Соль на порог
Глава 9 из 14
Настройки чтения
18px
1.8
1

Соль на порог

Глава 9

Соль на порог

В распадок они спустились в густых сумерках, и Овечий Лог впустил их так, как впускают не гостя, а сквозняк: торопясь захлопнуть дверь, пока не намело беды следом.

От крайнего двора навстречу шагнули двое — жилистый мужик с вилами и баба, державшая топор не как топор, а как держат последнее, чем ещё можно отгородить порог от темноты. И Корвин с первого взгляда на их лица понял: не разбойников они боятся. Такие лица он видел в Бродах в одну-единственную ночь и запомнил навсегда — лица людей, что уже не спрашивают «кто идёт», а только «не оно ли».

— Живые, — сказал он первым, негромко и внятно, чтоб они расслышали в темноте не чужака, а человека. — Двое, от гильдии из Кальмоне, по вашему зову. Опустите, отец. Не пригодится.

Вилы мужик не опустил, но и не поднял.

— По зову, — повторил он глухо. — Зов-то мы слали ещё по теплу. А вы вон когда. — Он мотнул головой на тёмные дворы. — Идите к Орсо. Он скажет, гнать вас или пускать.

Орсо ждал в большой избе, и Корвин, едва переступив порог, понял: хозяин тут не по выбору, а потому, что прочие сломались раньше. Старик был из тех, что не гнутся, а трескаются: большой, тяжёлый, с руками, под которые впору целое стадо, — а держали те руки пустую нетопленую трубку, которую он за весь разговор так и не раскурил. Навстречу он не поднялся. Долго глядел на них от очага — на Веску, на безоружного Корвина, — и в этом взгляде была не насмешка и не вызов, а то, что хуже их обоих: жалость.

— Двое, — сказал он наконец. — И одна с железом. — Не договорил, отвёл глаза. — Мои пастухи тоже думали, что управятся. И покрепче вас были, и не одни.

Корвин не стал ни спорить, ни набивать себе цену — цена тут не стоила ломаного гроша, и он это видел. Он сделал другое: сел к очагу без спросу, как садится свой, протянул к огню руки и спросил просто, по-домашнему, будто не про нечисть, а про падёж скота:

— Давно длится, отец? И с чего пошло?

И оттого ли, что спросил не «что у вас тут стряслось», а «с чего пошло» — въедливо, по-хозяйски, как спрашивает тот, кто пришёл чинить, а не глазеть, — старик впервые глянул на него без жалости. Помолчал. Сунул в зубы пустую трубку.

— Под крышу до света — это первое, — сказал он вместо ответа. — Затемно за порог ни ногой: ни ты, ни баба твоя, ни я сам. Соль через порог не смести. Окно не отворять, огня к окну не нести. Кто правил не блюдёт — того у нас больше нет. — Он дождался, пока оба кивнут, и только тогда, глухо, нехотя, начал рассказывать.

Рассказывал он не как жалуются — как подводят убытки: ровным, выгоревшим голосом, и оттого выходило страшнее. Не про тварь, которой не видел, — про то, как она ела Лог изнутри, прежде чем взялась за тела. Как сперва ушли собаки и стало нечем чуять ночь. Как замолчали бабы у колодца, потому что говорить сделалось не о чем, кроме одного, а об одном было нельзя. Как мужики перестали ходить на дальние выпасы, потом на ближние, потом и за околицу. Деревня съёживалась двор за двором к середине, к огню, как съёживается на морозе живое, — а серое всё придвигалось.

— Я тут полвека старший, — сказал Орсо под конец, и пустая трубка дрогнула в его руке. — Свадьбы правил, покойников клал. А ныне сижу и гляжу, как мой Лог уходит под мёртвое, и поделать не могу ничего. Соль вон на порог сыплю. Тем и хозяин.

* * *

Положили их в углу, на овчинах — овчин в деревне овцеводов осталось больше, чем самих овец. Орсо завесил окно ставнем, заложил поперечиной, провёл вдоль порога горсткой соли — буднично, привычной рукой, как иной крестится или плюёт через плечо. Корвин примечал и молчал. Он и без всякого ремесла знал, что значит дом, который живёт уже не разумом, а оберегом: разум тут своё отслужил и сдался.

Сон не шёл, и не от одной тревоги. В избу понемногу натекал холод — не сквозняк от двери, не стылость осенней ночи, к которой он притерпелся за дорогу, а холод ровный, бестелесный, что подымался будто из-под половиц и оседал не на коже, а сразу под рёбрами. И этот холод поднимал в Корвине то, что он держал взаперти: не страх — память. Точно такой же сухой, неживой стылостью тянуло из-за ставен в ту ночь, когда у него ещё были дом и отец. Он узнал её, как узнают по запаху давнюю хворь. Это были не гули — в этом он уже не сомневался. Но холод стоял тот же, что в ту ночь в Бродах, и нутро его сжималось от догадки, что эта беда, должно быть, одного корня с той, что взяла его дом.

Раз за ночь снаружи, далеко, со стороны серой низины, прошёл звук. Не вой и не крик — что-то протяжное, низкое, на самом краю слуха, будто сама низина выдохнула во сне. У Вески, лежавшей к стене, оборвалось дыхание: она не вздрогнула и не схватилась за нож — просто перестала дышать, вслушиваясь, и эта её замершая тишина в темноте сказала Корвину больше всякого вскрика. Звук протянулся, истончился, смолк. Под полом скреблась мышь, и Корвин поймал себя на дурацкой к ней благодарности: мышь была живая, мышь была отсюда, из понятного мира.

— Не спишь, — сказала Веска во тьму. Не вопрос.

— Нет.

— И не спи. — Она помолчала. — Знаешь, чем это хуже разбойника, малый? Разбойника видать. На него злость берёт, а злость держит, за ней не так страшно. А тут злиться не на кого. Тут только ждёшь да слушаешь, и деть страх некуда — он внутри садится и точит. — В темноте было слышно, как она повернулась. — Тарвена бы сюда. Он, бывало, в худую ночь мурлыкал под нос песню, тихую, дрянную, без слов почти, — и от той его дряни всем делалось легче. Молчун молчуном, а вот поди ж ты. Спи, глазастый. Завтра нам нужен будет холодный рассудок, а не четыре трясущиеся руки.

Корвин не ответил. Но оттого, что она в этой стылой тьме помянула своего мёртвого не укором себе, а почти нежно, ему сделалось чуть теплее — будто и впрямь кто-то затянул вполголоса тихую дрянную песню.

Перед самым рассветом, не вытерпев духоты и этого холода, он поднялся — и у заложенного окна застал не Орсо, а женщину. Молодую, моложе Вески, с лицом, на котором горе уже высушило слёзы и оставило одну сухую оторопь. В пригоршне она прятала огонёк — крохотную глиняную лампу — и стояла так, будто примерялась отодвинуть ставень и выпустить этот свет наружу, в темноту, наперекор всему здешнему закону.

— Нельзя огня к окну, — сказал Корвин тихо, чтоб не напугать.

— Знаю, — отозвалась она, не обернувшись. — Только мой Бенно второй день там. И коли он живой, коли идёт домой — пускай хоть один огонёк горит, чтоб знал куда. Прочие-то все позакрылись.

Корвин уже знал — без расспросов, по второму дню, по тому, как тут говорили о пропавших, в прошедшем и не договаривая, — что мужа её нет в живых. И встал перед ним старый его выбор: соврать легко и тепло или не соврать. Для Лины он соврал бы не задумавшись; ложь была удобным его инструментом. Здесь инструмент не шёл в руку.

— Как тебя звать? — спросил он вместо лжи.

— Нелла.

— Я не скажу тебе, Нелла, что он вернётся, — сказал Корвин. — Не знаю, а врать не стану, ты не дитя. Но огонёк гасить не велю — велю только убрать от окна. — Он помолчал, подбирая слова к правде, которая, быть может, ещё спасёт ей жизнь. — То, что тут ходит, идёт на живое. На тепло, на голос, на свет в темноте — туда, где есть кого взять. Собаки выли — оно шло на вой. Огонь в окне для него не Бенно кличет. Он ему говорит: вот тут не заперто. Вот тут ещё дышат.

Нелла повернулась к нему наконец, и в сухих глазах что-то надломилось — не слезами, хуже: той самой догадкой, которую она вторые сутки гнала, а чужой человек взял да и назвал вслух. Она прикрыла лампу ладонью совсем, и в темноте стало слышно, как она дышит — часто, мелко, беззвучно, как дышат, когда плакать нельзя. Корвин стоял рядом и не утешал: утешить было нечем. Он только подумал, против воли и не к месту, что вот так же где-то в Орвенце сидит, верно, у щели его мать и ждёт того, кто не придёт; и что между этой Неллой и им самим разницы меньше, чем хотелось бы. Оба оставили огонёк гореть для тех, кого не вернуть.

* * *

Днём Овечий Лог отпускал страх — не весь, но настолько, что с людьми можно было говорить, а по дворам ходить. И Корвин ходил, и слушал, и к полудню знал о деревне больше, чем сами жители решались знать о себе.

Начал он не с пустоши и не с пастухов — с собак.

Собаки сошли первыми, ещё по теплу, когда о пропажах никто и не думал. Сперва перестали брехать, потом завыли на низину — нехорошо, всю ночь напролёт, так что хозяева их колотили, — а после стали уходить в темноту и не возвращаться. Иных находили поутру у самого края пустоши мёртвыми, без единой раны, будто легли и не встали. К осени в Логе не осталось ни одной. И вот этого никто не понял вовремя: ждали зубастой беды — волка, лихих, — а первыми ушли те, кто чует беду раньше человека и бежит, покуда есть чем бежать.

Потом начал убывать скот. Не резаный, не драный: ни крови на траве, ни клока шерсти, ни тащеного следа. Загоны целы, плетни не ломаны — а овец наутро меньше. Будто сами уходили в серую муть и не возвращались. А там, по последней отаре, сгинули и пастухи: старик Тонио, что пас у Лога с малолетства, и молодой Бенно, Неллин муж. Пошли к самому краю засветло — и не вышел ни тот ни другой.

Говорить с людьми было тяжело: отвечали скупо, в сторону, будто само называние беды могло её приманить. Одна старуха, которую Корвин расспрашивал про Тонио, вдруг вцепилась ему в рукав сухой рукой. «А ты низину-то не слушай, — зашептала она. — Она зовёт. По ночам зовёт, голосами. Третьего дня моим Тониным голосом кликала, я сама слыхала, в окно. А Тонио-то нет уже. Не ходи на голос, сынок, кто б тебя ни звал». И отпустила, и засеменила прочь, мелко крестясь на серое. Корвин это запомнил — про голоса. Чем бы ни было то, что взяло Тонио, оно умело звать чужими голосами; и тогда яснее делалось, отчего деревня страшится не темноты даже, а собственных мёртвых, что кличут из неё по имени.

После полудня Корвин уговорил Орсо показать ему край — не идти, только глянуть издали, покуда высоко солнце. Старик снял со стены пастуший посох — не для опоры, а будто для последней, смешной защиты — и повёл.

Вблизи край был хуже, чем виделся сверху. Там, где прежде шли выпасы, земля лежала серая и мёртвая, и трава на ней выцвела до самого корня, словно из неё вытянули не воду, а цвет. Дальше, шагах в полусотне, стояла муть, и теперь стало ясно, чем она цепляла ещё с тракта: она не стелилась туманом и не клубилась дымом — висела плотно, неподвижно, и граница её была слишком ровной для всего живого, будто кто провёл по полю черту и сказал: досюда мир, а дальше нет его.

— По весне она вон где лежала, — сказал Орсо нехотя, ткнув посохом далеко в серое. — Где нынче мертво — там летошний год овцы паслись. Вон, межи ещё видать. — И верно: под выцветшей травой проступали старые борозды чьей-то давней пашни, ушедшей теперь под мёртвое. Серое наползало на живое не по дням — по сезонам, но наползало неуклонно, и черта была не границей беды, а лишь её сегодняшним краем.

Корвин стоял у самой кромки и думал не о том, что это и как зовётся, — имени он не знал и знать пока не мог. Он думал о простом и оттого страшном: оно ползёт. Взяло чутких — собак; беззащитных — скот; тех, кто сунулся следом, — пастухов; и всякий раз подбиралось ближе к дворам. Деревня запиралась на соль да засов, веря, что пересидит. А пересидеть было нельзя, потому что приходила не ночь — приходила сама земля.

Уходя, он сделал то, чего и сам бы не объяснил толком: подобрал у кромки белый окатанный камень и положил его на голую землю ровно там, где кончалась трава и начиналось серое. Зарубка. Отметина. Он не доверял глазу там, где можно проверить.

* * *

К вечеру, когда Орсо снова заваливал ставень и сыпал соль вдоль порога, Корвин вышел на крыльцо — глянуть на край напоследок, пока не стемнело.

Белый камень он отыскал не сразу. А отыскав, долго стоял молча.

Камень, который в полдень он клал на самой кромке живого, на меже травы и серого, теперь лежал на полшага внутри мёртвого. За один день. За один короткий осенний день низина подобралась ещё на шаг — туда, где утром стояла трава.

Он не стал ни звать Веску, ни поднимать шум. Вернулся в избу, где она при последней лучине правила свой нож, сел рядом и сказал вполголоса:

— Завтра идём к краю. Засветло, с утра. Глядеть, что там, — иначе деревне не дотянуть до зимы.

— К самому краю, — не спросила, а уточнила Веска, пробуя пальцем лезвие.

— К самому.

Она кивнула и отложила нож. А за стенами, за солью и ставнями, серая низина придвинулась к Овечьему Логу ещё на один белый камень — и принялась терпеливо ждать ночи.

назадназад
1 ... 7 8 9 10 11 ... 14
впередвперед