1053 год, эпоха Бога Света. Деревня Тихая Гавань, лес на окраине.
Сердце Арена колотилось так громко, что, казалось, его стук слышит даже огр. Мальчик сжимал в руке свой маленький топор — смешное оружие против трёхметровой туши, белой шкуры и когтей, способных вспороть дуб, как солому. Он стоял за широкой спиной отца, чувствуя, как дрожат колени, и одновременно пытаясь дышать ровнее.
Отец не двигался. Стоял неподвижно, как скала, перехватив топор удобнее. Только правая рука слегка сместилась — Арен понял: он готовится к удару.
Белый огр сделал ещё шаг. Снег под его лапами скрипнул — низко, противно, будто хруст костей. Из пасти монстра вырвался клуб пара, и в этом сыром дыхании мальчик уловил запах гнилого мяса и сырой земли. Горло сжало от тошноты.
— Не дыши громко, — шепнул отец. Голос оставался ровным, будто он не стоял перед смертью, а просто учил сына рубить дрова. — И не смотри ему в глаза. Они чувствуют страх.
Арен отвернулся. Вместо этого он смотрел на шкуру огра — испещрённую старыми шрамами, белыми рубцами на сером фоне. Где-то на плече зияла глубокая впадина, словно кто-то уже пытался отрубить ему руку. Не получилось.
Он пережил много боёв, — понял Арен. — Но отец сильнее.
В этот миг огр зарычал. Рёв был низким, гортанным, от него закладывало уши, а в груди появлялся зуд, будто кто-то водил по рёбрам наждаком.
— Стоять, — скомандовал отец, хотя Арен и не думал бежать. Он прирос к месту.
Огр разогнался. Невероятно быстро для такой махины — снег взметнулся в стороны, земля вздрогнула, и вот уже серая тень нависла над отцом, поднялась на дыбы, приготовившись обрушить когтистую лапу. Арен зажмурился.
Он услышал свист топора. И — удар. Не тот глухой хруст, с которым рубят дерево, а влажный, тягучий звук. Пахнуло свежей кровью и железом. Арен открыл глаза.
Отец стоял боком, выставив вперёд левую руку — словно прикрывая сына. А правой он вонзил топор в плечо огра, и лезвие застряло между костями. Огр взревел, но не от боли, а от ярости. Рванулся, пытаясь достать противника свободной лапой, но отец уже выдернул оружие — с хрустом и брызгами чёрной крови — и отскочил в сторону.
— Уходи вправо! — крикнул он, и Арен, повинуясь, побежал за ствол толстой сосны. Слышал, как позади снова грохочет бой: отец уворачивался, бил, отступал, снова заходил сбоку. Огр был сильнее, но медленнее. Спартак двигался легко, будто танцевал на льду замёрзшего озера. Каждое движение — точное, экономное, ни лишнего взмаха.
Он же лесоруб, — подумал Арен с удивлением. — Как он умеет так драться?
— Держись за деревом! — снова донёсся голос отца. — Я почти закончил!
Арен не смотрел. Боялся увидеть, как огромная лапа раздавит отца, как когти вспорют его грудь. Он закрыл глаза, прижался щекой к холодной коре и шептал что-то, сам не зная что — может, молитву, которую слышал от матери, а может, просто звал на помощь всех богов, в которых когда-то верил.
Последний удар был похож на раскат грома. Арен вздрогнул, а затем наступила тишина.
Он открыл глаза медленно, боясь увидеть худшее. Отец стоял на колене возле поверженного огра, опираясь на топор. Грудь тяжело вздымалась, с левого рукава сочилась тёмная полоса — кровь.
— Отец! — Арен выскочил из-за дерева и подбежал. — Ты ранен!
— Царапина, — Спартак поднял голову, на губах появилась кривая усмешка. — Он цапнул меня, когда я уже добивал. Не страшно. Помоги встать.
Арен подхватил его под руку — тот опёрся на плечо, и мальчик почувствовал, как тяжела рука отца, как сильно дрожит тело после схватки. Но голос Спартака был спокоен.
— Ты молодец, что не побежал, — сказал он. — И что зажмурился. Мудро. Иногда лучше не видеть, чем смотреть.
Он поднялся, шагнул к туше и выдернул топор. Лезвие было в чёрной слизи. Спартак вытер его о снег, затем о собственный рукав.
— Теперь идём домой. Бревно оставим здесь — завтра заберём. Мне надо перевязать руку, и тебе надо поесть. Не будем говорить матери, что случилось.
— Но мама… — начал Арен.
— Она испугается, — перебил отец. — И потом, это же просто огр. Встречаются иногда. Больше не придёт.
Арен не был уверен, что тот говорит правду. Но промолчал. Взял отца за здоровую руку, и они медленно двинулись по тропе, оставляя за спиной тёмное пятно на белом снегу.
Домой добрались уже в сумерках. Руби стояла на пороге, кутаясь в шаль. Едва увидев мужа, она побледнела — взгляд сразу упал на пропитанный кровью рукав, на усталое лицо Спартака.
— Что случилось? — спросила она тихо, но в голосе слышалась дрожь.
— Ничего, — улыбнулся тот, но улыбка вышла неловкой. — Просто порубил много дров, рука устала. И, кстати, Арен срубил своё первое дерево.
Руби перевела взгляд на сына. Арен виновато опустил глаза. Он чувствовал, что мать всё понимает, не поверила, но решила не расспрашивать.
— Проходите, я согрела ужин, — сказала она и, кашлянув, отвернулась к печи.
Ужин прошёл почти в полном молчании. Арен ковырял кашу, Спартак жевал хлеб, стараясь не делать резких движений. Руби сидела с прямой спиной, уставившись на огонь, и иногда прикрывала рот ладонью, пряча кашель.
Арен заметил, что мать кашляет всё чаще. И что в углу комнаты теперь стоял кувшин с какой-то тёмной жидкостью, пахнущей горькими травами. Он хотел спросить, но отец перехватил его взгляд и едва заметно качнул головой.
Не сейчас, — говорил этот жест.
Когда Арена отправили спать, он не мог уснуть. Лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал сегодняшний день. Как отец держал топор — так, будто он был продолжением его руки. Как уворачивался от огра, словно знал его повадки наперёд. Как говорил «почти закончил» — с такой уверенностью, что Арен поверил мгновенно.
Отец — не просто лесоруб, — думал мальчик. — Он воин. Настоящий. Но почему прячет это?
Он вспомнил сказку о герое Арене, который стал богом. И впервые задумался: а что, если его отец тоже когда-то был героем? Что, если он бежал от своей славы, спрятался в забытой деревне, чтобы защитить семью?
Арен повернулся на бок и глянул в щель между половицами — там, внизу, горела свеча, и мать с отцом тихо разговаривали. Голоса звучали приглушённо, но он разобрал обрывки:
— …слишком близко к деревне… — голос отца.
— …не говори ему правду, пока не пришло время… — матери.
— …он должен расти обычным мальчиком…
Арен затаил дыхание. Он понял одно: родители что-то скрывают. И это, возможно, связано с огром, с лесом, с тем, почему отец так хорошо владеет оружием.
Но усталость взяла своё. Веки тяжелели, мысли путались, и вскоре он провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, полный лишь серого тумана.
Ночью ему приснился другой сон. Он стоял на высокой скале, а перед ним простиралось бескрайнее море, залитое лунным светом. Ветер трепал волосы, и он чувствовал, что должен прыгнуть. Но куда? В пустоту? За горизонт?
Где-то далеко, за водой, мерцал огонёк — маленький, тёплый, как свет из окна родного дома.
Арен проснулся оттого, что в комнату вошла мать. Она поправила на нём одеяло, пригладила волосы и поцеловала в лоб.
— Спи, мой храбрый мальчик, — прошептала она. — Всё будет хорошо.
Затем вышла, и Арен слышал, как за дверью снова послышался её кашель — уже не сдерживаемый, надрывный, долгий.
Арену стало страшно. Но он не знал, чего именно — того, что сегодня чуть не погиб отец, или того, что мать, кажется, болеет.
Он повернулся на другой бок и уткнулся носом в подушку. Долго не мог уснуть, сжимая маленький топор, лежавший рядом на полу — подарок отца, его первое оружие.
Я стану сильным, — пообещал он себе. — Сильным, как отец. И тогда никто из моих близких не пострадает. Никогда.
1053 год, эпоха Бога Света. Деревня Тихая Гавань, утро после встречи с ограм.
Арен проснулся от запаха жареного хлеба и дыма из печи. За окном всё ещё лежал снег, но солнце светило ярко — день обещал быть ясным. Он потянулся, сел на кровати и первым делом глянул в угол, где на полу лежал маленький топор. Тот был на месте, сверкая остро заточенным лезвием. Арен вздохнул с облегчением — вчерашнее не приснилось.
Он быстро оделся, заправил кровать и сбежал по лестнице. Внизу сидела мама — на этот раз не вязала, а просто сидела у печи, прижав к губам кружку с травяным отваром. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но она улыбнулась, увидев сына.
— Доброе утро, — сказала Руби. — Отец уже во дворе. Позавтракай и выйди к нему.
— Мам, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Арен, садясь за стол.
— Всё хорошо, — мягко ответила она. — Просто погода меняется. Это не страшно.
Арен хотел спросить про кашель, но не решился. Быстро съел кашу, запил тёплым молоком и, натянув тулуп, выбежал во двор.
Спартак сидел на своём обычном пне, но теперь не любовался горами, а перевязывал левую руку. Повязка была свежая, белая, и на ней проступили два маленьких пятнышка крови. Увидев сына, он улыбнулся:
— Доброе утро, храбрец. Как спалось?
— Нормально, — Арен подошёл ближе и заглянул в лицо отца. — Рука сильно болит?
— Ерунда, — тот отмахнулся. — Заживёт до обеда. Поможешь дрова сложить?
Они работали молча. Арен подавал поленья, отец укладывал их ровными рядами у стены. Мороз пощипывал щёки, пар вырывался изо рта облачками. Арен то и дело поглядывал на забинтованную руку, но Спартак двигался так же уверенно, как всегда. Только иногда морщился, если задевал рану.
Когда работа была закончена, Арен пошёл к причалу.
Финн сидел на досках, как всегда, с удочкой в руках. Но сегодня он не смотрел на поплавок — он смотрел на дорогу, и, увидев друга, вскочил и побежал навстречу.
— Арен! — закричал он ещё издалека. — Правда, что вы встретили огра? Правда, что твой отец убил его одним ударом?
— Откуда знаешь?
— Мой отец ходил утром в лес и видел тушу. Сказал, такого большого давно не встречал. Расскажи! — Финн схватил его за рукав и потянул на причал. — Как это было?
Арен не сразу нашёлся. Хотелось прихвастнуть, но он помнил, как дрожали колени, когда он стоял за спиной отца.
— Он был огромный, — начал Арен. — Белый, с когтями… Отец сказал мне стоять за спиной, и я стоял. А потом просто… ударил топором. Два раза. И огр упал.
— И ты не испугался? — Финн смотрел с восхищением.
— Испугался, — честно признался Арен. — Но отец сказал, что это нормально. Главное — не убегать.
Финн задумчиво кивнул. Отпустил рукав и сел на причал, свесив ноги.
— Знаешь, — сказал он тише, — я хотел тебе кое-что рассказать. Про моего отца. Он…
— Финн! — раздался голос с берега.
Они обернулись. Отец Финна, Габриэль, высокий худощавый мужчина с острыми ушами и золотистыми волосами, стоял у тропы. Он держал в руке три крупные птицы — серых, с длинными шеями, похожих на гусей.
— Помогите мне их ощипать, — сказал он негромко, но твёрдо. — Мать приготовит пирог.
Финн вздохнул и поднялся. Арен пошёл за ним.
Они устроились за домом Финна, на заснеженном дворе, где стоял низкий стол и две скамьи. Габриэль разложил птиц на доске — они были ещё тёплые, с кровью, застывшей на оперении. Арену стало не по себе, но он взял себя в руки и сел рядом.
— Смотри, — сказал отец Финна, показав, как правильно выдёргивать перья: аккуратно, от хвоста к голове, чтобы не порвать кожу. — Мягко, не тяни. Перо само выходит, если нашёл место.
Арен попробовал. Пальцы скользили по сырой тушке, перья пахли лесом и морозом. Он выдернул первое — длинное, серое, с тёмным краем. Финн делал то же самое, но быстрее — у него уже выросла гора.
— Когда я вырасту, — сказал Финн, не поднимая головы, — я буду охотиться на таких птиц с луком. Отец говорит, это благородное дело. Лучше, чем просто ловить рыбу.
— Твой отец хороший охотник? — спросил Арен.
— Он лучший в деревне, — с гордостью ответил Финн. — Он даже ходит глубже всех в лес. Знаешь, почему он умеет так хорошо стрелять? Он полуэльф. У эльфов зрение лучше, и слух тоже.
Арен хотел спросить ещё, но Габриэль, сидевший на корточках и молча наблюдавший за ними, вдруг сказал:
— Не трепись, Финн. Делай дело.
Финн замолчал, но краем глаза покосился на друга. Арен понял: он хотел сказать что-то важное. Что-то, о чём не говорят при взрослых.
Работали втроём до полудня. Птиц ощипали, выпотрошили, разложили по корзинам. Габриэль поблагодарил их, дал каждому по кусочку вяленого мяса и разрешил идти играть.
— Не уходите далеко, — сказал он. — Скоро ужин.
Вечером Арен вернулся домой и сразу понял: здесь тоже что-то готовится. Мать хлопотала у печи, откуда доносился запах жареного мяса и специй. Она накрывала стол: ставила миски, раскладывала ложки, поправляла скатерть. Отец сидел в углу у камина и чистил старый топор — не тот, что был вчера, а с потёртой рукоятью.
— Садись, — сказала Руби, когда Арен снял тулуп. — Будет пирог.
Ужин был обильным: горячий суп, мясо с овощами, свежий хлеб и на десерт — клюквенный пирог с мёдом. Руби ела мало, и Арен заметил, что она почти не прикасается к пирогу.
Тишину нарушил Спартак. Он откинулся на спинку стула, посмотрел на жену:
— Знаю, ты сердишься. Но я не мог иначе.
— Ты мог предупредить меня, — ответила Руби тихо, не поднимая глаз. — Вместо того чтобы прийти домой с дырой в руке.
— Это не дыра, — попробовал улыбнуться Спартак. — Царапина.
— Царапина? — Руби подняла голову, и в её взгляде Арен увидел гнев и страх. — Огр оставляет царапины? Ты мог погибнуть, Спартак. Мог оставить нас одних.
Арен переводил взгляд с отца на мать. Ему стало не по себе. Он впервые видел их такими.
— Я не мог уйти, — сказал Спартак, и голос его стал серьёзным. — Он вышел на тропу к деревне. Если бы я ушёл, он мог дойти до домов. Там дети, женщины… Вы. Я не мог.
Руби помолчала. Потом глубоко вздохнула и, чуть улыбнувшись, взяла мужа за руку:
— Ты идиот, Спартак. Но я тебя люблю. Просто в следующий раз будь осторожнее. Обещай.
— Обещаю, — ответил он. И улыбнулся в ответ — светло, тепло.
Арен почувствовал, как гора свалилась с плеч. Он взял кусок пирога и отправил в рот.
— А ты молодец, — сказал Спартак, глядя на сына. — Ты не испугался и не убежал. Это главное.
Арен улыбнулся. Он был счастлив — сидеть рядом с отцом, есть пирог, слышать голос матери. И хотя у мамы был кашель, а на руке отца — повязка, в этот момент всё казалось правильным.
Позже, когда Арен ложился спать, он выглянул в окно. За деревней, за лесом, поднималась луна — круглая, бледная, такая же, как во сне, где он стоял на скале над морем.
Он вспомнил разговор с Финном. Он хотел рассказать что-то о своём отце, — подумал Арен. — Но его прервали. Значит, секрет.
Он закрыл глаза. Завтра они снова встретятся, и, может быть, поговорят. Но сейчас он был слишком уставшим и слишком спокойным, чтобы думать о тайнах.
Снаружи завывал ветер, но в доме было тепло.
1053–1054 год, эпоха Бога Света. Деревня Тихая Гавань.
Арен проснулся с первыми лучами солнца — не потому что не мог уснуть, а потому что внутри горело что-то новое, твёрдое, как только что закалённая сталь. Он сел на кровати, сжал кулаки и посмотрел на руки: ещё детские, тонкие пальцы, но в груди уже не было той липкой слабости.
Я сын воина, — сказал он себе. — Я должен быть сильным.
Он оделся быстрее обычного, сбежал по лестнице. На столе лежал завтрак — каша, хлеб, кружка молока. Но Арен не стал есть сразу. Он подошёл к отцу, который уже сидел у камина, чиня старую уздечку.
— Отец, — сказал Арен серьёзно. — Я хочу тренироваться. Стать сильным.
Спартак поднял глаза. Посмотрел на сына с грустной усмешкой, словно знал, что этот разговор случится.
— Я не буду учить тебя убивать, — сказал он ровно. — Но я могу научить тебя быть сильным. Это разные вещи.
— Мне этого достаточно, — ответил Арен.
И они начали.
Каждое утро — пробежка до старого дуба и обратно. Арен задыхался, в горле пересыхало, но он бежал, пока не падал в снег. Отец стоял рядом, сложив руки на груди, и ждал, пока сын поднимется. Не помогал. Но и не ругал.
— Хватит, — говорил он, когда видел, что мальчик выжат досуха. — Завтра пробежишь дальше.
— Финн! — крикнул Арен, вбежав на причал. — Давай бегать на перегонки! Я догоню тебя!
Финн обернулся, удивлённо подняв брови. Он был выше Арена на полголовы и всегда быстрее.
— Ты? Меня? — усмехнулся он. — Да я с тобой даже не напрягаясь…
— Посмотрим, — сказал Арен и, не дожидаясь ответа, рванул с места.
Финн, опомнившись, бросился следом.
Первую неделю Арен проигрывал с огромным отрывом. Финн мог бежать в два раза быстрее, а Арен спотыкался, падал, хватал воздух ртом. Но каждое утро он возвращался. Каждый день требовал новой попытки.
— Ты упрямый как баран, — говорил Финн, но в голосе его звучало уважение.
Потом они начали состязаться в рубке дров — кто быстрее расколет поленницу. Арену было тяжело — топор казался слишком большим, мышцы горели. Но он стиснул зубы и рубил, пока ладони не покрылись мозолями, а кожа не обветрилась от зимнего ветра.
Отец Финна иногда наблюдал за ними, стоя у ворот, и Арен замечал, как его острые уши чуть подрагивают, когда он видит их соревнования.
— Неплохо, — однажды сказал он Арену. — У тебя хорошая хватка. Но слишком торопишься. Удар должен быть плавным, как в танце.
Он показал, как надо держать топор, как вкладывать в удар вес всего тела. Арен попробовал — и полено раскололось с первого раза.
— Вау, — выдохнул Финн. — Пап, ты никогда меня этому не учил!
— Ты не просил, — пожал плечами тот.
Шли месяцы. Снег таял, появлялись проталины, потом лес оделся в зелень. Весна сменилась летом, а Арен и Финн не останавливались.
Они бегали по полям, плавали в ледяной реке, носили тяжести, рубили дрова, качали пресс, боролись на земле до хрипоты. Иногда к ним присоединялись другие мальчишки из деревни, но быстро выдыхались.
— Вы сумасшедшие, — говорили они, глядя, как Арен и Финн, запыхавшиеся, мокрые от пота, снова хватаются за брёвна.
Финн оглядывался на друга с удивлением, но ничего не говорил.
К концу лета они стали равны. Финн всё ещё был быстрее на коротких дистанциях, но Арен обгонял его на длинных. Арен рубил дрова быстрее, но Финн точнее бросал камни и умел бесшумно ходить по лесу. Они дополняли друг друга, как лезвие и рукоять одного меча.
Однажды они сидели на причале, болтая ногами над водой, и Финн вдруг сказал:
— Помнишь, я хотел тебе кое-что рассказать? Про отца?
— Помню, — кивнул Арен. — Он всё время тебя перебивал.
— Да, — Финн понизил голос. — Он не хотел, чтобы я говорил. Но я скажу. Мой отец…
Он замолчал, глядя, как солнце садится за горы. Вода блестела золотыми искрами, и на миг обоим показалось, что они видят вдалеке тени, движущиеся между деревьями.
— Потом, — сказал Финн. — Сейчас не могу. Он где-то рядом.
Арен кивнул. Он привык к этим оговоркам. Но в душе чувствовал: тайна Финна когда-нибудь раскроется.
В ту ночь Арен проснулся от странного звука. Он сел на кровати и прислушался — тишина была необычной, тягучей. Даже ветер, казалось, замер.
А затем он услышал шаги. Лёгкие, почти неслышные, но различимые. Шаги отца — но не в комнате, а снаружи. Арен подошёл к окну, прижался лицом к стеклу.
На улице было темно, но в лунном свете он увидел фигуру отца, стоящего у калитки. Спартак смотрел в сторону леса и держал не топор, а длинную палку — наконечник блеснул в лунном свете. Копьё.
А затем Арен поднял глаза выше — и увидел вторую фигуру.
Отец Финна сидел на толстой ветке старого дуба, почти сливаясь с кроной. В руках он держал лук — длинный, тёмный, из неизвестного Арену дерева. Тетива была натянута, стрела лежала на месте. Он не двигался, замер, словно сам стал частью дерева.
Арен затаил дыхание. Он не мог разобрать, что они видят в лесу, но по их позам понял: что-то идёт. Что-то, что не должно подходить близко.
Отец Финна вдруг повернул голову — резко, как сова, — и уставился прямо на окно Арена. Их взгляды встретились на мгновение, и Арену показалось, что светлые глаза пронизывают его насквозь. Но полуэльф не издал ни звука. Он просто поднял руку и сделал знак — старый, странный жест, похожий на тот, которым охотники приказывают добыче замереть.
Арен замер.
Отец Финна снова повернулся к лесу. Спартак поднял копьё. Тишина стала такой плотной, что Арен слышал, как колотится его сердце о рёбра.
А затем раздался свист — короткий, резкий, как удар плети. Стрела сорвалась с тетивы, и где-то в лесной гуще раздался глухой стон.
Спартак шагнул вперёд. Ещё один свист — и снова стон, уже ближе, почти у кромки деревьев. Арен не мог отвести взгляда. Он видел, как отец Финна, всё ещё сидя на ветке, перезаряжал лук с холодной бесстрастностью — словно это была не охота, а работа.
Когда всё стихло, Спартак развернулся и пошёл в сторону леса, унося копьё. Отец Финна бесшумно спустился с дерева и скрылся в темноте, не оглянувшись.
Арен стоял у окна, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
Они — не просто отец и его друг, — понял он. — Они — отряд. Защищают деревню, но никто не знает, от чего именно.
Он лёг в кровать и долго смотрел в потолок, перебирая только что увиденное.
Завтра он расскажет Финну. И они решат, что делать.
Завтра.
Конец главы 2.