Зима в Таллморе стояла жестокой. Хотя по местным меркам — ещё ранняя, для Эрлика, привыкшего к центральному отоплению, это была почти Сибирь. Комната, где он спал, была не тесной, но выстроенной из голого серого камня, который, казалось, вбирал в себя каждый остаток тепла и сжимал его, как в ловушке. Окно, затянутое плотной, как медвежья шкура, тканью, всё равно пропускало сквозняки.
Он проснулся не от звука, а от холода. Из-под одеяла тянуло так, что дыхание тут же превращалось в белёсый пар. На секунду он просто лежал, уставившись в потолок, прищурившись сквозь полумрак.
«Пять лет, а они до сих пор не придумали грёбаное отопление. Каменные стены, щели в кладке, ноль изоляции. И зачем я тогда подсказал им про подковы, а не печи с трубами?» — ворчал он про себя, морщась, вставая. Ступни коснулись холодного пола, и он вздрогнул, нащупывая кожаные сандалии.
Он натянул простую рубаху и безрукавный шерстяной камзол, завязал пояс. Волосы были взъерошены, но он не стал их приводить в порядок. Никто из местных не заботился о внешности до обеда.
Дверь резко открылась, впуская порцию холодного воздуха и низкий, знакомый голос:
— Неужели гениальный ребёнок не может проснуться вовремя?
Эрлик не ответил. Он только хмыкнул, подняв голову.
— Ну извини, что не родился с морозоустойчивостью, как ты, — пробурчал он, щурясь.
Ричард, опершись на косяк, в одной руке держал расстёгнутый плащ, а в другой — бурдюк.
— Холод — это способ природы сказать, что ты ещё жив, — усмехнулся он. — Живо на завтрак. У тебя сегодня тренировка седьмого уровня.
— Уровень холода?
— Уровень усталости. Бери ложку.
Завтрак был прост: большая глиняная миска с вязкой кашей, сваренной из перловки и ячменя. Вкус её был… отсутствующим. Хлеб, чёрствый и сероватый, с редкими тёмными вкраплениями, будто сожжённая мука — армейский, плоский, долгосохнущий. Эрлик жевал его с привычной механикой. Без раздражения, но и без удовольствия.
— Думаешь, сегодня дадут копья? — спросил он между глотками.
— Возможно. Старшие группы вчера тренировались с деревянными, — ответил Ричард. — Но тебе ещё рано. Ты слишком быстро двигаешься вперёд. Учти, парень, это начнёт раздражать других.
— Я не виноват, что у меня моноканалы открыты и развито… — начал Эрлик.
Ричард прервал:
— Я же говорил тебе — не болтай об этом. Особенно с другими. Твоя… особенность — не подарок, а угроза, если не будешь держать язык за зубами.
Эрлик на секунду замер, потом кивнул, не споря. Это был не первый такой разговор.
Они вышли из дома, завернувшись в плащи. Снег ещё не выпал, но земля была скована морозом, а воздух казался настолько плотным, что каждое слово вылетало изо рта, оставляя паровой след. Дома вдоль улиц были одинаково серыми и угрюмыми. Люди уже бодро двигались по делам: носили воду, чистили оружие, затягивали повозки.
Улицы оживали.
— Мальчик! — крикнул кузнец, увидев Эрлика. Из-за наковальни поднялся коренастый мужчина с выжженным лицом, большими ладонями и широкой усмешкой. — Ты, как всегда, вовремя. Я всё думаю, тебе бы ремесло кузнеца, а не меч в руки.
Это был кузнец гарнизона Брон
Эрлик улыбнулся:
— Я пока не решил. Может, открою кузню, где буду только подковы делать.
— Тогда мне придётся тебя прибить. За конкуренцию, — фыркнул кузнец. — Кстати, из-за твоих идей у меня теперь заказов столько, что сплю стоя.
Ричард бросил взгляд на него:
— Это тебе урок, как слова могут менять жизни.
Кузнец покачал головой:
— Ты просто держи парня под присмотром. Ум — хорошо, но если не направить — спалит всё к чертям.
Они направились к гарнизону.
Вдалеке уже доносился звук деревянных мечей, удары, смех, выкрики. Ветер усилился, и Эрлик крепче затянул ремешки плаща. Он чувствовал лёгкое волнение. Сегодня в тренировочной зоне должны были собраться все младшие. От семи до тринадцати лет — почти две сотни учеников, и каждый хотел стать лучше других.
И, возможно, кто-то из них уже ждал его.
Тренировочный плац гарнизона был огромен. Вдоль одной стороны — оружейные стойки и лавки с щитами, вдоль другой — деревянные мишени, вбитые в землю. На холодной, утоптанной земле уже выстроились ряды мальчишек — кто-то с деревянным мечом, кто-то с копьём, несколько — с булавами.
Шум стоял оглушительный. Смех, крики, удары, выкрики инструкторов.
Тренировки в гарнизоне начинались на рассвете, но младшие собирались чуть позже — после того как старшие освобождали поле. Сегодня было особенно людно — прибыл обоз с оружием из столицы, и все были возбуждены новыми деревянными мечами, которые пахли свежей стружкой.
— Смотри, вон он! — послышался голос сбоку.
— Эй, герой с подковами, успел, а то мы думали, ты опять будешь жаловаться на кашу! — подкалывал другой.
К нему подошли трое. Он знал этих лиц лучше, чем любые.
Каждый из них — часть того, что сделало годы невыносимой рутины чуть теплее.
Томас был первым, кто заговорил. Щёки красные от мороза, взгляд весёлый, но слегка усталый — он недавно пробежал несколько кругов по периметру. Чуть пухловат, как и подобает тем, кто вырос при хлебе, но двигался уверенно и быстро. Его отец — торговец зерном и шерстью, человек строгий и амбициозный, отправил сына в гарнизон, «чтобы из мальчика сделать мужчину». Томас же чаще хотел спрятаться в библиотеке, чем махать мечом. Но он держался.
Познакомились они два года назад, когда Эрлик сбил его с ног в первом бою. Тогда Томас долго бурчал, но потом сам позвал играть в кости, и с тех пор — они были неразлучны.
— Ты опять забыл перчатки? — спросил он, разглядывая его руки.
— Скажем так, я предпочитаю чувствовать меч, — пожал плечами Эрлик.
— Нет, ты просто не умеешь их стирать.
Гарр был противоположностью. Молчун, рослый для своего возраста, с коротко подстриженными волосами и грубым голосом. Его мать — портовая девка, отец — солдат, которого он никогда не знал. Но в нём не было злобы. Он смеялся шуткам, но говорил редко, и только по делу. В драке он был как молот — прямой, тяжёлый, неумолимый.
Именно Гарр прикрыл Эрлика на первой тренировке с копьями, когда тот едва не сломал ногу, поскользнувшись на снегу. После этого они больше не дрались.
Гарр кивнул, молча, и хлопнул Эрлика по плечу, так, что тот едва не рухнул.
— С добрым утром, в смысле, — хмыкнул Эрлик.
Флинт пришёл последним, как всегда. На нём был обтрепанный плащ и криво привязанный ремень с деревянным кинжалом. Карманник, воришка, уличный сорванец. Он не числился в гарнизоне — слишком беден, слишком вольный, слишком… настоящий. Никто не знал, где он жил. Но появлялся он всегда в нужный момент. Шептал слухи, приносил сладости, знал все пути к складу и все окна, через которые можно пробраться в кухню.
Эрлик познакомился с ним случайно — застал за кражей пирога. Вместо того, чтобы донести, он предложил половину. С тех пор Флинт был с ними — неформально, но крепко.
— Дамы и господа, наше достояние явилось! — объявил он, делая театральный поклон. — И теперь, я уверен, день удался!
— Ты же знаешь, что ты шут, да? — Томас перекатился с ноги на ногу.
— Шут, философ, разведчик, сердце вашей будущей свекрови, — ухмыльнулся Флинт. — Всё в одном лице.
Гарр ухмыльнулся.
Эрлик качнул головой, улыбаясь, и взял деревянный меч.
Тренировка шла жарко. Мальчишки потели, выкрикивали приём за приёмом, инструкторы кричали, заставляя отжиматься, бить сильнее, отбивать быстрее.
Ричард наблюдал издалека, не вмешиваясь. Он редко вмешивался — только когда видел, что мальчик теряет хватку.
Флинт сел на ограду и жевал засушенный кусок яблока, не забывая подбадривать:
— Эй, Томас, не промахнись снова — ты уже два раза землю ударил!
— Я просто прицеливаюсь в кротов, — огрызнулся Томас.
Когда солнце поднялось выше, и тренировка завершилась, Ричард подошёл. На его поясе покачивался мешочек.
— Эрлик. Кузнец просил передать ему инструмент из склада. Металлический молот с гравировкой, ты знаешь где. Забери и отнеси. Быстро.
— Один? — уточнил Эрлик.
— Возьми кого хочешь. Но отвечаешь ты.
Эрлик кивнул, и уже собирался повернуться, как Флинт прыгнул вниз:
— Ну что, господа, приключения зовут?
— Это просто поход к кузнецу, — пробурчал Томас.
— Все великие истории начинались с похода «просто к кузнецу», — с пафосом сказал Флинт и расправил плащ. — Ну, или за выпивкой. Но нам не продадут.
Эрлик засмеялся.
— Пошли.
Улица, ведущая к кузнечной мастерской, была шумной и узкой. Узкие мостовые между двухэтажными каменными домами, дым из труб, кое-где — вывешенное бельё. Воздух пах негарью и холодом, немного — канифолью и ещё чем-то металлическим. Эрлик шёл первым, держа свёрток с инструментом. Гарр молча шагал позади, Томас шмыгал носом, а Флинт, как всегда, скакал по бордюрам и заборам, будто его не касался ни холод, ни правила приличия.
— Вот интересно, — сказал Томас, закладывая руки за голову. — Сколько вообще молотов нужно одному кузнецу?
— А тебе не всё ли равно? — буркнул Гарр.
— Просто размышляю. Мы могли бы не таскать их каждый раз, если бы он записывал, что и где лежит.
— Это тебе не отцовская лавка, — сказал Эрлик. — Здесь нет писарей, только огонь и мускулы.
— Ага, и мёд, — добавил Флинт с лукавой улыбкой. — Анна, кстати, любит мёд. Может, зайдём попозже?
Томас фыркнул.
— Ты что, опять глазки строишь дочке торговца?
— Я? Я — честный бродяга с тонкой душой, восхищённый прелестью. И да, она мне улыбнулась на прошлой неделе.
— Она улыбнулась потому, что ты уронил пряник в канаву.
— Важен факт, а не повод.
Кузнечная была чуть в стороне от основной дороги — низкое, мрачное здание с широким каменным очагом, от которого шёл густой столб пара и дыма. Дверь, открытая наполовину, дышала жаром. Кузнец стоял у наковальни, размахивая тяжёлым молотом по стальному пруту.
— А, это вы, — прогремел он, не отвлекаясь от работы. — Инструмент принесли?
— Да, вот он, — Эрлик протянул свёрток. — Из кладовой, как вы просили.
— Отлично. Сейчас… — он швырнул прут в чан с водой, раздалось громкое шшшшш.
Флинт прищурился.
— Мне нравится этот звук. Как будто монстр кричит.
— Как будто тебе кто-то под пятку гвоздь кинул, — заметил Томас.
Кузнец наконец взглянул на них. Суровое лицо, обожжённая кожа на лбу, борода цвета пепла.
— Спасибо, Эрлик. Без тебя бы я ещё полдня искал эту чертову штуку. Ты головой лучше запоминаешь, чем мой подмастерье.
— Он у вас есть? — спросил Гарр.
— Больше формально. Работать руками умеет, но с памятью у него хуже, чем у коня.
— Я подскажу вам имя, если что, — сказал Флинт, прислонившись к косяку. — Только за мёд.
— Ты, мелкий, — кузнец прищурился. — Опять будешь мне тут зубы заговаривать? Всё, марш отсюда. А тебе, Эрлик, передай Ричарду, что молот я получил. И скажи, если ещё будет поручение — пускай пришлёт тебя. А не очередного болвана из караула.
Когда они вышли от кузнеца, Флинт подпрыгивал, будто в нём вскипел порох.
— А теперь, господа, предлагаю… приключение, — протянул он с тем самым выражением, от которого у Томаса закатывались глаза.
— Сейчас будет что-то идиотское, — проворчал Гарр.
— Я тут подумал, — Флинт понизил голос, оглядываясь по сторонам. — В банях за южной стеной моются дочери лавочников. У них там отдельный вход, через боковой двор, а забор — низкий. Если пробраться через кусты…
— Ты чего, башкой стукнулся? — Томас уставился на него. — Нас же четвертуют!
— Ну… не сразу. — Флинт пожал плечами. — Если всё сделать аккуратно, никто ничего не узнает.
Эрлик остановился.
— Подглядеть за девушками, пока они моются?
— Ну не просто так! — засмеялся Флинт. — Ради исследования! Учёного интереса! И мёда для души.
Гарр покачал головой.
— Ты неисправим.
— Это ты неисправим! — поддел его Флинт. — Ходишь, как тень. Эрлик, ты же с нами?
Эрлик, уже зная, что происходит, лишь глубоко вздохнул.
— Только чтобы убедиться, что ты не полезешь в чан с кипятком.
Томас сдался последним.
— Мы все сгорим в аду.
— Но зато увидим красивый путь туда! — радостно воскликнул Флинт.
Пробрались они через складские дворы и заборы, мимо заброшенной телеги и бочки с тухлой водой. Ветер дул с северо-запада, унося запах дыма и сырости. За забором начинался низкий палисадник, в котором уже виднелась белая каменная стена общественной женской бани. Пар клубился над крышей, а в щели между досками были слышны плески воды и редкий смех.
— Тише, — шепнул Флинт, припадая к щели между досками.
Томас и Гарр неловко переглянулись. Эрлик остался стоять чуть в стороне, напряжённо оглядываясь.
— Ты ничего не видишь? — прошипел Томас.
— Ещё бы пару досок — и можно было бы учебник писать, — шепнул Флинт, не отрываясь от щели. — Вот это будущая мать восьмерых.
— Замолчи, идиот! — прошипел Эрлик. — Кто-то идёт!
Шаги. Быстрые, лёгкие.
Из-за угла появилась девочка лет одиннадцати. Рыжеватые волосы, круглое лицо, старый серый платок на плечах и глаза — проницательные, внимательные. Она стояла, скрестив руки, и смотрела прямо на них.
Флинт вскрикнул и споткнулся, врезавшись в Томаса.
— А вот и вы, грешники, — спокойно сказала она. — Подглядываете за девушками?
— Нет! То есть… — начал Томас, покрываясь пятнами.
— Мы просто… — Гарр замолк.
— Кто ты? — спросил Эрлик, чуть отступив.
— Эллен, — сказала она. — Дочь Лейна. Торгую с отцом мёдом на углу. А теперь — слушайте внимательно. Я скажу отцу, что видела вас за баней, если… не принесёте мне завтра баночку лесного мёда с восточного рынка. Поняли?
— Шантаж! — воскликнул Флинт.
— Умный шантаж, — сказала она. — Одна баночка мёда за молчание.
— Ты же сама из торговой семьи! У тебя наверняка мёд есть!
— У меня есть городской. А я хочу лесной. Он гуще. И вкуснее.
— Ты дьяволёнок, — прошептал Флинт, в ужасе глядя на неё.
— А ты грязный карманник, — сладко улыбнулась она.
Эрлик смотрел на неё, и вдруг понял: Флинт перестал дышать.
— О нет, — пробормотал Гарр. — Он влюбился.
Флинт смотрел на неё, как зачарованный. Эллен грациозно развернулась и пошла прочь, бросив через плечо:
— До завтра, мальчики. Не забудьте мёд.
Как только её шаги растворились в шуме улицы, Томас ткнул Флинта локтем.
— Слюни вытри.
— Это была… — Флинт сглотнул. — Это был ангел… с дьявольской душой.
— “Ты грязный карманник”, — передразнил Томас. — Это было прекрасно.
— Ты что, правда влюбился? — спросил Гарр.
Флинт вздохнул:
— Запретный плод сладок. Особенно если он угрожает рассказать твоим родителям, где ты подглядывал за их дочерьми.
Эрлик только покачал головой, но в уголке губ мелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка.
К вечеру воздух стал еще суше и колючее. Снежная крупа закружилась над крышами казарм и серыми башнями, будто небо пыталось разорвать само себя, обрушив на землю всё, что ещё не успело отмерзнуть за зиму.
Эрлик с друзьями вернулся в казарму — на этот раз в полном молчании. Флинт шёл немного в стороне, слегка пошатываясь, будто ударенный невидимой стрелой. Гарр только фыркал, а Томас, как только пересекли порог казармы, скинул плащ и выдохнул:
— Больше с вами на такие подвиги не иду. Лучше уж латы чистить.
Вечером, как всегда, подавали простую горячую похлёбку с репой и остатками солонины. Хлеб был твердым, как дерево, но горячая вода помогала размочить его. В зале стоял гул голосов — кто-то спорил о завтрашних учениях, кто-то рассказывал байки, как убил дикого волка голыми руками.
Эрлик доел молча, мысленно возвращаясь к утру. Всё утро, как вспышка — чёткая, насыщенная, словно приснившаяся. А образ Эллен всё ещё витал перед глазами. Он не знал, почему, но в ней было что-то странное. Взгляд. Самоуверенность. Словно она вела игру, а все они были просто фигуры на доске.
— Пошли, — Ричард положил руку ему на плечо. — Пора.
Они поднялись по лестнице на второй этаж — в узкие жилые комнаты, куда пустили Эрлика не как ученика, а как оруженосца под покровительством самого Ричарда.
Когда дверь закрылась, Ричард молча присел на скамью у стены и сбросил с плеч плащ.
— Ты сегодня неплохо держался, — сказал он, разглядывая ботинки. — Хотя, говорят, кое-кто решил изучить женскую анатомию с неправильной стороны забора?
Эрлик покраснел, но ничего не ответил.
— Не переживай. Я тоже был мальчишкой, — Ричард усмехнулся. — Только не дай этим шалостям встать между тем, кто ты есть, и кем ты можешь стать.
Он вытянул из-за пазухи небольшую шкуру животного , запечатанный сургучом.
— Новости из Тальмарии. От брата.
Эрлик расправил шкуру — аккуратный, округлый почерк на потемневшем пергаменте. Он пробежал глазами первые строки… и остановился, застыл.
— У меня… сестра? — прошептал он.
— Да. Родилась неделю назад. Мальчик был бы, звали бы как меня, но так — Хельга. Мать чувствует себя хорошо. Отец, говорят, сходит с ума от счастья. — Ричард положил руку на плечо мальчику. — И да, они ждут тебя. Когда-нибудь.
Эрлик почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, будто отголосок дома, о котором он уже почти забыл. Он долго сидел в молчании, прижимая письмо к груди.
Позже, лёжа в постели, под старым шерстяным покрывалом, он не мог уснуть. Снаружи ветер гудел сквозь щели между досками, и казалось, что сама крепость тихо дышит.
Он думал о сестре, которую не видел. О будущем, которое не понимал. О магических каналах, которые скрывал. О Флинте, который втрескался в рыжую девчонку с шантажом во взгляде. О том, что будет завтра. И дальше.
И всё же, в какой-то момент, под шум ветра, он провалился в сон — крепкий, будто стража сменилась, и мир хоть на мгновение отступил.