Едва увидев Хон-бин, королева от возмущения хлопнула ладонью по подлокотнику. «Ваше величество», — тихо урезонила её сангун О, и королева, фыркнув, облокотилась на подлокотник и полулёжа устроилась на тюфяке.
Ишь, как привольно ей живётся!
Сама королева изводится день за днём, а невестка, раз муж вернулся живым, и горя не знает, будто на облаке плывёт. Королеве так и хотелось наговорить ей колкостей.
Больше всего глаза резал норигэ, до крайности похожий на самчхонджу. Говорили, Пэк Ён явился в Сучжонгун, нагруженный ларцами с добром. Сын был мягкого нрава, но глупцом не был. Этикет знал досконально, политическое чутьё имел тонкое. Не мог такой сын подарить своей бин самчхонджу, прекрасно зная, что это наделает беды. А раз так…
Значит, он только выглядит как самчхонджу, а на деле вовсе не он.
Беда была в том, что она не понимала, зачем сын так её дразнит. Ведь до того, как уйти на войну, он был почтительным сыном и хорошо знал, что у матери нет другой надежды, кроме него.
Если он и переменился, то наверняка из-за этой девчонки!
От такой мысли и пощёчины было бы мало, но королева подавила гнев. Король, не совладав с яростью, не раз поднимал руку на Хон-бин, но ничего хорошего из этого не вышло. Народ неизменно жалел Хон-бин.
Красотой она и правда превзошла мать. Ох уж эти люди в нашей стране — вечно пасуют перед красавицами.
Пока вносили чайный столик, королева внимательно разглядывала лицо Хон-бин.
Во время трёхлетнего траура король, заявив, что видеть её не может, выгнал Хон-бин из дворца. Так она оказалась в дворцовой усадьбе, но, говорили, «дворцовой усадьбой» это можно было назвать разве что на словах: жила она в соломенной хижине.
Говорили, ей выделили под усадьбу хижину, принадлежавшую Нэсусе.
Тогда королеве было её жаль. Стоило вспомнить о смерти сына — и кровь закипала, но, думая о её женской доле, она не могла не сочувствовать. Наследная принцесса, которая через месяц после свадьбы проводила мужа на войну, так его и потеряла, стала для всех врагом и жила в соломенной хижине. Слишком тяжкая доля для драгоценной дочери семьи сподвижников основателя династии. Как, должно быть, огрубели её нежные руки, как иссушили бедность и страдания то лицо, что звали первой красотой Хэсона…
Так она думала, а на деле…
Как же она ничуть не изменилась?
Она ведь немножко надеялась…
Что это личико небожительницы хоть чуточку станет человеческим.
Королева закусила губу.
Вспомнилось, как она впервые увидела Хон-бин. Той было всего пять лет. Едва ковылявшая малышка была хороша, как куколка. Мать девочки, благодаря красоте получившая место слишком высокое для своего происхождения, нелепо выставляла дочь впереди себя, будто размахивая знаменем. Зато девочка была кроткой и тихой. Тем она и понравилась — что была не похожа на мать. Вдобавок мать при своей вульгарной внешности была счастливо плодовита — значит, и дочь унаследовала бы это счастье. Уже тогда её мать родила шестерых сыновей. Прекрасный род, нрав без странностей, выдающаяся красота да ещё и все надежды на многодетность — королева с самого начала приглядела эту девочку в жёны сыну.
Детей должно быть много.
Она и сама была слаба здоровьем, да и король не мог похвастаться крепостью, так что выносить королевское потомство ей было очень тяжело. Если нет твёрдой опоры в наследнике, королевская власть оказывается под серьёзной угрозой. Даже сильная власть без будущего — что замок из песка перед волной. Как же мучился государь, признанный самими небесами и наделённый безупречным правом на престол, оттого, что не был благословлён потомством! Дети умирали, не успев родиться, или, родившись, не доживали до года, и все были изранены и измучены этим.
Из королевских детей выжили лишь несколько принцесс от младших жён, и весь королевский дом пребывал в тревоге. И вот наконец родился наследник. Невестка, которую она наметила в жёны такому сыну, была хороша во всём.
Судьба многое перевернула. До королевы доходило, что Хон-бин соблюдала трёхлетний траур усерднее всех. Доходило и то, что, живя в тяжкой нужде, она изо всех сил билась за своих людей и её полюбили многие в народе. Одна капля жалости, вторая — так они и смешались с ненавистью, и королева уже не могла ни всецело её ненавидеть, ни всецело жалеть, но…
Надо же, какая везучая девка.
Перед королевой сидела несравненная красавица, будто вдруг сошедшая с картины, где нарисована небожительница. Она немного похудела и оттого стала чуть менее красивой, но более трогательной. Нет, это была лишь иная красота. Если есть красота цветка, омытого утренней росой, есть и красота цветка, колеблемого осенним ветром, — у каждой свой нрав, но в конце концов обе они цветы.
Как же она хороша!
Влажно сияющие чёрные глаза, будто в них вставили звёзды, блестящие волосы, белоснежная кожа — словно снег, выпавший в древнем лесу, куда не ступала нога человека, а губы — будто одинокий цветок камелии, упавший на этот снег. Оставалось только растерянно усмехнуться.
— Уму непостижимо, просто уму непостижимо.
Всего-то три года лишений — и мёртвый муж возвращается, превозносит жену так, словно она для него весь мир, и несёт ей все сокровища мира. И впрямь девка на редкость удачливая.
— Простите…
Даже склонённая голова, будто она в чём-то провинилась, придавала ей вид одинокого цветка. Взгляд королевы слегка сместился. Было видно, как у служанок, давно не видевших Хон-бин, на миг затуманился и остекленел взор. Опытные сангун знали своё место, но молоденькие служанки и прежде, бывало, теряли голову от облика этой красавицы. Не одних лишь мужчин она лишала рассудка. Перед ней все затаивали дыхание.
— Глядя на тебя, понимаешь, что значит «красота, губящая царства».
Существо, при виде которого слишком хорошо понимаешь, что такое красавица, способная погубить страну.
— Прос…
— Довольно, довольно. Даже попугай разговаривает разнообразнее тебя.
— Про…
— Довольно, я сказала!
После этих слов Хон-бин больше ничего не говорила. Только сидела, опустив глаза.
С виду небожительница, а ведёт себя как неуклюжая медведица.
Королева недовольно нахмурилась. Будь у неё иной выход, она бы тут же, как ей хотелось, запустила в эту девку чашкой с водой и велела убираться, но беда была в том, что эта небожительница была её единственной соломинкой.
Справится ли она?
Королева сомневалась, но выбора не было. Она медленно заговорила.
Во дворце говорят иносказаниями. Вступления длинные, суть скучная. Поэтому, если зазеваться, можно прийти к совершенно немыслимому выводу.
Именно так и вышло теперь с Ён Хе.
— Ваше величество, как же ваша покорная слуга…
— Скажу твёрдо: я не прошу тебя быть лазутчицей.
Лицо королевы было полно величия, а лицо Ён Хе затянули тучи замешательства. Она беззвучно шевелила вишнёвыми губами, но не стала раздражать королеву возражениями вроде «однако…».
Так и есть, такое могло прийти в голову только сангун О. Какая пошлость.
Сангун Мун мысленно поморщилась.
Сангун О вошла во дворец вместе с королевой. Дочь рабов, живших в доме хозяев, она и теперь не была освобождена от рабского состояния. Сангун Мун, родившейся в семье сословия чунъин 1, выросшей в достатке и лишь затем попавшей во дворец, сангун О раздражала во всём. Больше всего раздражало её высокомерие — будто она одна радеет о королеве. Кто в Тэджоджоне не радеет о королеве? Все они — рабы и руки-ноги королевы.
1 Чунъин — «средние люди», сословие между знатью и простолюдинами: переводчики, лекари, счётные чиновники и т. п.
— Ваше величество…
На прекрасном лице Хон-бин проступила глубокая печаль.
— Как же странно и дерзко ты себя ведёшь. Мать хочет знать, как живёт её сын, — что тут такого трудного, что у тебя такое лицо?
Видя, как нахмурилась королева, Ён Хе опустила глаза.
Только что королева повелела Хон-бин сообщать ей обо всём, что происходит в Сучжонгуне, и прежде всего о каждом шаге наследного принца Пэк Ёна. Беда была в том, что сообщать об этом она велела «так, чтобы никто не знал, даже сам наследный принц Пэк Ён». Как ни посмотри, это означало стать лазутчицей королевы. Сообщать о делах Сучжонгуна втайне от хозяина Сучжонгуна! Немыслимое дело, но свекровь с совершенно невозмутимым видом требовала этого, прикрываясь священными узами матери и сына.
— Покарайте вашу покорную слугу.
Одним словом — не стану. Королева крепко сжала кулак. Ах ты… Но сдержалась. Дело было не только в достоинстве матери государства, но прежде всего в том…
Но просто взять и всё разнести здесь…
…что сын, Пэк Ён, вёл себя странно.
Пэк Ён теперь нисколько не интересовался ею, своей матерью. Конечно, за три года она немало сил вложила в нынешнего хозяина Восточного дворца, так что запасной путь у неё был.
Я не всё потеряла.
Королева сжимала и разжимала кулаки.
Да, я всё сделала правильно. Я была права.
Что сын может умереть, она допускала, но что он может перемениться — и подумать не могла. Он ведь был таким постоянным. Беда была в том, что об этом она не подумала.
Ни в чём я не виновата.
И всё же смотреть сыну в глаза она никак не могла. Презрительный взгляд сына был ей непривычен и страшен. Сын, который всю жизнь был её дитятей и, казалось, сделал бы для неё что угодно, так переменился, будто…
Я тут ни при чём.
…будто в этом была её вина, сколько бы она ни твердила себе, что это не так.
Нет, это всё эта коварная девка.
Королева крепко сжала кулак. Невестка была так ненавистна, что хотелось сию же минуту ударить её. Но вместо того чтобы отхлестать невестку или крикнуть, чтобы принесли розги, королева пристально уставилась на неё.
Хон-бин, видно, тяготилась этим взглядом: её глаза блуждали по полу. Будто она искала карпа в мутной воде.
Королева царапала ногтями край подлокотника. Нервный звук, будто скребёт кошка, разносился по комнате. Наконец она сказала:
— Красивый норигэ.
Вот оно.
Как ни посмотри, норигэ походил на самчхонджу. Разумеется, у королевы были все причины разгневаться. Что же делать? Как, держась покорно, доложить, что это не жемчуг? Замешательство туманом заволокло мысли Ён Хе. Однако королева, против ожидания, заговорила о другом:
— А ты слышала, откуда взялся этот красивый норигэ?
Ён Хе невольно подняла голову.
— Откуда… взялся?
— Да. Не веришь же ты всерьёз, что сын, которого три года назад считали мёртвым, вернулся и говорит: «Ничего не помню»? Пусть лицо у тебя как цветок, но голова-то должна быть человеческая?
От острой, как лезвие, колкости Ён Хе съёжилась. Сангун Мун осторожно взглянула на королеву. Что наследный принц Пэк Ён теперь всячески печётся о Хон-бин, знал весь дворец. А к родной матери, королеве, он даже с поклоном не приходил, так что у королевы как у матери были все причины гневаться, — но и выплёскивать весь свой гнев на Хон-бин было нельзя.
Потому что Хон-бин жаль? Потому что это несправедливо? Нет — потому что наследный принц Пэк Ён ещё мог снова стать наследником престола. Королеве предстояло однажды стать вдовствующей королевой, и с наследником нужно было, насколько возможно, сохранять добрые отношения. Сколько матерей и сыновей во все времена и во всех краях рассорились из-за женщины!
А сангун О лишь подливала чай в чашки, которые королева осушала залпом.
Чайному обряду выучиться можно, а ума не прибавишь. Низкая порода.
Сангун Мун, подавив вздох, наблюдала за Хон-бин. За три года Хон-бин натерпелась всякого, но слова о том, что голова у неё пустая, её, видно, всё же уязвили: лицо её чуть омрачилось. Но и только. Почти ничем себя не выдав, она звонко произнесла: «Простите».
Недаром её звали жемчужиной рода Хон.
Хон-бин по-прежнему держалась безупречно. «Как ей это удаётся?» — мысленно восхитилась сангун Мун. И тут лицо королевы переменилось. Совсем не так, как минуту назад, когда она раздражённо бранилась, — с суровым видом она заговорила:
— Говорят, Пэк Ён совсем не тратит личную казну. Откуда же он взял такие сокровища? Ты не задумывалась?
В отличие от сангун Мун, восхищавшейся её безупречностью, в голове у Ён Хе всё смешалось, словно в развалинах после удара молнии. Не из личной казны? Тогда на какие деньги муж раздобыл все эти невероятные вещи? Где? Как? На что?
Если подумать, всё это было очень странно. Он вернулся всего несколько дней назад — откуда же он всё это взял? Вещи, которые, чтобы добыть, пришлось бы перерыть весь Хэсон, — как за несколько дней?
Что же произошло?
Ён Хе не смогла ответить на вопрос королевы.