Глава 4: Любовь
После той драки в проулке прошло три дня.
Три дня, за которые Рин Асакура вела себя... странно. Не хорошо. Не плохо. Именно странно.
На литературе во вторник я снова забыл имя автора. Учитель вздохнул, класс приготовился к привычному представлению, но Рин просто смотрела в окно. Даже не повернулась. Кто-то из свиты хихикнул, но без её поддержки смех быстро угас.
Ямада наклонился ко мне сзади и прошептал:
— Она что, заболела?
— Не знаю.
— Может, у неё температура? Или она голос потеряла? А что, так бывает?
— Ямада, отстань.
Но я и сам задумался. Рин Асакура не болеет. Рин Асакура — это стихийное бедствие в школьной форме. Она не замолкает. Она не упускает возможность меня унизить. Это её хобби, её ритуал, её... способ общения? Не знаю. Но она молчит. И это напрягает сильнее, чем её самые едкие комментарии.
На математике меня вызвали к доске. Я перепутал формулу. Стер. Написал заново. Снова перепутал. Учитель покачал головой. Я ждал. Весь класс ждал.
— Садись, Накамура, — сказал учитель.
И всё. Она ничего не сказала. Я сел на место, чувствуя, как что-то внутри сжимается. Не страх. Не обида. Скорее, недоумение. Как будто ты привык к шуму поездов за окном, а потом вдруг переехал в деревню. Тишина. Слишком много тишины.
В столовой в среду я сидел за своим обычным столиком у колонны. Рис, рыба, суп. Ничего необычного.
Рин сидела через три стола со свитой. Минами что-то рассказывала, Юка смеялась, а Рин молча ела. Аккуратно, как всегда. Ни одного лишнего движения.
Я смотрел на неё. Не специально. Просто взгляд сам находил её в толпе. Привычка за три года. Обычно я отслеживал, где она, чтобы знать, откуда ждать удара. А теперь...
Она подняла голову.
Наши взгляды встретились. Секунда. Две.
И она отвела глаза первой.
Я замер с палочками в руке. Она отвела глаза. Не я. Она. Рин Асакура, королева школы, которая всегда смотрела на меня сверху вниз, которая никогда не отводила взгляд первой...
Отвела глаза.
— Что за... — пробормотал я.
— Ты о чём? — Ямада, сидевший напротив, поднял голову от тарелки.
— Ничего. Ешь.
Я уткнулся в рис. Сердце стучало быстрее, чем нужно. Почему она отвела взгляд? Она никогда так не делала. Раньше она смотрела до победного, пока я не опускал глаза. А теперь...
«Наверное, у неё просто настроение плохое», — подумал я. — «Или она устала. Или... да какая разница?»
Но пакетик виноградного сока, который она подложила мне на поднос в первый день, до сих пор лежал у меня в рюкзаке. Я его почему-то не выбросил.
Минами Сакурай сидела рядом с Рин и наблюдала.
Она заметила, что Рин стала реже язвить. Заметила, что она отводит взгляд от Накамуры. Заметила, что на большой перемене она смотрит в сторону колонны чаще, чем в телефон.
Но Минами не делала выводов. Она просто отмечала факты. Как человек, который собирает пазл, но ещё не видит картинки целиком. Факт первый: Рин перестала унижать Кэйто. Факт второй: она смотрит на него, когда думает, что никто не видит. Факт третий: она отводит взгляд, когда он смотрит в ответ.
«Странно, — подумала Минами. — Очень странно».
Но пока она молчала.
В четверг после уроков я шёл домой через тот самый проулок. Тот самый, где три дня назад меня чуть не избили. Тот самый, где Рин разбросала троих старшаков и сказала: «Тебя имеет право трогать только я».
Я знал, что здесь опасно. Знал, что хулиганы могут вернуться. Но я ходил здесь всё равно. Не из храбрости. Скорее, из привычки. Или из чего-то ещё.
Я шёл и думал о том, как она сказала «я устала». Три года. Три года она меня унижает. И это выматывает. А теперь она молчит. Что изменилось?
Я завернул за угол и вдруг заметил движение. У дальнего конца проулка кто-то стоял. Высокая фигура. Длинные волосы.
Я замер.
Фигура исчезла за поворотом. Быстро. Слишком быстро, чтобы я успел разглядеть лицо.
«Рин? — мелькнула мысль. — Да нет, бред. Что ей здесь делать? Она живёт в другой стороне».
Я постоял ещё минуту. Тишина. Только ветер гудел в проводах.
«Показалось».
Я пошёл дальше. Но чувство, что за мной кто-то присматривает, осталось со мной до самого дома.
Вечером я сидел в своей комнате. За окном темнело. На столе лежал учебник, который я не открывал, и рюкзак.
Я достал из рюкзака пакетик виноградного сока. Тот самый. С первой недели. Я держал его в руке и смотрел.
Почему она его подложила? Почему перестала унижать? Почему отвела взгляд в столовой? Почему мне показалось, что я видел её в проулке?
«Она же меня ненавидит, — подумал я. — Три года унижала. Это не может быть ничем другим».
Я положил пакетик обратно в рюкзак. Выключил свет. Лёг в кровать и уставился в потолок.
Где-то внутри меня зарождалось странное чувство. Не благодарность. Не обида. Что-то новое.
Что-то, чего я пока не понимал.
[КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОЙ ГЛАВЫ]