Весна пришла тяжёлая.
Та, что после долгой, лютой зимы. Та, что не спешит улыбаться — только хлюпает под ногами, да пахнет мокрой глиной и прошлогодней соломой. Грязь была везде. В лошадях. В сапогах. В небе.
Ричард ехал молча. Высокий, крепкий, сутулый в дороге. На груди его поблёскивали потускневшие кольца кольчуги, поверх которых лежал свёрнутый флаг знаменосца. Он не разворачивал его. Здесь, в болотной глуши, флаги были никому не нужны.
На седле перед ним сидел мальчик. Маленький, в потертой крестьянской куртке, которую наспех подогнала мать. Его звали Эрлик. Ему было три с половиной года — хотя в его глазах давно уже жил другой возраст.
Он сидел тихо, держась за переднюю луку седла, время от времени оглядываясь. Спина Ричарда за ним — как живая стена. Иногда рыцарь придерживал его рукой, чтобы не слетел на ухабе.
— Знаешь, — хрипло сказал Ричард после второго часа скачки, — если захочешь поговорить — говори. Я просто не люблю тянуть язык из людей. Особенно в грязи.
Эрлик кивнул, но ничего не сказал. Только уставился вдаль, туда, где дорога сливалась с серым небом и лужами.
Они ехали третий день.
Первые два прошли в почти полном молчании. Мальчик терпел седло, как мог — спина гудела, ноги болели, руки стёрлись. Но он не жаловался. Было бы странно — жаловаться на боль, когда ты уже жил в теле взрослого. Хотя теперь мышцы не подчинялись привычкам прежней жизни.
Пейзажи за дорогой менялись медленно. Разбитая тропа петляла между талых полей, где снег отступил только неделю назад. Ветер не был холодным, но сырость въедалась в кости. Кое-где на дороге попадались раскисшие повозочные следы — значит, тут кто-то проезжал. Но самих людей они ещё не встретили.
На четвёртый день, ближе к полудню, Эрлик всё же заговорил.
— Слушай, а как ты стал знаменосцем?
Ричард чуть повернул голову. Брови его шевельнулись, как будто он удивился, что мальчик вообще разговаривает.
— Почему спрашиваешь?
— Интересно, — пожал плечами Эрлик. — Просто… Это ж не крестьянином родиться. Это же заслужить надо?
Ричард усмехнулся. Перевёл поводья в одну руку, почесал шею.
— Был бой. Был хаос. Все побежали. Я остался. Флаг не бросил. Командир умер — я вернулся с его штандартом. Через три дня назначили. Через неделю забыли. Через год — пошли на новую войну.
Он говорил просто. Сухо. Без гордости и жалоб. Просто как человек, который рассказывает, как сломал сапог и пошёл дальше босиком.
— А тебя учили?
— Нет. Я просто жил. А ты?
— А я — ещё только начинаю, — пробормотал Эрлик.
Чуть позже, когда они остановились на привал у перекрёстка, Эрлик вновь подал голос.
Он заметил, что у лошади под ними по краю переднего копыта пошла трещина. Мелкая, но злая.
— У неё ноги сотрёт, если так по грязи дальше.
Ричард посмотрел вниз, нахмурился, спрыгнул.
— Ну… Хм. Бывает. Да вроде не сильно. В такую весну у всех так.
— А почему ей ничего не надевают на копыта?
— Чего?
— Ну, чтоб не стирались. Железо. Или хоть кожа. Что-то, чтобы защитить. Она ж вся тяжесть на них тащит.
Ричард посмотрел на него с прищуром. Поставил руку на седло.
— Это ты сам додумался?
— Ага. Просто странно. Люди себе обувь делают, а кони — нет.
— М-да… — протянул Ричард, усаживая его обратно в седло. — Говоришь ты странно. Слишком умно для трёх лет.
— Может, просто думаю больше, чем говорю, — тихо буркнул Эрлик.
Рыцарь ничего не ответил. Но после этого молчание их уже не казалось пустым. Оно стало как плащ — сухое, надёжное и общее на двоих.
На шестой день дорога привела их к разрушенному храму. Каменные ступени, занесённые мокрой глиной, были изломаны, как кости мертвеца. Крыша почти вся обвалилась, лишь одна арка торчала над обломками, словно клык старого зверя. Место было пустым, мрачным и в то же время притягательным.
Ричард посмотрел на небо — хмурое, промозглое, — и сказал:
— Тут и заночуем. Лучше крыша без стен, чем ночевать в сырой канаве.
Они спешились. Эрлик, разминая затёкшие ноги, обошёл остатки храма. Каменные стены были усеяны потускневшими символами: круг, восьмиконечная звезда, и что-то вроде фигур в капюшонах. Всё съела влага, обросла мхом.
— Что это за место? — спросил он, когда Ричард развёл огонь.
— Старый храм, — отозвался тот, сидя у костра. — Ещё до Восьми был. Тогда люди верили в одного бога. В бога войны. Думали, если строить храмы у дорог — победа будет ближе.
— А потом?
— Потом был Алистор, король на чёрном жеребце. Он собрал армию и поклялся богам, что возьмёт Вечный Замок. Шёл через север, через мосты, через эту землю. Строил храмы на каждом перекрёстке, как знаки своей веры. Этот, наверное, один из тех.
— И… взял?
Ричард помолчал. Подбросил хворост в огонь.
— Нет. Замок не взяли ни разу. Алистор умер прямо под стенами, с мечом в руке. И тогда люди решили: либо бог глух, либо бога нет. И придумали Восьмерых.
— Восьмерых?
— Вера восьмерых. Каждый бог — за что-то. Один за жизнь. Один за смерть. Один за любовь. Один за дорогу. Один за правду. Один за силу. Один за ремесло… — он на секунду замялся, а потом добавил: — И один — за выбор. Такой… Тихий, но главный. Кто что выбирает — тот и живёт.
Эрлик посмотрел на символ на стене. Восьмиконечная звезда была исцарапана, но ещё читалась.
— А ты веришь? — спросил он тихо.
Ричард пожал плечами.
— Я верю в острые мечи и честный приказ. Всё остальное — по обстоятельствам.
Позже, ближе к ночи, когда ветер начал завывать в выбитых оконных проёмах, Ричард вдруг повернулся к Эрлику и спросил:
— Ты с Хэнком много общался?
— С отцом? Ну… Он меня не особо учил. Только говорил иногда. Но он был… — Эрлик замолчал на секунду, будто подбирая слово. — Наблюдательный. И всё сам руками делал.
— Да, — сказал Ричард, глядя на пламя. — Такой он. Руками думал.
Он помолчал, а потом добавил:
— Знаешь, я в юности свои доспехи сам ковал. Но всегда хуже выходило, чем у него. У него будто в пальцах тепло было. Как у огня. Вот ты тоже, кажется, в отца…
Эрлик не ответил. Но немного улыбнулся в темноте.
Под утро пошёл мелкий дождь. Сначала как пыль, потом — тонкой стеной. Камни промокли, плащи потяжелели, но это уже не удивляло. Весна в этих землях знала только два состояния: “ещё не растаяло” и “уже утонуло”.
Ричард сел в седло, подхватил мальца перед собой, укрыл оба плащом и махнул поводьями. Конь зафыркал и зашагал вперёд.
— Знаешь, Эрлик, — сказал он чуть позже, — ты странный.
— Чем?
— Ну, ты же ребёнок, но говоришь, как старик. И думаешь, как мастер. Даже глаза у тебя — будто прожили что-то, чего я не жил.
— А это плохо?
— Это… Необычно.
Но, может, в наше время необычные и выживают.
На седьмой день дорога начала меняться. Кустарники стали ниже, почва — мягче, сырая глина въедалась в подошвы. Птицы возвращались с юга, и воздух всё чаще наполнялся тянущимися звуками, будто сама земля просыпалась после долгой, чёрствой зимы.
Эрлик проснулся от скрипа повозки. Он приподнялся в седле — привычно, не по-детски — и взглянул на линию горизонта. Вдалеке, чуть смазанные дымкой, двигались чёрные точки.
— Люди. Колонна, — пробормотал он.
Ричард не ответил. Только ускорил шаг, чтобы выйти из-за поворота первыми.
Скоро стало ясно: это был караван. Шесть повозок. Деревянные дуги, покрытые старым тентом, облезлые лошади, вооружённые всадники — двое впереди, двое сзади. Из-под брезента слышались звуки — будто кто-то хрипло пел, кто-то плакал. Иногда — короткий вскрик.
Эрлик почувствовал, как его тело напряглось.
— Это… — начал он. — Это что, люди?
Ричард кивнул.
— Работорговцы.
Мальчик замер. Он вдруг ощутил, как внутри становится пусто. Не то, чтобы страшно — скорее, мерзко. Всё его существо отказывалось принимать то, что он видел. Какой-то мужчина, привязанный к задней повозке, шёл босиком — нога за ногой, оставляя на дороге мокрый след. Женщина с лицом, забрызганным грязью, смотрела куда-то в никуда. Дети. Дети были в клетке.
— Они… продают их? — спросил он тихо.
— Ага.
— Просто… как скот?
— Даже проще. Скот хотя бы кормят с умом.
Эрлик не сказал больше ни слова. Он только смотрел. Смотрел, будто пытался понять, почему это происходит. Как люди вообще могут до такого дойти. Он знал: раньше, в его старом мире, это считалось преступлением. Варварством. Но здесь — это просто день на дороге.
Всадник каравана подошёл ближе. Его лицо было закрыто тканью, но голос был уверенный, не грубый.
— Путники?
— Проходим, — коротко сказал Ричард.
— Никаких проблем. Просто дорога тяжёлая. Вы откуда?
— С севера.
Эрлик заметил, что Ричард держит руку близко к эфесу. Но не демонстративно — так, будто это привычка. Всадник на караванной лошади скользнул взглядом по обоим, заметив клинок и медаль на груди мужчины.
— Хех. Рыцарь?
— Просто Ричард.
— Ладно. Добра вам. Дальше дорога станет лучше.
Он кивнул и тронул поводья. Караван прошёл мимо, оставляя после себя запах пота, жженой шерсти и гнилого сена. Эрлик не сводил глаз с клеток.
Только когда последние повозки скрылись за деревьями, он сказал:
— Ты… не собирался ничего делать?
— А ты хотел, чтоб я что? Один, с ребёнком на руках, полез в драку с охраной, у которой численное и тактическое преимущество? — Ричард даже не повернулся. — Сдохнуть, чтобы ты стал частью следующей клетки?
Эрлик не ответил. Он знал, что тот прав. И всё равно чувствовал глухую злость внутри.
— Просто… это дико, — выдавил он. — Как будто люди — вещь.
— В этом мире, малец, человек стоит ровно столько, сколько за него готовы заплатить. Остальное — сказки для придворных.
К вечеру впереди показался холм, и на нём, как будто выросший из земли, стоял одинокий дозорный столб — серый, с покосившейся башенкой наверху. За ним начиналась широкая долина, а в низине тёмной каплей растекалось озеро.
Его вода казалась неестественно чёрной. Ни солнечный свет, ни отражение облаков не прорывались сквозь её гладь. Даже ветер не оставлял на ней волн — она была гладкой, как стекло, и чёрной, как уголь.
— Это Чёрное озеро? — спросил Эрлик.
— Оно. Не смотри слишком долго.
— Почему?
— Люди говорят, в нём можно увидеть то, чего не хочешь. Или то, что ещё не случилось. Король Альмир увидел в нём падение своего рода. После этого велел развеять свой прах прямо над водой. Считал, что если уж погибать, то первым.
— А теперь? Верят в такие вещи?
— Сейчас? В основном в серебро. И в меч. — Ричард пожал плечами. — Молятся — из привычки. Ну, а озеро осталось. Смотришь в него — и не по себе.
Мальчик кивнул. Он тоже чувствовал это.
Пыль с дороги оставалась позади, когда на горизонте начал вырастать силуэт Талмора. Город выглядел так, будто кто-то вбил каменный клин в землю — серые башни, высокие стены, черепичные крыши, стоящие на холмах. Тот, кто строил Талмор, явно не думал о красоте, только об обороне и порядке. Всё в городе будто кричало: здесь не любят перемен.
— Это он? — спросил Эрлик, глядя вперёд.
— Он, — коротко ответил Ричард. — Город у Малого озера. Видишь вон ту тьму? Это берег. Черное озеро.
И правда — вода у подножия города была настолько темна, что отливала почти чёрным зеркалом, особенно на фоне серого неба. Ни бликов, ни волн, будто застывшее.
— Тут правда никто не ловит рыбу? — с сомнением спросил Эрлик.
— Потому и не ловят, что темно. Там глубина — будто сама бездна. Местные говорят, что озеро не любит жадных. Всё, что туда упало, не возвращается.
Они проехали через западные ворота города. Охрана мельком посмотрела на Ричарда, узнала его, кивнула. Никаких вопросов. Ричард был здесь не чужим.
На улицах пахло хлебом и гарью. Люди не спешили, но каждый шаг — с делом. Женщины у домов развешивали бельё, кузнецы стучали молотами, подростки таскали воду из колодцев. На Эрлика никто особо не смотрел — город привык к чужакам.
Гарнизон располагался в южной части города — не крепость, но высокий дом из толстого дуба и серого камня, с внутренним двором, оружейной и даже баней. Снаружи всё казалось простым, но внутри было чисто, строго, и пахло потом, металлом и мылом.
— Здесь и жить будем, — бросил Ричард, поднимаясь с коня. Эрлика он подхватил одной рукой, поставил на землю.
— Здесь? — Эрлик с сомнением глянул на строгие стены.
— Пока что да. У меня тут комната. А ты… ну, найдётся угол. Вечером покажу.
Он передал поводья одному из солдат, а сам направился внутрь. Эрлик не отставал.
Проходя через двор, они слышали, как кто-то сражается на деревянных мечах. Трое подростков, лет по одиннадцать, били друг друга с азартом, будто сражаются не на шутку. Один заметил Эрлика и, не скрываясь, скривился:
— Глянь-ка, новый щенок?
— Рано ещё с нами, молокосос, — добавил другой.
Ричард ничего не сказал, но взглядом прижал мальчишек к земле. Те сразу замолкли и снова взялись за мечи.
Внутри комнаты были скромными: кровать, сундук, стол, пара табуреток. У Ричарда была своя койка, у Эрлика — пока что мешок соломы в углу и шерстяной плед. Но тепло, и крыша над головой.
Позже, когда зажгли свечи и солдаты начали расходиться по комнатам, Ричард подошёл к Эрлику, который лежал, уставившись в потолок.
— Завтра рано вставать. Хочешь поучиться — начнём с простого: дрова, вода, уборка. На мечи тебя ещё не поставят, слишком мал. Но глаз наметан — это я уже понял.
Эрлик кивнул.
Эрлик лежал на жёстком настиле, укрытый старым одеялом, под которым солома скрипела и чесалась. Воздух в конюшне был сухой, пахло потом лошадей, пылью, сеном и чем-то железным — наверное, сбруей. Где-то в дальнем стойле лошадь переступала копытом. За стеной бормотали стражники, потом один захохотал, и всё стихло.
Он уставился в потолок. Темнота тут не была глухой — в щелях между досками просачивался тусклый свет из внутреннего двора. Что-то тикало, капало, за скрипом времени и шагов Эрик чувствовал, как день уходит.
Он думал о подковах.
О подковах и работорговцах.
О том, как можно жить в мире, где живых людей ведут в кандалах, и никто даже не оглядывается.
Он вспоминал Хэнка. Хэнк бы, наверное, не смолчал. Или смолчал бы — не ради страха, а ради семьи.
Он думал о себе. Ему не было три с половиной года. Не по-настоящему. Где-то в нём жили двадцать восемь лет старого мира. Они сидели в затылке, как тень, как вторая кожа, и не давали забыть. Там не торговали людьми. Там… всё было иначе. Или казалось иначе.
Он закрыл глаза.
— Это только начало, — прошептал он сам себе.
Солома тихо зашуршала, когда он перевернулся на бок и провалился в мир грез.