— Ах, как жаль! Говорят, ёансок так полезен для здоровья.
— И не говорите. Да к тому же, говорят, от порчи оберегает — потому, верно, его высочество и пожаловал столько украшений с ёансоком.
Едва вернувшись в свои покои в Сучжонгуне, Ён Хе с отвращением сорвала серьги и отшвырнула их. Она велела унести весь ёансок до последнего камня в хранилище, и Сан А с сангун Хан мысленно цокнули языком. Зная, как госпожа не выносит вещей, добытых из тел нечисти вроде ёансока, они нарочно ничего ей не говорили, — и какой же проклятый болтун распустил язык?
— Ой, смотрите.
Служанки, нагруженные ларцами и направлявшиеся в хранилище, обернулись на чей-то возглас. Посреди двора стоял наследный принц Пэк Ён, видно, откуда-то возвращавшийся. А перед ним, дрожа всем телом, стояла служанка.
— Ой, да ведь это та, с кем я живу в одной комнате.
Первой её узнала служанка Со. При её словах глаза остальных служанок сузились. Это была одна из тех, кого недавно прислали пополнить Кёнхунгак: ей не хватило места, и её поселили в Сучжонгуне. Эта служанка с самого начала в открытую выведывала дела Сучжонгуна и распускала сплетни о госпоже Хон-бин, так что всем было с ней неуютно.
— Что там случилось?
Слов было почти не слышно, но было ясно, что она прогневала наследного принца Пэк Ёна. Наследный принц сказал несколько слов и ушёл, а потом пёльгамы потащили рыдающую служанку прочь. Издали казалось, что ничего дурного она не сделала, так что оставалось только гадать, в чём дело.
Наконец служанки увидели, что к ним идёт служанка Пак, которая лежала ниц неподалёку от того места, и, сбившись в кучку, стали её ждать. Уж служанка Пак-то наверняка расскажет им, в чём дело. Едва служанка Пак подошла, они двинулись дальше. Если слишком долго стоять на месте, это бросится в глаза. Служанка Пак быстрым шагом влилась в их стайку и забрала у каждой по ларцу, составив себе ношу. Пришедшая с пустыми руками служанка Пак в мгновение ока стала нести ларцов не меньше, чем остальные.
— Барышне Со с сегодняшнего дня опять придётся спать одной.
От слов служанки Пак служанка Со широко раскрыла глаза.
— Её прогнали?
— Его высочество изволил сказать, что от этой служанки несёт табаком, это ему крайне неприятно, так что пусть в Сучжонгуне больше и ноги её не будет, а раз она не умеет содержать себя в чистоте, пусть её отправят в прачечную и сперва научат этому.
Если самым желанным местом службы для служанок были личные покои, то прачечная была одним из самых нежеланных. Конечно, стирали там и мочили руки в воде не сами служанки. Такую чёрную работу, разумеется, делали дворцовые рабы, но выслужиться при высоких особах оттуда было нечего и думать, да и обращались там с людьми очень скверно. Стирать каждый день не приходилось, но одежда во дворце была дорогая, обращаться с ней нужно было бережно, а если что случалось — жди сурового выговора. Зато, как ни старайся, похвалы там не дождёшься. Служанке, которая была приписана к Кёнхунгаку, стоявшему бок о бок с Тэджоджоном, где часто бывали высокие особы, попасть в прачечную — как тут не разрыдаться.
А разве от неё пахло табаком?
Пока служанки злорадствовали — так ей и надо, наверняка лазутчица была, — служанка Со одна недоумённо склоняла голову набок.
Курить-то она, кажется, курила.
Табак курила примерно половина придворных. Говорили, он и для здоровья полезен, и скопившуюся в душе досаду снимает, так что не курить вроде бы и незачем, но служанка Со не курила. Вон-бин, растившая служанку Со как дочь, строго её воспитывала и курить не позволяла, а перед самой смертью наказала ей: «Непременно помни мои наставления», — поэтому служанка Со к табаку даже не притрагивалась. Сама не куря, она, разумеется, была чувствительна к его запаху.
Однако служанка из Кёнхунгака, с которой она делила комнату, ни разу не досадила ей запахом табака.
Не похоже было, что она не умеет за этим следить.
Да и вообще не бывает служанок, от которых разит табаком. Табаком пахло в основном от мелких чиновников. У таких людей хватало денег на табак, но не было рабов, которые как следует за ними ухаживали бы. Таким людям доставался только дурной табак. По сравнению с тем, что курили они, табак служанок был хотя бы средней руки.
Курили и королева, и вдовствующая королева. Когда табак покупали от имени Тэджоджона, кто посмел бы нажиться на королеве? Тогда сангун заодно покупали табак и для себя, и для служанок. Так выходило дешевле. Конечно, табак, который курила королева, и тот, что курили сангун со служанками, был совсем разного качества.
Сколько ни думай, а запах-то она заглушала хорошо. Странно.
Но и сказать, что наследный принц Пэк Ён придрался к ни в чём не повинному человеку, тоже было трудно. К чему-нибудь другому — ещё может быть, но табак — не то, к чему можно придраться. Многие и не курили вовсе. Одним не нравились вкус и дым, другим табак от природы не подходил, третьим было жалко на него денег — много было людей, сторонившихся табака по разным причинам. К тому же люди говорили, что табак полезен, а вот лекари утверждали, что он вреден. Поэтому некоторые и не курили.
Выходит, пока не почуешь запаха, не узнаешь, курит человек или нет. Раз сказал, что пахнет, — значит, пахло. Табак слишком неопределённая вещь, чтобы к нему придираться на пустом месте.
Ну да, наверное, у него чуткое обоняние.
Говорят, на всякого ловкача найдётся ловчее. У неё самой нос довольно чуткий, но почему бы не найтись кому-то и почутче? «Бывает», — решила служанка Со и переступила порог хранилища.
С каждым днём Ён Хе всё тяжелее было находиться в одной комнате с этим неведомым мужчиной. Не потому, что он был перед ней в чём-то виноват или чем-то ей грозил. Как раз наоборот — поэтому ей и было с ним тяжело.
— Подойдите-ка сюда.
Он всё звал её, и она качала головой. Со стороны это, наверное, выглядело как жеманство, и ей было неловко, но ей правда было так стыдно и так не по себе, что она не могла этого вынести.
— Ваша покорная слуга здорова. Зачем ей такие драгоценные снадобья?
— Когда вы немного поправитесь, я велю убрать снадобья. Но сейчас вы ведь так исхудали. Я боюсь, что вас унесёт ветром.
— Меня не унесёт ветром. Во дворце много ушей, так что прошу вас, ваше высочество, не ставьте вашу покорную слугу в неловкое положение.
— Пусть ушей и много, но ведь все это люди Сучжонгуна. В чём же беда?
Разве все здесь — люди Сучжонгуна?
Наверняка тут есть и присланные из Тэджоджона, и из Тхонмёнджона, и из тронного зала, и ещё много кто. Одних прислали, других переманили, и если кто доносит только в одно место — это ещё полбеды: может найтись и такой, что берёт мзду в трёх-четырёх местах. Ён Хе покачала головой. Такие драгоценные снадобья она принять не могла.
Перед ней было разложено множество всего: не только панты или дикий женьшень, но и редкостные травы, что, говорят, растут в лесах, где обитает нечисть. Были тут и жемчуг с ноготь большого пальца, и кораллы, и даже внутренние ядра нечисти и священных тварей. От одного вида всякой желчи синего змея да крови красного змея её замутило. Ён Хе нахмурилась, и Пэк Ён спросил:
— Чего вы так опасаетесь? Сомневаетесь, откуда всё это?
Он попал в самую точку, и Ён Хе не нашлась что ответить.
— Или думаете, что всё это добыто мучениями живых существ?
Ён Хе вздрогнула и застыла, а потом расслабилась и улыбнулась.
— Я проявила слабость.
Она знала, что нельзя такое показывать, но Ён Хе всё это было противно. Она не могла вынести, когда ради спасения одного губят другую жизнь, которая жила себе спокойно. Это было ужасно. То, что выживать нужно даже такой ценой.
Благородно, красиво. С детства она знала: выживет лишь та, что так выглядит. Но жить Ён Хе было тяжело. В детстве она каждую ночь навзрыд плакала на груди у Сан А, которая была старше её на четыре года. Сан А запирала дверь, обнимала её и накрывалась вместе с ней одеялом с головой. Чтобы плач не услышали.
Ведь если бы плач услышали, ей пришлось бы расплачиваться за то, что она не была благородной и красивой. Повзрослев, она перестала плакать на груди у Сан А, но нрав Ён Хе от этого не переменился, и ей всегда всё давалось тяжело.
Стоит ли жизнь того, чтобы жить, отнимая другие жизни, — в этом она не была уверена. Ради кого она живёт? Ради отцовской власти? Ради материнского покоя?
— Вы думаете, супруга, что все эти снадобья принесены в жертву ради вас? — спросил Пэк Ён.
Ён Хе не ответила, и Пэк Ён погладил её ухо без серьги. Отшвырнув серьги с ёансоком, Ён Хе уже несколько дней не носила серёг. Среди придворных дам не носить серёг было всё равно что не надеть одну из частей наряда, но стоило ей что-то повесить в уши, как вспоминалось ощущение глаза нечисти, болтавшегося у неё в ухе, и это было невыносимо.
Рука Пэк Ёна была очень нежной. В прикосновении к уху была ласка, но и что-то такое, от чего по спине пробегал холодок, и Ён Хе тихонько отстранилась, избегая его руки.
Пэк Ён посмотрел на свою руку, оставшуюся в воздухе, и заговорил:
— Не знаю, думаете ли вы, супруга, что можете распоряжаться жизнями всех этих существ, но никто на свете — ни король, ни даже Нефритовый император — не властен над сроком жизни.
— …
— Про такие вещи говорят, что их приносит удачный случай. А удачный случай — это и есть судьба, связь, предначертание. Те, кому выпал такой случай, распорядились им по своей воле. Кто разбогател, кто обеспечил старость родителям — каждый использовал этот случай по своему разумению и своему долгу. У тех, кто обратил его в деньги, нелёгкая жизнь, должно быть, стала полегче. А я дал им такую жизнь и взамен получил всё это. Если всё это сгниёт в хранилище, случай утратит свой смысл, и конец этих священных тварей тоже окажется бессмысленным. Вы не думали об этом так?
— Ваша покорная слуга рассудила опрометчиво.
— У каждого свой взгляд. К тому же и я, говоря так, не обязательно так думаю, так что не смотрите на меня такими глазами.
Какими глазами?
Ён Хе удивилась, и Пэк Ён тронул ворот нижнего халата. Он был похож на смущённого мальчика.
— Как на благородного мужа.
— На благородного мужа?
— Я не благородный муж.
Пэк Ён сказал это, опустив голову, а потом украдкой поднял на неё глаза. Уши у него опять слегка покраснели. Ён Хе, озадаченная его застенчивостью, совсем не вязавшейся со смыслом слов, заморгала — и поняла. Рукой, которой он теребил ворот, он только что гладил её ухо. Он смущался того, что коснулся её уха и поймал на себе её взгляд.
— Как же не благородный муж, ваше высочество? Если вы так говорите…
— Нет. Не такой я человек.
Он сказал это с ясной улыбкой, но твёрдо. И она, не найдя слов, молча опустила глаза.
Я не тот человек, что был вашим мужем.
Вот что он говорил. А его жесты всем телом твердили: «Ты мне нравишься».
Такая любовь. Она уже была женой другого мужчины и жила как будущая мать государства — и вдруг такая любовь, простая, как полевой цветок. Как же она досадовала на своё сердце, которое от этого щекотно замирало.