Утро в гильдии встретило их шумом и суетой. Авантюристы толпились у доски объявлений, кто-то спорил о ценах на снаряжение, в углу гномы играли в кости — их звонкий смех разносился по залу, заглушая скрип половиц.
Арен пробился сквозь толпу к доске, Лиана и Эдвард остались позади. Свежий пергамент, приколотый поверх остальных, привлёк его внимание: жирная печать гильдии, чёткие строки, и внизу — подпись заказчика.
«Сопровождение каравана быколюдей через гномьи земли до Торнхейма. Требуются посредники для переговоров с гномами. Оплата: пятьдесят серебрянных. Утверждение — у писаря гильдии.»
— Звучит просто, — заметил Арен, обернувшись к спутникам.
— Только звучит, — усмехнулась Лиана, заглядывая через его плечо. — Быколюди везут товары на север. Им нужно пройти через шахты. Гномы дерут три шкуры за проход. Быколюди не хотят платить. А если не договорятся — караван застрянет здесь на месяц.
— Что мы должны сделать? — спросил Эдвард, подходя ближе.
— Сопроводить караван и помочь им договориться с гномами. Мы будем посредниками. Быколюди доверяют гильдии, гномы уважают тех, кто умеет говорить. Если справимся — получим доступ к гномьим торговым путям и пятьдесят золотых.
— А если не справимся? — спросил Эдвард, и в его голосе проскользнула тень недавних событий.
— Тогда мы умрём в шахтах, — ответила Лиана без эмоций. — Или нас заставят платить за воздух. С гномами никогда не знаешь наверняка.
— «Сребролюбие — корень всех зол», — процитировал Эдвард. — Но, кажется, гномы превратили это в искусство.
Они направились к стойке писаря. За массивным столом из тёмного дерева сидел птицелюд — высокий, с острым клювом и перьями цвета воронова крыла. Его глаза, чёрные и блестящие, внимательно следили за каждым движением. На груди висел серебряный значок гильдии, на столе лежали стопки пергаментов и чернильницы.
— Задание с доски, — сказал Арен, кладя пергамент перед писарем. — Сопровождение каравана быколюдей до Торнхейма.
Птицелюд склонил голову, пробежал по тексту острым когтем, затем поднял взгляд. Голос его был сухим, шелестящим, как шум ветра в листве:
— Утверждено. Караван ждёт на южной площади. Вожак — Бьорн. Он недоволен всем, что движется, но он честный. Если завоюете его уважение — он будет драться за вас до конца.
Он макнул перо в чернильницу и поставил подпись — угловатую, как след когтя.
— Контракт заключён. Удачи. Она вам понадобится.
Птицелюд протянул Арену заверенную копию. Тот взял её, кивнул, и они направились к выходу..
Караван оказался внушительным: два десятка повозок, запряжённых массивными ящерами, гружёных мехами, металлом и сушёным мясом. Быколюди суетились вокруг — огромные, мускулистые существа с чёрной шерстью, блестящей как сталь, и массивными рогами, украшенными золотыми кольцами.
Вожак стоял у передней повозки. Он возвышался над остальными, с широкими плечами и глазами, смотревшими с усталой подозрительностью. На груди висел тяжёлый медальон — перекрещённые рога над горой.
— Вы — те, кого прислала гильдия? — спросил он голосом, похожим на гул камнепада.
— Да. Я Арен, это Лиана и Эдвард. Мы будем сопровождать вас до Торнхейма.
Бьорн окинул его долгим взглядом, затем усмехнулся:
— Ты выглядишь как человек, который не боится говорить правду. Это редкость среди людей.
— Я просто говорю, что думаю.
— Тогда ты умрёшь быстро, — хмыкнул Бьорн. — Но умрёшь честно. Это я могу уважать.
Он повернулся и махнул рукой:
— Выступаем через час. Если не готовы — оставайтесь.
Дорога вилась между холмами, поросшими жёсткой, выгоревшей травой. Ветер нёс запах камня и далёких гор. Быколюды двигались медленно, но уверенно — их широкие ноги не спотыкались о камни.
Арен шёл впереди, чувствуя, как его аура становится внимательной, сканируя пространство. Плащ Альбериха скрывал его присутствие, но он всё равно ловил взгляды быколюдей — любопытные, настороженные.
К вечеру второго дня они увидели ущелье. Земля разрывалась глубокой трещиной, уходящей вниз, в темноту. Вход в шахты был отмечен массивными каменными воротами с вырезанными на них рунами — угловатыми, древними.
— Мы пришли, — сказал Бьорн, и в его голосе послышалась усталость. — Теперь начинается самое сложное.
Гномы появились из темноты бесшумно, как тени. Пятеро — коренастые, с густыми бородами в косах, с глазами, которые прожигали насквозь. На поясах — молоты с затёртыми рукоятями.
Главный вышел вперёд. Он хромал, опираясь на молот, и его седая борода была заплетена в три тугие косы с медными кольцами на концах. Морщины на лице лежали глубоко, как трещины в старой наковальне.
— Гримнир Камнелом, — представился он голосом, хриплым от каменной пыли. — Смотритель этих шахт. С кем имею дело?
— Арен. Мои спутники — Лиана и Эдвард. Мы сопровождаем караван быколюдей.
Гримнир медленно обошёл Арена, постукивая пальцем по рукояти молота. Каждый удар отдавался в камне глухим «тук-тук».
— Слушаешь хорошо, — сказал он наконец. — Редкость среди людей. Многие приходят и сразу: «Сколько?» — а ты ждёшь. Умно.
— Сколько вы просите за проход?
Гримнир хмыкнул, сплюнул в сторону и назвал цену, будто выплюнул кость:
— Сто серебряных. За каждую повозку, за каждую скотину, за каждую голову.
Арен усмехнулся — коротко, без злобы:
— Сто — это цена за то, чтобы вы закрыли глаза. Но вы не закрываете глаза, вы берёте плату за то, что сами не можете защитить свои же шахты.
Гримнир замер. Палец перестал стучать. В глазах мелькнул холод.
— Ты смеёшься?
— Я говорю то, что вижу.
Гримнир подошёл ближе, и Арен почувствовал запах старого металла и пота.
— Ты думаешь, что понимаешь цену, человек? — голос гнома стал тише, но от этого только тяжелее. — Давай я объясню тебе, как устроен мир под горами.
Он поднял руку и сжал кулак.
— Этот воздух, которым ты дышишь — он мой. Шахты проветриваются вентиляциями, которые мои предки рубили в скале триста лет. Каждый вдох стоит два медяка. Ты уже сделал двадцать вдохов с тех пор, как я начал говорить — это сорок медяков.
Он разжал пальцы и показал на кристаллы на стенах.
— Свет, который ты видишь — мои кристаллы. Их добывают в четвёртом ярусе, где воздух жжёт лёгкие. Один кристалл даёт свет на месяц и стоит пять серебряных. Ты сейчас используешь свет двух кристаллов — значит, должен мне ещё десять серебряных за время разговора.
Он усмехнулся, но в усмешке не было тепла.
— Вода, которая капает со стен — моя. Её собирают в резервуары, чистят углём и песком. Капля — медяк. Ты слышал, как капает? Каждая капля — это деньги, утекающие в землю. И я не шучу.
Он замолчал, давая словам осесть.
— Всё имеет цену, человек. Даже то, что ты считаешь бесплатным. Ты хочешь пройти через мои земли — платишь. Хочешь дышать моим воздухом — платишь. Хочешь смотреть на мои кристаллы — платишь. Я мог бы взять с тебя налог за каждое слово, которое ты скажешь. За каждый шаг, который ты сделаешь. За каждый взгляд, который ты бросишь на мои камни.
Он шагнул в сторону, указывая на трещину в полу, которая уходила в темноту.
— Но я не грабитель. Я торговец. И я предлагаю тебе сделку. В глубине шахт есть трещина. Из неё сочится мана. Она привлекла тварей. Пауки мутировали, они плодятся быстрее, чем мы успеваем их выжигать. Ты заходишь в главный грот, запечатываешь трещину — я снижаю плату до тридцати. Запечатываешь чисто — возвращаю пятнадцать. Итого пятнадцать серебряных за весь караван. И бесплатный проход для гильдии на год.
— А если мы откажемся? — спросил Арен.
Гримнир пожал плечами:
— Тогда заплатите сто. Или разворачивайтесь. Но предупреждаю: в горах без нашего прохода вас сожрут не пауки, а голод. Дорога в обход — две недели через земли кротолюдов. Вы не дойдёте.
Бьорн шагнул вперёд, заслонив собой свет кристаллов. Его рога блеснули, как полированная кость.
— Гном, — голос быколюда прозвучал низко, как обвал. — Я везу пиво, которое нужна тебе и твоему народу. Если мы не пройдём, ты не получишь его до весны. Учти это в цене.
Гримнир перевёл взгляд на быколюда, и его лицо чуть смягчилось — ровно настолько, чтобы было видно: он услышал.
— Ты торгуешься лучше, чем выглядишь, — буркнул гном. — Ладно. Я скажу прямо. Мой племянник, Торгрим Молотобоец, три месяца назад пошёл менять подпорки в третьем ярусе. Вернулся только его молот — и тот был облеплен паутиной. Я сам выковыривал ошмётки из насечек. Так что когда я говорю «цена высокая» — я не торгуюсь. Я считаю кровь, пролитую за каждый камень.
Он помолчал, и его голос стал тише.
— Но ты прав. Нам нужна помощь. Ты закрываешь трещину — я даю тебе проход почти даром. И моё уважение. А это, человек, стоит больше, чем золото.
— А если мы закроем, а ты скажешь, что не чисто, чтобы не возвращать? — спросил Арен.
Гримнир нахмурился, и его палец сжался на рукояти молота с такой силой, что побелели костяшки.
— Ты смеешь сомневаться в слове гнома? — голос его стал низким, как рокот камнепада. — Я не торгуюсь честью, человек. Если я сказал «чисто» — я сам спущусь и проверю. Если ты обманешь — я выброшу тебя из шахт. Но я не обману. Никогда. Гномы держат слово.
Он протянул руку. Арен пожал её — и на мгновение ему показалось, что в ладони гнома стучит горячий пульс, как у кузнечного молота. На кончиках пальцев мелькнула искра, и Арен почувствовал, как по руке пробежала вибрация, будто клятва скрепилась не только словами, но и камнем.
— Договор скреплён, — сказал Гримнир, и в его глазах мелькнула сталь. — Ступайте. Проводник покажет путь. И помните: в шахтах тишина — ваш друг. Шум привлекает пауков.
Он уже отвернулся, чтобы уйти, но остановился и бросил через плечо:
— И кстати: я насчитал триста двадцать семь твоих вдохов, пока мы говорили. Добавим их к счёту за проход. Шучу. — Он усмехнулся — впервые искренне. — Почти шучу. Иди уже, человек. Ты мне должен за воздух.
Он хлопнул Арена по плечу и ушёл в темноту, прихрамывая, и его хриплый смех ещё долго отражался от стен..
Гномьи шахты оказались красивыми и опасными. Стены были сложены из тёмного камня, пронизанного жилами мерцающих кристаллов — они светились холодным голубым и зелёным, создавая призрачное освещение. Воздух был влажным, тяжёлым, пахло металлом, сыростью и чем-то ещё — едва уловимым запахом серы.
Караван остался у входа; быколюды охраняли повозки, а вглубь пошли только трое. Гном-проводник довёл их до развилки, показал на узкий лаз и сказал:
— Дальше сами. Главный грот — за тем поворотом. Трещина в полу. И помните: не шумите.
Он ушёл, оставляя их в полумраке.
— Здесь странная мана, — тихо сказала Лиана, прикасаясь пальцами к стене. — Она течёт, как вода. И пахнет страхом.
— Я чувствую, — ответил Арен. Он вытащил меч, и сталь слабо отразила свет кристаллов.
Они двинулись вперёд. Туннель расширялся, свод поднимался, и вскоре они оказались в большом гроте. С потолка свисали сталактиты, по стенам стекала вода, образуя лужи. В центре пола зияла трещина — неровная, тёмная, из которой поднимался слабый пар.
— Смотрите, — прошептал Эдвард, указывая на стену.
В камне была впадина, а в ней — скелет. Он был не человеческим: слишком большой, с дополнительными суставами на руках, и череп имел вытянутую форму. Рёбра были сломаны, а рядом с костями лежал обломок оружия, похожего на косу. На стене над ним были выцарапаны символы — не гномьи руны, а старшие, угловатые, почти забытые.
Эдвард подошёл ближе, его лицо побледнело. Он протянул руку, но не коснулся — только провёл пальцами по воздуху над символом.
— Я видел такие в старых свитках, — сказал он тихо. — В храмах их называют ложью древних. Но я не знаю… — он замолчал и отступил.
— Позже разберёмся, — сказал Арен. — Сначала — трещина.
Туннель вывел их в огромный грот. Свод терялся в темноте, со стен свисали сталактиты, покрытые слизью, и влага стекала по камням, собираясь в лужи. В центре пола зияла трещина — чёрная, пульсирующая, и из неё поднимался пар с запахом серы.
Тишина была такой плотной, что Арен слышал, как стучит его сердце — глухо, тяжело. Где-то в глубине капала вода — мерно, как отсчёт времени. Затем — шорох. Сухой, как песок, сыплющийся на камень. Он шёл сверху.
Арен поднял взгляд на сталактиты. Один из них был слишком ровным, будто обточенным. Он присмотрелся — и сталактит дрогнул.
Это была нога паука. Грот был полон ими — они висели вниз головой, сливаясь с камнем, и ждали.
Первая тень сорвалась с потолка бесшумно, но Арен уже уходил в сторону. Когти прочертили воздух там, где он стоял секунду назад. Он выхватил меч и рубанул, но клинок лишь скользнул по хитину, оставляя царапину.
— Их много! — крикнула Лиана.
Из трещины выползали новые — не спеша, но уверенно заполняя грот. Их глаза горели красным, а из пастей капала слизь. Среди них возвышалась матка — вдвое больше остальных, с полупрозрачным брюхом, из которого сочилась маслянистая жидкость.
— К стене! — крикнул Арен. — Не дайте им окружить!
Лиана подняла посох, но паук метнул струю паутины. Белая, липкая нить приклеила её кисть к стене, и она вскрикнула от неожиданности. Она дёрнула руку — кожа осталась на нити, обнажая мясо, и она закричала уже от боли.
— Не могу!
Эдвард бросился к ней, его кулаки засветились, но кресты горели тускло, с перебоями. Он ударил паука, который тянул нить, — удар пришёлся в голову, но тварь даже не пошатнулась. Вместо этого она развернулась и ударила его лапой. Коготь распорол плечо, и Эдвард отлетел к стене, оставляя на камне кровавую полосу.
— Эдвард! — крикнула Лиана.
Она рванула руку, оставляя кожу на паутине, и вскинула посох. Но страх расплёскивал концентрацию — влага на стенах дрожала, но не слушалась. Вода брызгала хаотично, не собираясь в клинок.
— Не могу собрать! — крикнула она, задыхаясь. — Она ускользает!
Арен пробился к Эдварду, прикрывая его щитом из ауры — на миг она стала плотной, как камень, и отбросила двух пауков. Он рывком поднял паладина.
— Вставай!
Эдвард смотрел на свои руки. Кресты мерцали, но он не чувствовал Света — только холодную пустоту внутри, которая разъедала грудь.
— Я не могу… — прошептал он. — Его нет.
На мгновение в гроте повисла тишина. Арен услышал своё дыхание — рваное, хриплое — и понял, что первый натиск они выдержали. Но из трещины всё лезли новые. Матка поднялась во весь рост, и её брюхо налилось тёмным светом.
— Они не остановятся, — выдохнул Арен. — Мы должны прорваться к источнику.
Эдвард увидел, как паук заносит лапу над Лианой. Она стояла, пытаясь собрать воду, и не видела угрозы.
Он не успел ударить — он просто прыгнул вперёд, закрывая её собой. Коготь вошёл в его бок с влажным хрустом, но Эдвард не закричал. Он зарычал — низко, дико, как раненый зверь, и его рука схватилась за коготь, вгоняя его глубже, чтобы паук не мог высвободиться.
— Бей! — прохрипел он.
И в этот миг кресты на его фалангах взорвались ослепительным белым светом. Пауки шарахнулись, матка зашипела, а тот, что держал Эдварда, рассыпался в пепел.
Лиана подняла посох. Она закрыла глаза, перестала бороться с водой, перестала приказывать ей. Она просто слушала — как капли стекают по сталактитам, как влага дрожит в воздухе, как лёд у её ног трескается от тепла её тела.
— Приди, — прошептала она.
И вода пришла. Струи поднялись со стен, собрались в ледяные иглы, и она метнула их в пауков. Твари зашипели, отступая.
— Я задержу их, но не надолго! — крикнула Лиана, и её голос сорвался. Стена льда перед ней треснула.
Матка заревела, и грот содрогнулся. Она ударила хвостом, обрушивая камни с потолка, и Арен едва успел откатиться. Она повернула голову и уставилась на него. Он почувствовал, как её взгляд скользит по его ауре — она видела его, знала, что он несёт в себе пустоту. Она ждала именно его. Из её брюха сочилась маслянистая жидкость, и там, где она касалась камня, порода начинала дымиться, разъедаемая кислотой. Матка питалась маной из трещины — она была не просто пауком, она стала её сосудом.
— Она чувствует тебя! — крикнула Лиана.
— Арен, иди! — крикнул Эдвард, заслоняя её собой. — Я прикрою!
Арен рванул вперёд, прорубая себе путь. Он уже почти добрался до трещины, когда из-под груды хитина, которую он считал мёртвой, вскинулась лапа. Когти вцепились в его лодыжку, дёрнули, и он рухнул на колено, выронив меч. Сталь звякнула о камень и откатилась в сторону.
— Арен! — крикнула Лиана.
Паук тянул его в темноту, и Арен чувствовал, как хитин сдавливает ногу, как когти впиваются в мясо. Он ударил тварь кулаком, но она не отпускала. Тогда он рванул на себя, сдирая кожу о хитин, и откатился в сторону, хватая меч уже левой рукой.
— Ты ещё жив? — крикнул Эдвард, отбиваясь сразу от двух.
— Жив! — прохрипел Арен, вскакивая на дрожащую ногу. — Но это было близко.
Матка ждала его у трещины. Она поднялась на задние лапы, её брюхо пульсировало, и из пасти капала кислота. Арен понял, что не сможет пробить хитин в лоб.
Он закрыл глаза. Пустота внутри отозвалась — не болью, а тягучим жаром, будто в груди раскалился уголь. Он почувствовал, как мана из трещины тянется к нему, обволакивает, обещает силу. Но он помнил, что случилось в прошлый раз. Помнил боль.
— Ну давай, — прошептал он, сжимая зубы. — Я не боюсь тебя. Делай своё дело.
Он позволил ауре и мане встретиться на мгновение — в одной точке, в центре груди. Импульс вырвался, ослепительный, и ударил в матку. Тварь зашаталась, её глаза на миг погасли, открывая доступ к трещине.
Арен рванул вперёд, вонзая меч в сгусток маны. Клинок вошёл в него, как в живое мясо, но в тот же миг пустота внутри Арена разорвалась — он почувствовал, как его разрезали пополам, как онемели пальцы правой руки. Сгусток взорвался, отбрасывая его к стене. Он ударился спиной, выронил меч, и сознание поплыло.
Он очнулся от холода и оттого, что кто-то сжимал его пальцы. Лиана. Её ладони были ледяными, но прикосновение — мягким. Он чувствовал, как влага стекает по его виску, как пульсирует боль в плече, как немеет рука. Она стояла над ним, её ладони лежали на его виске, и он чувствовал, как влага собирается из воздуха, из капель пота на его коже, из слёз, которые она сдерживала. Она не читала заклинание — она просто просила воду помочь, и та слушалась.
— Ты идиот, — сказала она тихо. — Твой резонанс чуть не разорвал тебя.
— Но он сработал, — прохрипел Арен.
Он попытался пошевелить пальцами — и почувствовал только далёкое, глухое покалывание, будто рука была набита ватой. Он не мог сжать кулак. Он не мог почувствовать холод камня под ладонью. Рука была с ним, но её не было. Арен посмотрел на неё, и в груди шевельнулась холодная мысль: а что, если она не вернётся?
— Что с моей рукой? — спросил он.
— Вывих, — ответила Лиана, ощупывая плечо. — Но это не всё. Пустота оставила след. Она не просто прошла через тебя — она взяла что-то. Я не могу это исцелить, только облегчить боль.
— Потом разберёмся, — сказал Арен, с трудом садясь. — Сначала — выбраться отсюда.
Эдвард стоял у входа, тяжело дыша. Его плечо было перевязано куском рубахи, пропитанной кровью, но кресты на его кулаках горели ровным белым светом.
— Пауки падают, — сказал он. — Источник перекрыт.
Трещина в полу медленно затягивалась камнем. Мана перестала сочиться, и грот погрузился в тишину, нарушаемую только каплями воды и их собственным дыханием.
Они выбрались на поверхность, и солнце ударило в глаза, ослепляя после подземной тьмы. Арен шёл, прижимая правую руку к груди. Она не слушалась — висела плетью, и каждый шаг отдавался в плече тупой болью. Но он не останавливался. Он знал, что если остановится — не встанет.
Эдвард шёл сам, но каждые несколько шагов прижимал ладонь к перевязанному боку. Лиана держалась рядом, её лицо было бледным, но руки перестали дрожать.
Гримнир встретил их у выхода. Он посмотрел на их лица, на пробитый бок Эдварда, на висящую руку Арена, на бледную Лиану — и на мгновение его лицо дрогнуло.
— Трещина закрыта? — спросил он, но голос его звучал тише, чем в прошлый раз.
— Закрыта, — ответила Лиана. — И мана больше не сочится.
Гримнир подошёл к гроту, приложил ладонь к камню, прислушался. Затем кивнул.
— Чисто, — сказал он. — Гномы держат слово.
Он снял с пояса флягу и протянул её Эдварду.
— Пей. Это не вода, это медовая брага. Самая крепкая в Торнхейме. Ты её заслужил.
Эдвард взял флягу, отпил, и его лицо чуть порозовело. Он передал флягу Арену.
Гримнир протянул Арену мешочек с монетами.
— Пятнадцать серебряных, как обещано. И бесплатный проход для гильдии до следующего года. Но это не всё.
Он замялся, посмотрел в сторону гор, потом снова на них.
— Вы можете остаться в моём доме на ночь. Это не входит в договор. Это от меня лично. У меня есть тёплый ужин, чистая постель и мазь для ран.
Арен посмотрел на него. В глазах гнома не было хитрости — только усталая благодарность.
— Спасибо, — сказал Арен.
Дом Гримнира оказался вырублен прямо в скале, но внутри было тепло и уютно. В очаге потрескивал огонь, освещая стены, увешанные инструментами и семейными гербами. Пахло травами и расплавленным воском.
Они сидели у огня — Арен, привалившись спиной к каменной стене, Эдвард, стянувший окровавленную рубаху, и Лиана, которая молча перевязывала его бок чистыми полосами ткани. Гримнир возился у стола, наливая в кружки тёплый травяной отвар.
Арен смотрел на свою правую руку. Пальцы всё ещё были бледными, и он почти не чувствовал их. Он попытался сжать кулак — и почувствовал только глухую, далёкую боль, будто рука принадлежала кому-то другому.
— Она вернётся, — сказала Лиана, не оборачиваясь. — Я не знаю, как, но мы найдём способ.
Эдвард молчал. Он смотрел на свои кулаки, на кресты, которые теперь горели ровным белым светом — не ярким, но устойчивым.
— Я чувствую себя по-другому, — сказал он наконец. — Раньше я думал, что Свет — это что-то внешнее. Что он даётся мне свыше. А теперь… — он помолчал, — теперь я чувствую, что он идёт изнутри. Из того, что я сам выбрал.
— Это и есть сила, — тихо сказал Арен. — Не та, которую тебе дают, а та, которую ты берёшь.
Гримнир подошёл и протянул Арену кружку с отваром.
Он поднял свою кружку, и все подняли свои.
— За тех, кто приходит обратно, — сказал он.
— За тех, кто приходит обратно, — повторили они.
Огонь потрескивал, и за стенами дома выл ветер, но внутри было тепло.
Утром они вышли на улицы гномьего города. Холодный ветер нёс запах расплавленного металла и дыма. Гномий город был вырублен в скале, его улицы освещались кристаллами, а дома покрывала резьба с изображениями битв и ритуалов. Гномы смотрели на них с любопытством, но без враждебности.
Гримнир проводил их до выхода. У самого порога он остановился, глядя в сторону шахт, и сказал тихо, почти сам себе:
— Когда вы запечатали трещину, я почувствовал, как камни вздохнули. Не облегчённо. Скорее... с сожалением. Будто мы закрыли дверь, а кто-то хотел войти.
Он повернулся к Арену, и в его глазах мелькнула тень.
— Будьте осторожны на севере. Там, за горами, дышит не только холод.
Он хлопнул Арена по здоровому плечу и ушёл вглубь города, прихрамывая.
Арен стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как пустота в груди сжимается в тугой узел.
— Что он имел в виду? — спросила Лиана.
— Не знаю, — ответил Арен. — Но он прав. Я чувствую это. Что-то ждёт нас.
Эдвард шагнул вперёд, и в его голосе прорезалась прежняя твёрдость.
— Тогда не будем заставлять ждать.
Арен усмехнулся, и они пошли вперёд — в город, где их ждали новые дороги, новые тайны и ответы, которые, возможно, были страшнее, чем они думали.
За их спинами горы смыкались, скрывая шахты и древние тайны. Но в груди у Арена пустота шептала о том, что это только начало.
Конец главы 19.