Тихая земля
Глава 1 из 14
Настройки чтения
18px
1.8
1

Тихая земля

Глава 1

Тихая земля

Спор вышел из-за свиньи.

Дольт божился, что в его борове одиннадцать пудов, если не двенадцать, и готов был ставить на это бочонок; Тенно-младший плевался и говорил — восемь, и то по доброте. Боров лежал в луже посреди загона с таким видом, будто слышал всё это уже не первый год и собирался слушать ещё долго, переживая обоих. К полудню у плетня собралось дворов десять — бабы с вёдрами, мужики, отложившие косы, ребятня под ногами, — и спор пошёл по кругу, как все деревенские споры: не чтобы решить, а чтобы постоять вместе на солнце и почесать языки, пока оно не сядет и не загонит всех по дворам.

Корвин стоял с краю, привалившись к плетню, и помалкивал. Ему нравилось смотреть, как люди спорят о пустом: в такие минуты они показывали себя яснее, чем за любой задушевной беседой. Дольт горячился не из-за пудов — из-за того, что Тенно три года назад обошёл его на ярмарке, и с тех пор всякий спор между ними был продолжением той обиды. А Тенно стоял на своём не оттого, что верил в свои восемь, а оттого, что приятно было видеть Дольта красным. Боров их обоих не занимал вовсе.

— А вон Корвин скажет! — крикнула от колодца жена мельника, и десяток голов повернулся разом. — Он всё видит. Ну, Корвин? Сколько в Дольтовом борове?

Можно было промолчать или соврать — Корвин иногда так и делал, называл число побольше или поменьше, смотря кого жалко. Но Дольт глядел на него так победно, так заранее торжествуя, будто само молчание Корвина уже было приговором в его пользу, что Корвин оттолкнулся от плетня, прошёл к загону, оглядел борова, оглядел корыто и сказал, как было:

— Девять. С четвертью, может, но четверть тебе всё равно не взвесить, так что пусть будет девять. Проспорил ты бочонок, Дольт.

Загон притих. Дольт побагровел до самой шеи.

— Это ты как — по глазам, что ли, взвесил?

— По корыту. — Корвин кивнул на корыто. — Ты его недели три назад менял, доски ещё светлые. Будь в нём двенадцать пудов борова, оно бы тебе за это время край подмяло, а оно ровное, как новое. Да и ходит он у тебя легко, не вперевалку, как ходит откормленный под нож. Девять. Хочешь — режь да вешай. Только бочонок я тогда при свидетелях с тебя возьму.

Резать борова, чтобы уличить Корвина, Дольт, понятно, не стал — себе дороже, — и спор кончился ничьёй, какой кончались все деревенские споры: Дольт остался при своих двенадцати пудах, Тенно при своих восьми, а Корвин — при том кисловатом уважении, какое Броды держали к нему с тех пор, как он подростком пересчитал старосте недоимку и вышло, что прав он, а не староста со всеми своими годами за плечами.

Уважение это было как погода в начале осени: вроде доброе, а зябко. На Корвина косились. «Толковый», — говорили в глаза. «Слишком толковый», — добавляли за спиной, потише. В Бродах человеку полагалось знать ровно столько, сколько нужно, чтобы вовремя посеять и вовремя собрать, выправить долг и не дать соседу себя обойти. Кто знал больше — тот вроде как уже одной ногой стоял не здесь, а где-то, куда честным людям ходу нет.

Где у него вторая нога, Корвин и сам не знал. Но что не вполне здесь — чувствовал давно, сколько себя помнил.

* * *

От загона он пошёл низом, к реке, и деревня провожала его привычным шумом: где-то стучал молот, где-то баба бранилась на курицу, тянуло дымом, навозом и нагретой пылью. Броды лежали на склоне, спускаясь к воде десятком кривых улочек, и Корвин знал в них каждый камень — где по осени разливается лужа во весь проулок, у чьего двора зол пёс, в каком окне его окликнут.

Окликнули, как водится.

— Корвин! — Старая Мейза сидела на завалинке, как сидела всякий погожий день, и грелась на солнце, точно кошка. — Когда уже зашлёшь к кому-нибудь сватов? Девки-то стареют, тебя дожидаясь.

— Да все хороши, Мейза, в том и беда, — отозвался он, не сбавляя шага. — Выберу одну — другие обидятся. Жалко их.

Старуха закудахтала, замахала на него рукой, и это тоже было известно наперёд — и что окликнет, и как засмеётся, и что назавтра спросит ровно то же. С Мейзой, как со всеми в Бродах, было легко. Корвин умел сказать так, чтобы человек отошёл довольным, умел подыграть, где надо, и смолчать, где надо, — это давалось ему само, как иному даётся петь. Лишь у самого поворота к реке привычная лёгкость дала трещинку.

— А скотина чего нынче дурная? — сказала Мейза ему вслед, уже без смеха, будто самой себе. — С утра собаки скулят, корова молока не дала. И с погоста тянет… нехорошо тянет. Венна-покойница говаривала, так тянет к покойнику. А кому помирать-то — все вроде живы пока.

Корвин приостановился. В словах не было ничего — мало ли что чудится старым, у которых вся отрада в дурных приметах. Но что-то в них зацепило, как заусенец цепляет нитку, и он отметил это про себя — как отмечал всё, чему пока не было места, — и пошёл дальше. К вечеру он про это забыл. А ночью вспомнил.

Лину он нашёл у воды. Она в одиночку занималась делом важным и сосредоточенным: пускала по реке плоские камешки и считала отскоки, и вид у неё при появлении брата сделался независимый, как у человека, которого решительно не в чем уличить.

— Сколько вышло? — спросил он, садясь на тёплый валун.

— Восемь, — сказала Лина, не оборачиваясь.

— Семь. Восьмой раз ты сама подпрыгнула, я видел. За тебя не считается.

— Жулик. — Она бросила следующий камешек и проводила его прищуром. — Всё равно ты у нас жулик, и спорить с тобой никто не хочет.

— Это потому что я прав.

— Это потому что ты жулик, — отрезала она с торжеством малолетней логики, и Корвин засмеялся и спорить не стал.

Сестре было одиннадцать, и она ещё не выучилась тому, чему выучиваются позже, — что чужой берег чем-то отличается от своего. Для неё река была просто рекой, а тот берег — местом, где галька ровнее и оттого «блинчики» уходят дальше. Невидимая черта, что проходила ровно посередине воды, для неё не значила ничего.

А черта была. К концу лета Броды мелели так, что реку переходили вброд, не замочив колен, — оттого и деревню звали Броды, — и можно было встать на самой середине, между обкатанных камней, поставить одну ногу здесь, другую там, и сказать: вот тут кончается земля Агосто, графство меча, а вот тут начинается Ариманто, земля магов. Та сторона выглядела точь-в-точь как эта: те же ивы клонились к воде, тот же песок, те же стрекозы над осокой. Но там жили иначе, верили иначе, и эта тонкая нитка поперёк мелкой летней воды значила больше, чем сама вода.

— Расскажи про большую землю, — попросила Лина, плюхнувшись на песок рядом. — Какая она.

— Я там не был, ты же знаешь.

— А ты соври. У тебя хорошо выходит.

Тут она была права, и Корвин принялся врать — про города, где дома в три этажа и крыты не соломой, а цветной черепицей; про ярмарки, где торгуют пряностями с того края мира; про башни магов, что протыкают облака. Лина слушала, приоткрыв рот, а Корвин слушал себя сам и думал, как думал всегда в такие минуты, что врёт ведь не совсем — где-то всё это и впрямь есть, в той большой земле за холмом, куда уходит дорога. Есть — и без него.

— Опять на огонь смотришь, — сказала Лина, проследив за его взглядом.

Он и не заметил, что смотрит. На севере, далеко, где земля Ариманто горбилась к синим предгорьям, над самым краем неба стоял свет. Не зарево — зарево дышит, опадает и вспыхивает, а этот свет был ровный, холодный, голубоватый, и держался ночь за ночью на одном месте, сколько Корвин себя помнил. Говорили, там у магов не то башня, не то целая академия, и Корвин охотно этому верил, потому что больше верить было не во что, а верить во что-нибудь хотелось.

В детстве он думал, что однажды дойдёт туда и поглядит своими глазами, что это за свет. Лет с пятнадцати знал, что не дойдёт. Не из-за границы — границу при желании переходят, вон она, по колено. А из-за того, что между «однажды пойду» и «пошёл» лежал один-единственный шаг, и Корвин всё не мог взять в толк, что в этом шаге такого, отчего он его до сих пор не сделал. Дома была крыша. Был хлеб. Были мать, отец и Лина, что звала его жуликом. За шагом не было ничего — только то, чего он не знал. А неизвестное, как ни поверни, всегда проигрывало хлебу.

— Идём домой, — сказал он, поднимаясь и отряхивая штаны. — Мать решит, что я тебя утопил, и будет права наполовину: топить не топил, а к воде сманил.

— Это я тебя сманила! — возмутилась Лина.

— Вот матери и расскажешь, кто кого. Послушаем, чью сторону она возьмёт.

Лина показала ему язык и первой полезла через брод, со своего берега на свой, перепрыгивая с камня на камень, и Корвин шёл следом, готовый подхватить, если оступится. Она не оступилась.

* * *

Дом стоял в верхнем конце деревни, ближе к погосту, чем хотелось бы матери, — но дед строился ещё тогда, когда об удобном склоне думали больше, чем о погосте. Мать встретила их во дворе, вытирая руки о передник, и по одному её взгляду Корвин понял, что про реку она уже всё знает: в Бродах новости обгоняли людей.

— Сманил дитя к воде, — сказала Альда без злости, скорее для порядка. — А если б камень из-под ноги?

— Так я ж рядом был.

— «Рядом». — Она отобрала у Лины мокрые башмаки и легонько подтолкнула её к дому. — Иди переоденься, рыбка, пока не продуло. А ты, — это уже Корвину, тише, — поди к отцу. Он с утра сам не свой, всё точит да точит, а толку. Поговори с ним по-доброму, слышишь? Без этих своих… без умствований.

Отец сидел во дворе на чурбаке и правил косу, хотя коса была уже наточена так, что хоть брейся. По одному тому, как он сидел — сгорбившись, не подняв головы на скрип калитки, — Корвин ещё от ворот понял: будет тот разговор. Он у них был один на все случаи, этот разговор, менялись только слова вокруг.

— Толковый ты, — сказал отец, не отрываясь от косы. Он всегда начинал с «толковый», как иные начинают с молитвы. — Дольтова борова на глаз посрамил, вся деревня к вечеру судачить будет. А меч третий год в углу стоит, ржавеет под лавкой.

— Меч я держу, как надо.

— «Как надо» — это чтобы по дороге не зарезали. А чтобы самому чего-то добиться, надо больше, чем «как надо». — Отец провёл бруском по лезвию, попробовал ногтем, отложил. Руки у него были тяжёлые, в трещинах, привычные и к косе, и к клинку; Корвин с малых лет помнил их и в ласке, и в затрещине. — Ты не дурной, Корвин. В том и вся беда. Дурак спит спокойно — он не знает, что мог бы иначе. А ты знаешь и всё равно сидишь у материнской печи. Чего ждёшь-то?

Корвин молчал. Не оттого, что нечего было ответить, а оттого, что отец был прав, а спорить с правым — только громче делать то, что и так слышно обоим. Беда была не в том, что он сидел. Беда была в том, что он не умел объяснить — ни отцу, ни себе, — чего ждёт. Знака какого-то, что ли. Будто кто-то должен прийти однажды и сказать: вот теперь, теперь пора, ступай. Глупость, конечно. Корвин понимал это лучше всех. Никто никогда не приходит и не говорит. Люди так и сидят у печи до седых волос, дожидаясь знака, а после их выносят на тот самый погост, что выше по склону, — и весь сказ.

— Подводы завтра гнать на дальнюю полосу, — сказал он наконец, чтобы свернуть разговор в сторону, как сворачивал всегда. — Трёх хватит. Четвёртую не запрягай: к ночи натянет туч, я по ласточкам вижу — низко ходят.

Отец посмотрел на него долго, без злости, скорее устало — так смотрят на реку, что год за годом подмывает один и тот же берег, и знаешь, что не остановишь.

— Трёх так трёх, — сказал он и снова склонился к косе. На том разговор и кончился, как кончался всегда. Без победителя, без побеждённого. Просто кончился.

Вечером ели в доме, при лучине. Мать достала из печи свежий хлеб — настоящий, не вчерашний, — и от запаха его у Корвина, как в детстве, чуть отпускало внутри всё, что за день затягивалось узлом. Лина, переодетая и сухая, без умолку расспрашивала про большую землю, и Корвин снова врал, но теперь уже на пару с отцом, который, против обыкновения, подыгрывал: вставлял про дальние края такое, чего и сам, поди, отродясь не видел. Мать качала головой и улыбалась краем губ, и было хорошо. Просто хорошо, как бывает по вечерам, когда день прожит, хлеб на столе, и все, кого любишь, под одной крышей и в тепле.

Корвин потом вспоминал этот вечер так часто и так подробно — трещину на потолочной балке, как мать поправляла Лине отвернувшийся воротник, как отец на пороге, уходя спать, вдруг обернулся, будто хотел что-то сказать, да только махнул рукой и ушёл, — что под конец перестал понимать, помнит ли его на самом деле или уже придумал, дорисовал, как дорисовывают лицо того, кого боишься забыть. Но это было после. В тот вечер он ни о чём таком не думал. Просто заснул сытый, под привычной балкой с привычной трещиной, и спал крепко, пока не проснулся.

А проснулся он оттого, что собаки молчали.

Не залаяли — замолчали. Все разом, по всей деревне, будто по уговору. Корвин лежал в темноте, слушал тишину, и тишина была неправильная, плотная, словно кто-то накрыл Броды ладонью. Сквозь щель в ставне со стороны погоста на холме тянуло холодом — не ночной свежестью с реки, а другим холодом, сухим и неживым, как из погреба, в который давно не спускались. И запах. Слабый, на самой грани, но Корвин его знал — так пахло на бойне у Дольта на второй день, когда не успевали прибрать. Так пахла смерть, которая полежала.

Где-то там, наверху, у погоста, кто-то тонко плакал. По-детски, без слов, на одном месте — будто плачущий хотел сойти вниз и не умел.

И тогда Корвин вспомнил слова Мейзы: про дурную скотину, про то, что с погоста нехорошо тянет. И впервые за всю свою толковую жизнь пожалел, что не умеет, как другие, попросту ничего не замечать.

А собаки всё молчали.

1 2 3 ... 14
впередвперед