Эрлик проснулся от холода. Казарма, в которой он теперь жил вместе с другими рекрутами, хранила ночной мороз. Деревянные ставни на окнах были наглухо закрыты, и лишь тонкие щели пропускали редкие лучи зимнего рассвета. Воздух был сухой и ледяной, дыхание его и соседей поднималось лёгким паром.
Он лежал некоторое время, глядя в потолок, слушая, как где-то рядом поскрипывают нары под весом ворочающихся мальчишек. Мысли всё равно возвращались к Вейсу. Разбитый череп, визг, слёзы, судороги… и тишина после последнего удара. Эрлик поморщился, провёл ладонью по лицу, будто мог стереть из памяти эти картины.
— Вставай, — раздался рядом голос Гарра. Тот уже натягивал сапоги, шмыгая носом от холода. — Сейчас позовут.
— Зачем? — спросил Эрлик, садясь и пытаясь прогнать сонливость.
Гарр пожал плечами:
— Не знаю. Но Ричард приходил. Сказал — тебя ждёт.
Эрлик удивился. Обычно утренние часы посвящались простым обязанностям: заправить нары, натаскать дров в печь, наскоро умыться ледяной водой из бочки во дворе, и только потом — завтрак, общий сбор, занятия. Тренировки никогда не начинались так рано.
Он оделся и вместе с остальными спустился в общий зал. Там уже стояли миски с похлёбкой и куском хлеба. Каша была жидкой, серой, почти безвкусной, но тёплой. Эрлик ел медленно, не чувствуя вкуса. Гарр, как всегда, уплетал с удовольствием, шутил с другими мальчишками.
Едва Эрлик доел, в зал вошёл Ричард. Его шаги сразу заставили всех замолчать.
— Эрлик, — коротко сказал он. — Со мной.
Мальчишка поднялся. Несколько пар глаз уставились на него с любопытством. Никого больше Ричард не позвал. Гарр нахмурился, но ничего не сказал.
На улице было морозно. Снег скрипел под сапогами, воздух кусал щёки. Тренировочная площадка, огороженная деревянным забором, казалась безмолвной: только серый рассветный свет ложился на занесённые снегом стойки для мечей.
Ричард остановился, обернулся к Эрлику.
— Ты удивлён, что я позвал тебя так рано?
— Да… — признался тот. — Мы ведь обычно тренируемся позже.
— Так и есть, — кивнул Ричард. — Но отныне твои тренировки будут другими. Ты достиг уровня Бронзы. Остальные мальчишки ещё нет. Для них сейчас достаточно силы, бега и дисциплины. Но тебе… — он посмотрел прямо в глаза Эрлику, — тебе пора учиться владеть мечом по-настоящему.
Слова ударили в сердце. В груди у Эрлика смешалось что-то похожее на гордость и холодный страх. Он хотел стать сильным, хотел доказать себе, что достоин. Но внутри тут же поднялся другой голос — голос, что шептал: «А достойны ли твои руки после того, что они сделали с Вейсом?»
Ричард будто почувствовал его сомнения.
— Сегодня я расскажу тебе то, что должен знать каждый, кто вступил на путь меча. О том, как появились техники. О школах. Об истории. — Он сделал шаг вперёд и добавил: — Это будет твой настоящий первый урок.
Тренировочная площадка дышала холодом. Поваленный снег хрустел под сапогами, деревянные манекены и стойки с оружием были припорошены инеем. Ричард достал из ящика два деревянных меча и бросил один Эрлику.
— Держи. Сегодня мы не будем отрабатывать удары, — сказал он, сцепив руки за спиной и некоторое время молча глядя на мальчишку. — Сегодня ты должен понять, что такое меч.
Эрлик машинально сжал рукоять. Дерево показалось тяжёлым, непривычным.
Ричард начал неторопливо ходить по кругу, оставляя следы на снегу. Его голос звучал низко и уверенно, словно он читал старую, знакомую наизусть молитву:
— Когда-то наш континент был разорван на сотни кусков. Бароны, кланы, деревни — все воевали друг с другом. Люди брали мечи и рубили друг друга, словно дрова. Силы было много, маны было много… а ума не хватало. Сражения превращались в бойню.
Он остановился, повернулся к Эрлику.
— Тогда появился один человек. Его имя давно забыто. Может, крестьянин, может, воин… но он понял простую вещь: меч не должен быть только орудием убийства. Он должен защищать. Сначала он создал первую технику — технику отражения удара. С её помощью он мог закрыть себя, свою семью и свой дом от любого, кто пытался отнять у него жизнь.
Эрлик слушал, затаив дыхание. В груди медленно закипало что-то странное: смесь уважения и сомнений.
— От него пошёл рыцарский кодекс, — продолжал Ричард. — И его ученики создали первые школы. Их было много. Люди спорили, куда должен вести меч: в защиту, в нападение, или в равновесие. Со временем остались только три.
Он поднял руку, сжимая пальцы, будто делил воздух на части.
— Первая школа — школа защиты. Они пошли по стопам учителя. Для них главное — укрыть слабого, удержать врага, выстоять. Они создали техники щита, отражения стрел и удержания линии.
— Вторая школа пошла другим путём. Они сказали: «Лучшая защита — нападение». Их мечи — тяжёлые, удары — яростные. Они научились ломать оборону и давить противника до конца.
— Третья школа выбрала равновесие. Они пытались объединить и защиту, и атаку. Это самый трудный путь, требующий рассудка. Там мало мастеров, но каждый из них страшен в бою.
Ричард замолчал, давая Эрлику время переварить слова. Холодный ветер пронёсся над площадкой, заскрипели доски забора.
Мальчишка опустил взгляд на деревянный меч. Он хотел спросить — к какой школе относится сам Ричард, но язык не повернулся.
Ричард словно почувствовал его мысли.
— А теперь слушай внимательно. Техники — это не просто движения. Ты не сможешь постичь их, если у тебя нет силы. На Бронзе тебе откроется лишь основа. Настоящее — придёт позже. Но то, что ты начнёшь изучать сейчас, станет твоим корнем.
Он снова сделал круг по площадке, медленно постукивая ладонью по рукояти своего настоящего меча, висящего на боку.
— Помни, Эрлик, меч — это не игрушка и не украшение. Он будет требовать от тебя всего. И если ты не выдержишь, он сломает тебя.
Эрлик кивнул, чувствуя, как слова ложатся на сердце тяжёлым грузом. Внутри вновь ожила тень Вейса — слёзы, визг, кровь. И он подумал: а достоин ли он держать меч, если уже успел запачкать руки убийством?
Ричард остановился рядом, глядя на него пристально.
— Завтра я начну показывать тебе основы первой техники. А сегодня… сегодня ты должен понять историю. И принять её.
Он слегка улыбнулся краем губ, словно хотел смягчить серьёзность сказанного.
— А теперь хватит мёрзнуть. Пойдём. Пообедаем.
Они вышли с тренировочной площадки. Снег под сапогами скрипел так звонко, что казалось — весь двор пустой, и только их шаги наполняют его звуком. На крыше казармы висели длинные сосульки, в воздухе витал запах дыма и варёного мяса — кухня работала вовсю.
Эрлик шагал молча, сжимая в руках деревянный меч. В голове мешались мысли: слова Ричарда о школах, воспоминание о Вейсе, и непонятный страх — будто он идёт по чужой дороге, которая может в любой момент оборваться.
На кухне было тепло и шумно. Медные котлы стояли на огне, по столам валялись хлебные корки, стражники перекрикивались друг с другом, гремя ложками. Но стоило Ричарду войти, как многие сразу смолкли или приглушили голоса. Уважение чувствовалось даже в этих мелочах.
— Садись, — Ричард указал Эрлику на скамью у длинного стола. — Ешь.
Им поставили глиняные миски с похлёбкой и по куску чёрного хлеба. Пар поднимался над мисками, тёплый запах тушёной репы и мяса согрел лицо Эрлика. Он ел жадно, но молча.
Ричард тоже ел неторопливо, а потом, заметив напряжённость мальчика, сказал:
— Знаешь, Эрлик, я тоже когда-то был на твоём месте. Только у меня тогда не было учителя, чтобы объяснил всё по-человечески.
Мальчишка поднял взгляд.
— Я был простым крестьянином, — продолжил Ричард. — Жил с отцом, матерью и братом. Работали в поле, ели что дадут. У меня не было ни мечты, ни будущего. Только земля и тяжёлые руки.
Он сделал паузу, отпил немного похлёбки, словно решался открыть то, что обычно держал при себе.
— Когда наш барон начал войну с соседом, людей забирали в ополчение. Могли забрать отца. Я пошёл вместо него. Мне было шестнадцать. Ничего не умел, кроме как держать мотыгу.
Эрлик наклонился вперёд, слушая каждое слово.
— На той войне я не сражался, — голос Ричарда стал чуть тише. — Я просто нёс знамя барона. Держал его, когда настоящие воины рубили друг друга. Я бежал вместе с толпой, не понимая, жив ли я ещё.
Он на секунду прикрыл глаза, будто видел то поле вновь.
— Но в самый разгар боя знаменосец пал. Я подхватил знамя. Тогда я впервые услышал крики за своей спиной — не хаотичные, а уверенные. Люди пошли за мной. Я не чувствовал себя героем, я просто боялся отпустить древко. Но бой был выигран, и рыцарь барона посвятил меня в знаменосцы.
Ричард тяжело вздохнул, отставив миску.
— Потом меня отправили учиться рыцарскому делу. А позже… герцог Сигурд Таллмор собрал всех лучших знаменосцев, рыцарей и оруженосцев. Мне повезло оказаться среди них.
Он посмотрел на Эрлика прямо, с той редкой серьёзностью, которая оставляла след.
— Запомни: я не родился воином. Я не был благородным сыном. Я был пустым местом, и только дорога и кровь сделали меня тем, кем я стал.
Эрлик чувствовал, как сердце сжалось. В его голове снова всплыл образ Вейса — кричащего, дергающегося. Он не мог выбросить это из памяти. Но теперь рядом с этим образом стоял Ричард: крестьянин, ставший знаменосцем. И это рождало внутри вопрос: а кем станет он сам?
Ричард заметил тень на лице мальчишки, но не стал сразу трогать. Он лишь слегка хлопнул его по плечу:
— Доедай. Тебе нужна сила. У нас ещё впереди разговор.
Когда они доели, на кухне уже стало тише: большинство стражников разошлись, оставив после себя лишь гул голосов из дальнего угла да запах дымящейся похлёбки. Ричард налил себе кружку тёмного эля и долго молчал, крутя её в руках. Потом заговорил:
— Я вижу, Эрлик, что ты не можешь отогнать мысли. События прошлого дня не отпускают, да?
Эрлик сжал кулаки. Хотел соврать, сказать, что всё в порядке, но слова застряли. Лишь кивнул.
Ричард хмыкнул — не насмешливо, а с пониманием.
— У каждого воина есть тот момент, который он носит в себе до конца дней. Первый убитый. Первая кровь. Это не забывается.
Эрлик опустил глаза. Ричард вздохнул и продолжил:
— Моя первая кровь пришлась не на войну. Тогда, в битве баронов, я никого не убил. Я был слишком занят знаменем. Но позже… когда я уже служил в Таллморе, меня отправили с десятком стражей ловить воровку.
Он сделал паузу, глядя на мальчика так, словно спрашивал у него разрешения продолжать. Эрлик кивнул — и Ричард сказал тихо, почти шёпотом:
— Это была женщина. Она украла десять медных монет у купца. Я встретил её в переулке. Она была испугана, прижимала что-то к груди… Я ударил. Один раз. И она упала.
Эрлик вздрогнул. Словно услышал отголоски своего недавнего поступка.
— Потом выяснилось, что она работала у того же купца неделю. Он не заплатил ей ни гроша. Она украла ровно столько, сколько он был должен. Но заявили, будто это грабёж. — Ричард горько усмехнулся. — Я исполнил приказ. Чисто и правильно. А на деле… убил голодную мать.
Эрлик почувствовал, как к горлу подступает ком.
— За ложь купцу отрезали язык, — добавил Ричард, будто ставя точку. — Я сам провёл это наказание.
Он замолчал. В кухне потрескивали дрова, и тишина стала почти невыносимой. Эрлик выдавил:
— А… ребёнок? Что с ним?
Ричард посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула тень. Секунда — и он опустил глаза в кружку.
— Его забрали в храм, — спокойно сказал он. — Там за детьми ухаживают лучше, чем кто-либо из нас смог бы.
Эрлик выдохнул, будто камень свалился с груди. Но Ричард, допивая эль, сжал кружку так, что костяшки побелели. Он знал правду: купец не смирился с наказанием. В пьяной злобе он заколол младенца. Позже его самого повесили на площади. Но эту правду Ричард не собирался рассказывать мальчику.
Он положил ладонь на плечо Эрлика и тихо сказал:
— Слушай меня. Ты сделал то, что должен был сделать. И я сделал когда-то. Мы оба будем помнить эти лица. Но это не значит, что мы должны погибнуть вместе с ними. Каждый шаг вперёд — это плата. И вопрос только в том, заплатишь ли ты её ради пустоты… или ради чего-то большего.
Эрлик не ответил. Только крепче сжал губы, ощущая тепло руки Ричарда на плече.
Снаружи завыл холодный зимний ветер, и ставни на кухонных окнах затряслись. Казалось, сама погода напоминала: дорога Эрлика только началась.