Сполна
Глава 11 из 14
Настройки чтения
18px
1.8
1

Сполна

Глава 11

Сполна

Орсо вышел к ним на рассвете в чистой рубахе.

Корвин увидел это первым и понял прежде, чем старик сказал хоть слово: так одеваются не в дорогу. Так обряжают покойника — только этот обрядил себя сам, загодя, пока другие спали, и вышел на крыльцо ровный и тяжёлый, каким Корвин его ещё не видел, будто за ночь с него сняли не полвека даже, а тот камень за пазухой, что гнул его к земле весь их недолгий постой.

— Я с вами, — сказал Орсо. Не «провожу до камня». — С вами, до конца.

— Отсидишься, отец, — сказала Веска, и не зло, а как говорят тому, кого жаль. — Ты нам там не подмога, а обуза. Старому в такое место…

— В такое место старому и дорога, — оборвал Орсо. — Уговор мой. Моей рукой заключён, мне и кончать. Без меня вы туда сойдёте да зря сгинете, как мои пастухи. — Он глянул на Корвина — прямо, без вчерашней жалости, без стыда даже, с одной тяжёлой ясностью. — Ты, малый, вчера всё понял, я по глазам видал. Понял, да не всё сказал бабе. Скажи теперь. Чем такой уговор кончается.

Корвин молчал недолго. Он и правда понял это ещё вчера, у холодного очага, когда старик выкладывал свою правду, — и сразу отодвинул от себя, потому что от такого вывода стыло под рёбрами. Но врать тут было некому и незачем.

— Кровью того, кто заключал, — сказал он тихо. — Пакт крови кровью и рвётся. Ножа мало. Нож — это ключ, а замок — ты, отец.

Веска перевела взгляд с одного на другого и коротко, зло выдохнула носом — поняла. И больше не отговаривала. Она была из тех, кто не тратит слов на то, чего не своротишь.

* * *

За старым пастушьим камнем кончался их мир.

Они переступили черту втроём, и Корвин ждал удара — холода, тьмы, чего угодно, — а вышло хуже: не случилось ничего. Просто с одного шага пропали звуки. Не стало ветра, не стало птиц, что и на выпасах-то уже не пели, — не стало даже того малого шороха, каким живая земля дышит сама с собой. Сапоги ступали по серой трухе беззвучно. Голос, попробуй они заговорить, увяз бы тут, как в вате. Мир за чертой не был мёртвым — мёртвое хоть тлеет. Он был вынутым: из него вынули жизнь, как вынимают сердцевину, оставив оболочку прежней формы.

Шли вниз, в низину, и серое смыкалось за спиной. Свет высокого утра, на который Корвин так рассчитывал — «пока она сыта ночью и слаба днём», — здесь редел и мутнел с каждым шагом, будто сама муть его пила, и скоро сделался ровным сумраком без солнца и без тени, в котором не понять, полдень над головой или полночь.

Скоро он перестал понимать и другое — давно ли они идут вниз. Низина была из тех мест, где время не движется, а стоит, как стоит в ней воздух; шаг был похож на шаг, серое — на серое, и казалось, они не спускаются, а топчутся на месте, покуда это место медленно тянет их в себя. Корвин держался за одно, простое, живое: за Вескину спину впереди и за тяжёлое, с хрипотцой дыхание Орсо сзади. Два живых человека рядом. Только за это тут и можно было держаться, чтоб не остаться в сером наедине с собою.

Под ногами стало попадаться. Корвин заставлял себя не приглядываться и всё равно видел: выбеленные косточки, мелкие, овечьи, целыми россыпями; клок вылинявшей шерсти; дальше — пастуший чирок, один, стоптанный, полузасыпанный серой пылью. Он не сказал ни слова и по лицу Орсо понял, что и старик увидел чирок и узнал, чей. Веска шла впереди с ножом наголо — с ножом, который тут ничего не стоил, и всё же держала его так, будто он что-то значил, и, может, для неё он и значил: не оружие, а последнее «я делаю своё дело», за которое можно держаться, как за перила над пропастью.

А потом их начали звать.

На этот раз голос не пробовал, не подбирал ключа — он входил сразу в отмычку. Корвину он пришёл не матерью — отцом. Ренцо, живой, спокойный, тем будничным голосом, каким звал его в кузню подать клещи, сказал где-то сбоку и близко: «Корвин. Сынок. Поди пособи». И это было так просто, так по-домашнему, что ноги опять качнулись сами, прежде чем нутро вспомнило: отец мёртв, отец лёг в ту ночь, держа заслон, он сам видел, — а голос всё равно тянул, потому что тянул не к разуму, а мимо него, туда, где живёт незажившее.

— Не отвечай, — прохрипел рядом Орсо. — Себе не отвечай даже. Она с ответа берёт. — И Корвин увидел, что старика тоже зовут: у него дёргалось лицо, губы шевелились, отгоняя чьё-то имя, — и он шёл, вцепившись в посох, глядя в одну серую точку перед собой, и не отвечал. Не ответил ни разу. Полвека он платил ей молчанием, и теперь это молчание оказалось единственной его силой.

* * *

Дно низины Корвин узнал не глазом — кожей. Холод, что всю дорогу оседал под рёбра, здесь стал плотным, как вода, и в этой стоячей стыни, среди серого ничто, было место, где серое сгущалось в почти-облик.

Она не вышла навстречу. Она проступила — так проступает на запотевшем стекле лицо, если долго смотреть: сперва кажется, что мерещится, а потом уже не развидеть. Высокая, много выше человека, и тонкая нечеловечьей тонкостью, вся из той же мути, что и низина, — будто низина в этом месте привстала и глянула. Корвин заставил себя не искать у неё лица. Лицо было, и не одно; они менялись, всплывая и тая, и в иных он на страшный миг узнавал то Тонио с чужого рассказа, то молодого, каким должен быть Бенно, то — на дне, глубже всех, — что-то бабье, древнее, стёртое почти до кости, и это, последнее, и было, верно, ею самой, если у неё вообще было своё.

— При-ишли, — сказало серое. Голос был мягкий, тёплый, материнский — «Серая Матушка», не зря её так кликали. — Гости в мой дом. И старший мой пришёл. Заждалась.

Орсо не ответил и ей.

Она перетекла ближе — не шагом, а как придвигается тень, когда заходит свеча, — и потянуло от неё таким холодом, что у Корвина заломило зубы. Взгляд её, безглазый, нашёл его.

— А ты не здешний, — проговорила она почти ласково. — Ты чужой, ты мне ничего не должен, дитятко. Тебе и терять тут нечего, и брать с тебя нечего. Хочешь — уйди. Уйди, и я тебя не трону, и бабу твою отпущу, живую, целую. Мне вон он нужен, — тёплое дуновение в сторону Орсо, — да ещё те, кто мне по счёту причитается. А ты ступай себе. Хочешь, я тебе матушку твою покличу на дорожку? Настоящим голосом. Ты и не разберёшь, что не она.

И вот тут Корвину сделалось по-настоящему страшно — не от холода и не от облика, а оттого, что на один короткий, стыдный удар сердца он это взвесил. Уйти. Забрать Веску, живую, и уйти в утро, за черту, к живому миру, и не его же это деревня, не его мёртвые, и старик сам идёт платить свой давний долг. Это было бы разумно. Это было бы почти не подло — почти.

— Нет, — сказал Корвин.

Он и сам не знал, отчего сказал так скоро и так твёрдо, — знал только, что за этим «почти» начиналось то, чем он не торговал. Соврать чужому ради своего он мог не сморгнув. А уйти отсюда, оставив старика и оставив ту молодую вдову с лампой у окна на её тихую голодную волю, — это было по ту сторону черты, которую он в себе не переступал. Может, единственной черты, что у него и была.

— Нет, — повторил он. — Уговору конец нынче. Весь.

Серое качнулось, и тепло из голоса ушло.

* * *

Всё дальнейшее слиплось для Корвина в один рваный, растянутый миг, из тех, что после не помнишь по порядку, а помнишь кусками, и каждый кусок — навсегда.

Она метнулась — не к нему, к Орсо, к своему должнику, и Веска кинулась наперерез. Клинок её вошёл в серое и вышел впустую, как вчера у края, — и Веска, поняв это, сделала то, чего сталью не сделаешь: она рванула из-за пазухи тряпицу с солью и хлестнула ею твари в лицо, наотмашь, горстью. Соль ударила — по-настоящему ударила: серое отшатнулось, взвыло не голосом, а разом всеми крадеными голосами, и на том месте, куда легла соль, муть вскипела и расползлась, как расползается изморозь от тепла ладони. Веска успела заслонить старика собой. За это и поплатилась: то, что было у твари вместо руки, мазнуло её по плечу и груди, и Веска, охнув, осела — не разрубленная, не в крови, а белая, как в горячке наоборот, будто из неё за одно касание вытянули половину тепла. Но живая. Живая и в сознании, и это Корвин отметил даже сквозь ужас — живая.

А ещё он отметил главное: соль жжёт, но не убивает. Соль — забор. Забором её не кончить. Кончить можно одним, и это одно грелось у него в кулаке — не грелось, холодело, единственное холодное в его руке в этом стылом месте.

И тогда Орсо шагнул ей навстречу сам.

Он отвёл посох, выпрямился во весь свой большой рост и сказал ей — впервые за всё утро — ровно, почти буднично, как подводят последний, самый горький убыток:

— Бери, чего должен. Всё бери, до дна. Сполна беру расчёт, слышишь? — Голос у него не дрогнул. — Только уговору тогда и конец. Ты своё возьми — а моё отдай. Волю над Логом отдай. Уговор был: я тебе — плату, ты мне — Лог. Вот тебе последняя плата. Больше должников нет.

И шагнул в холод.

Корвин не смотрел, что она с ним делала, — не смог бы после жить, если бы смотрел, и, может, оттого и не стал; он смотрел на другое, единственное, на что мог: на то место в мути, глубже всех краденых лиц, где стёртое бабье лицо на миг стало явным — потому что она, взяв старика, на один удар сердца забыла про чужого, ненужного мальчишку, что ей ничего не должен. Забыла — и открылась. Насытившись последним, самым полным долгом, она отяжелела, поплыла, замедлилась, как замедляется всякий, кто наелся досыта, — и в этот-то зазор Корвин и кинулся вперёд, на холод, от которого рвались лёгкие, и всадил чёрный нож туда, в стёртое древнее лицо, по самую грубую рукоять.

Хладное железо вошло.

Не как Вескина сталь — не в пар. Вошло, как входит в наледь, с треском, и Корвин почувствовал ладонью, как по железу прошла отдача, будто он ударил не в тварь, а в самый уговор, в невидимую жилу, что вязала её к сытости и к силе, — и жила лопнула.

Низина закричала. Всеми голосами разом — Ренцо, Тонио, Бенно, чьей-то матери, чьих-то детей, всех, кого она съела и носила в себе, — закричала и стала оседать. Серое, что стояло тут плотнее воздуха, дрогнуло и поползло книзу, стекая с почти-облика, как стекает подтаявший снег, и облик тончал, оседал, уходил в дно низины — не убитый, Корвин это знал даже теперь, а сброшенный: обескормленный, разжатый, отпущенный в ту слабую дремь, из которой его когда-то поднял чужой отчаянный долг. Она уходила вниз, в землю, и последнее, что осталось от голоса, было уже не тёплым и не материнским — тонким, старым, злым, и оно тянуло за собой одно слово, обещание не то ему, не то этой земле: «…ещё… придут… ещё сторгуются…»

И смолкло.

* * *

Наверх они выбирались долго.

Веска шла сама, но опираясь на Корвина, и плечо, которого коснулась тварь, держала мёртвым, прижав к боку; оно, сказала она позже, отходило три дня — не рана, а вынутое тепло, что возвращалось медленно и с болью, как отходит на морозе отнятая рука. Орсо они не несли. Нести было нечего. Корвин не стал думать об этом тогда и запретил себе думать после — просто отметил пустоту там, где полчаса назад шёл большой тяжёлый старик, и понёс эту пустоту с собой, как понёс за пазухой чёрный нож, который теперь был его.

Черту они перешли обратно — и с той стороны их встретил звук.

Простой, дурацкий, обыкновенный: где-то в редеющей мути, за спиной, скрипнул на ветру старый плетень. Ветер. Ветер вернулся в низину. А впереди, над выпасами, куда медленно, неохотно, но отползало серое, обнажая палую жухлую траву — не мёртвую уже, а просто осеннюю, — стоял высокий чистый день, тот самый, на который Корвин утром так зря понадеялся и который всё-таки его дождался.

В деревне их увидели с крайнего двора. Никто не выбежал навстречу, не закричал, не спросил. Люди выходили из изб молча, по одному, и молча смотрели, как двое — двое, не трое — поднимаются от края, где серое на глазах отступало от их земли. Они всё поняли по этим двоим. И по тому, что серое уходит. И по тому, что старшего с ними нет.

Нелла стояла на своём крыльце, и в опущенной руке у неё была глиняная лампа — та самая, погашенная теперь, дневная, ненужная. Она не спросила про Бенно. Она уже знала — знала давно, ещё до них, и Корвин видел, что то, что он не позволил себе сказать ей вслух в ту ночь, она за эти дни выговорила себе сама. Он прошёл мимо и всё же остановился. Сказать ему было нечего, и он не стал искать слов, которых нет. Он только кивнул ей — коротко, как равный равному, как кивают тому, кто нёс своё до конца и не сломался, — и она кивнула в ответ, и лампа в её руке качнулась и замерла.

Веска тронула его за локоть здоровой рукой.

— Идём, малый, — сказала она хрипло. — Тут мы своё сделали. Дарио впишет тебя, как обещал. — Помолчала и добавила, глядя не на него, а на нож в его руке: — Только этакой платы он в свою доску не заносит. Этакую всяк несёт сам.

назадназад
1 ... 9 10 11 12 13 14
впередвперед