В Орвенцу въехали затемно, и город встретил их запахом — не дымом да навозом, как Броды, а чем-то гуще, многолюднее: печёным хлебом, помоями, дублёной кожей, конским потом, дешёвым жиром из харчевен. Так пахли разом сотни чужих жизней, тёршихся боками, и Корвин, выросший там, где знал каждого по имени, впервые в жизни вдохнул запах места, где его не знал никто.
Городок был невелик — Тицо не соврал, — но Корвину, не видавшему ничего крупнее ярмарки в волостном селе, он показался целым миром. Дома лепились в два, кое-где в три жилья; окна светились не лучиной, а слюдой, а где-то и настоящим стеклом; по улицам, несмотря на ночь, ходил народ, и стража у ворот пропустила телегу, едва глянув, — видать, возчика тут знали.
Корвин вертел головой и не мог не вертеть. В Бродах в этот час горела бы разве лучина у роженицы да тлели бы угли по избам; здесь же ночь жила — где-то пиликала скрипка, где-то бранились, где-то баба звала кого-то с верхнего окна, и всё это перекатывалось, мешалось, текло. Он привык быть тем, кто всё про всех знает. Тут он не знал ни души — и это было разом и страшно, и, он поймал себя на этом и удивился, почти сладко. Никто не знал и его. Тут можно было быть кем угодно.
— Дальше сами, — сказал Тицо, осадив лошадь у развилки, где улочка сползала к реке. — Мне на постоялый, к утру кузнеца ловить. — Он помялся, потом ткнул кнутовищем в темноту, где над крышами белела в лунном свете знакомая башенка с тем самым знаком на навершии — дорогой под тремя звёздами. — Вон храм. Скажешь жрецам: странники, мол, погорельцы. На ночь пустят, такой у Виатора устав — путника привечать. А дальше уж как себя поставишь.
Корвин ссадил мать, растолкал Лину — та проснулась тяжело, не понимая, где она, заплакала было, но он шепнул ей на ухо что-то про мёд и сладкое, и она затихла, цепляясь за его руку. Поблагодарить Тицо он хотел словами, потому что больше было нечем, — но возчик уже разворачивал телегу.
— За ось спасибо, — бросил он через плечо. — Кабы не ты, валялся бы под горой. Ступай, парень. И… — он на миг придержал лошадь, — байку свою про большую воду больше никому не сказывай. Сухо нынче. Придумай чего поскладнее.
И уехал, оставив их троих на чужой улице, под чужими звёздами, у поворота к воде.
* * *
Храм стоял у реки — невысокий, приземистый, совсем не чета тем башням, что протыкали облака в Корвиновых россказнях. Над дверью висел фонарь, и в свете его тот самый знак, что встречал их на развилках весь день, — дорога, уходящая к трём звёздам, — был вырезан прямо в камне притолоки: знак Виатора, бога дорог, торга и порога, того, кто привечает идущего и провожает уходящего.
На стук вышел не жрец — служка, заспанный мальчишка с огарком, — и, оглядев троих оборванцев, впустил без слов: видать, такие на пороге были не в новинку. За дверью оказался не молельный зал, какого Корвин ждал, а длинная низкая палата с очагом посередине и лежанками вдоль стен — странноприимный дом, где Виатор давал кров тем, кого дорога застала без крыши. На лежанках уже спали: возчики, коробейник со своим коробом в изголовье, баба с тремя детьми мал мала меньше, двое настоящих погорельцев — с обожжёнными руками, — и ещё какой-то люд, какого Корвин не умел пока распознать. Все они куда-то шли и где-то застряли, и храм давал им огонь и угол, не пытая лишнего.
Переступив порог, Корвин по привычке оглядел палату — не из любопытства, а как оглядывал всякое новое место: где выход, кто опасен, кто пьян, у кого что в котомке. Опасных не было. Были усталые. Погорельцы спали, как спят те, кому уже нечего терять; баба сторожко стерегла свой угол с детьми; коробейник и сквозь дрёму одним глазом приглядывал за коробом. Все они были теперь такие же, как он, — сорванные с места, прибитые дорогой к чужому огню, — и Корвин, привыкший в Бродах быть на виду и в цене, впервые ощутил, каково это: быть никем среди никого. Странно, но дышалось от этого легче. С никого и спрос никакой.
Жрец всё же вышел к ним — немолодой, сухой, с лицом человека, что повидал на своём пороге тысячи таких и научился за минуту отделять беду от плутовства. Звали его Ремо.
— Откуда бог привёл? — спросил он, и в простом вопросе Корвин услышал то же, что слышал у возчика: проверку.
На этот раз он не помянул большую воду. Тицо был прав: складнее.
— С полудня, жрец, — сказал Корвин и кивнул на мать с Линой. — Деревня наша сгорела. Налетели ночью — не разобрали мы кто: огонь, крик, мертвечина. Кто успел — разбежался. Мы вот успели втроём. — Это было ближе к правде, чем мёд и большая вода, и оттого легло крепче; а чего недоговорил — про мёртвых, что встают, про Агосто за рекой, — то жрецу знать было незачем.
Ремо смотрел на него долго. Корвин выдержал взгляд: этому он был обучен — не отводить глаз, но и не пялиться с вызовом, держать лицо усталое и честное, какое и было-то на самом деле.
— Мать не в себе, — сказал жрец негромко, не спрашивая, а называя. — Дитя застыло. — Он перевёл глаза на Корвина. — А ты не плачешь.
Корвин не нашёлся, что ответить, и Ремо, не дожидаясь ответа, кивнул на две свободные лежанки у огня:
— Кладите своих. Котёл с краю, хлеб в ларе. Три дня Виатор кормит всякого, кто пришёл; дольше — отрабатывай либо ступай дальше, так заведено. — Он помолчал и добавил, уже отворачиваясь, словно между делом: — Грамоте учён?
— Считать и писать умею, — сказал Корвин.
— Оно и видно. — Жрец не обернулся. — Зайди утром, как выспишься. Храму при тракте писарь надобен — подорожные, подати, записи. За кусок и угол. Подумай.
И ушёл во тьму за очагом, оставив Корвину то, чего тот ещё не успел попросить, но уже наметил выпросить сам.
Богомолен Корвин не был. В Бродах богам кланялись по привычке — на сев да на жатву, — а Виатора, дорожного бога, там и не знали вовсе: куда им, оседлым, дорожный бог. А выходило, что теперь его бог — этот. Бог порога, бог тех, кто ушёл и не вернётся. Если уж кому и молиться Корвину, то ему.
* * *
Мать он усадил на лежанку, сунул ей в руки миску из общего котла, и она держала миску, не поднося ко рту, пока Корвин не накрыл её ладони своими и не поднёс за неё. Поела немного, послушно, как дитя.
— Отец-то нас тут не нагонит, — сказала она вдруг, тихо, не Корвину, а куда-то в огонь. — Не знает, куда мы подались. Весточку бы ему оставить, чтоб знал, где искать.
— Оставлю, мама, — сказал Корвин. — Завтра же.
— Ты добрый, — сказала Альда и погладила его по руке.
От этого «ты добрый» Корвину сделалось так, что он встал и отошёл к огню, будто подбросить дров. Мать легла, отвернувшись к стене, и долго не спала — он видел, как блестят в отсветах пламени её открытые глаза, — но к полуночи забылась и она. Лина уснула сразу, едва согревшись, привалившись к материну боку, и во сне держала в кулачке край его плаща, который он так ей и оставил.
У огня не спал ещё один — тот самый коробейник, сухонький, востроносый, что приладил короб в изголовье и грел над углями руки. Корвин подсел к нему. Спать не хотелось, а коробейник был из тех, кто весь век по дорогам и знает их, как Корвин знал тропки вокруг Бродов; а знать, куда его занесло, было сейчас нужнее сна.
Разговорить его труда не составило — таких и не приходится разговаривать, они сами рады живому уху. Корвин слушал, изредка подбрасывая словцо, и складывал из чужой болтовни карту мира, которой у него прежде не было. Орвенца, выходило, городок торговый, да мелкий, сидит на тракте, что тянется с полудня на полночь; за день пути к полудню — город побольше, с настоящим торгом и менялами; а дальше, говорят, и до большой земли рукой подать — где графский двор, и гильдии, и башни, и всё то, о чём Корвин знал лишь из собственного вранья Лине. Человеку с руками работа везде сыщется, толковал коробейник, а человеку с головой и подавно — коли голова не дурная и хозяин ей не дурак.
— А таким, как мы, безлошадным, — спросил Корвин будто без умысла, — куда податься, чтоб не пропасть?
— Туда, где людно да где платят, — зевнул коробейник. — В малой деревне ты никто, а в большом городе никто, да при деле. Чудно́, а так и живём.
Корвин запомнил и это. Он запоминал всё — а в эту ночь особенно жадно, и сам себе не хотел признаваться, для чего.
Под конец, уже зевая, коробейник обронил будто пустяк: чудят, мол, нынче дороги. То там, то сям болтают неладное — где скот средь бела дня взбесился, где на погосте земля ходит, где целая деревня снялась с места и ушла, не сказавшись никому. Сам он, понятно, ничему такому не верит — мало ли что плетут на постоялых дворах, лишь бы слушали, — а только примечает: давно столько небылиц разом не ходило по тракту. К чему бы это. И, не дождавшись ответа, перевёл на подати да на дороговизну соли.
Корвин слушал и молчал. Он-то знал, к чему. Он видел это своими глазами минувшей ночью — то, что для коробейника было байкой с постоялого двора. И от того, что страшное уже расползалось по миру глухими слухами, а мир отмахивался от него, как от небылиц, Корвину сделалось ещё муторнее, чем от собственных мыслей.
Когда коробейник умолк и захрапел, Корвин наконец лёг — но не уснул. Он лежал на спине, глядя в закопчённый потолок странноприимного дома, слушал, как сопит, кашляет и бормочет во сне набившийся чужой люд, и думал — холодно, ясно, отдельно от себя, как умел всегда. Думал о том, чего днём себе думать не позволял; а ночью, в чужом тепле, оно подобралось само.
Им тут было бы лучше без него.
Мысль пришла не злая — трезвая, оттого и страшная. Храм кормит три дня; а там мать сгодилась бы в стряпухи или прачки при храме, дитя при ней; Виатор сирых не гонит, а Орвенца — не Броды: тут стены, стража, котёл, который не зависит от того, цел ли урожай. Под этой крышей мать и Лина дотянули бы до весны, а может, и осели бы насовсем. А он… он был при них как третья нога — лишний рот, который не умеет ни ворожить, ни драться, зато умеет одно: видеть, как оно есть. А как оно есть, он видел. Видел, что троим с пустыми руками не подняться, а одному — может статься. Что путь, которого он не сделал за всю свою жизнь, лежит теперь прямо под ногами, и держит его на месте только то, что спит у материна бока и сжимает во сне его плащ.
Он лежал и взвешивал это — мать, сестру, отца, который остался, свою свободу. Взвешивал спокойно, без жара, будто разбирал не свою судьбу, а чужую тяжбу на сходе, — и от этого спокойствия мутило сильнее, чем мутило бы от горя. Он всегда умел глядеть на вещи как есть, не жмурясь. Вот только не знал за собой прежде, что сумеет так же, не отводя глаз, поглядеть и на своих — и не дрогнуть.
А ведь жрец и выход дал — писарь при храме, кусок да угол, тихая честная доля. Останься Корвин писарем, и мать с сестрой были бы при нём, под крышей, накормлены; не бог весть что, а жизнь, о какой иные и не мечтают. Вот только он знал за собой и это: просидит он над храмовыми подорожными год, другой, десять, состарится над чужими податями — и так и не сделает того шага, и под конец его вынесут на здешний погост, чужой, как выносили в Бродах тех, кто весь век ждал знака. Жрец предлагал ему ровно ту жизнь, из которой его силой выдрала эта ночь. И страшнее всего было то, что Корвин не знал, хочет ли он обратно.
Лина во сне завозилась, пробормотала что-то — не слово, просто звук, какой издают дети, проверяя сквозь сон, на месте ли свои. Корвин, не вставая, дотянулся и положил ей ладонь на спину, как делал отец, когда они детьми просыпались от грозы. Лина затихла.
Под ладонью он чувствовал, как ходят у сестры под рубахой лопатки, тонкие, птичьи, и некстати вспомнил, как прошлым летом таскал её на закорках через тот самый брод, а она визжала и колотила его пятками в грудь, веля идти глубже, где брызги. Год назад. Целую жизнь назад. Тот, кто нёс её тогда через воду, и тот, кто лежит сейчас и взвешивает, не бросить ли её при чужом храме, были как будто и не один человек, а двое; и Корвин не знал, который из них настоящий, и боялся, что знает.
Он не решил ничего. Сказал себе, как говорил уже которые сутки, что решать будет после — когда довезёт, устроит, осмотрится. После. Но впервые за всю дорогу понял, что лжёт не Лине, не жрецу, не возчику, а себе: что «после» придумал не затем, чтобы отложить горе, а затем, чтобы отложить выбор, который в глубине уже сделал.
За стеной, в ночи, мелкая речка Орвенцы катила свою воду на полдень — туда же, куда катила и река у Бродов, та, через которую уже не вернуться. Вода всегда знала, куда ей; вода не ждала знака и не оглядывалась на оставленный берег. Корвин лежал и слушал её, пока за слюдяным оконцем не начало сереть, и так и не сомкнул глаз.