевелился, и Арен услышал тихий шёпот: «Не надо думать о плохом. Просто дыши». Голос принадлежал той девушке, что дала ему свечу. Он не ответил, но сделал глубокий вдох, и запах воска смешался с запахом старого дерева и трав.
Вечер Свечей длился час. В течение этого времени никто не произносил ни слова. Только свечи горели, мерцая, и их свет медленно плыл по стенам, создавая странные, древние тени, которые казались живыми.
Когда последняя свеча догорела, ученики разошлись по комнатам. Арен вернулся в свою комнату, лёг на кровать и долго смотрел в потолок, где голубые линии светились так же ровно, как утром. Он думал о том, что он ещё не знает, как называть эту башню домом. Но впервые за долгое время он понял, что, возможно, сможет здесь остаться.
Сон пришёл легко, без кошмаров. И впервые за много дней он не сжимал меч во сне.
Конец главы 10.