Доходить и возвращаться
Глава 8 из 14
Настройки чтения
18px
1.8
1

Доходить и возвращаться

Глава 8

Доходить и возвращаться

Веска растолкала его затемно, когда на сеновале ещё стояла та глухая чернота, в которой не разобрать, открыты у тебя глаза или нет. Не словом растолкала — носком сапога, коротко и без злобы, как будят не дитя, а напарника.

— Вставай, глазастый. Дорога не ждёт, пока ты доспишь.

Корвин поднялся, выгребая из волос сенную труху, и в первый же миг понял, что проспал он мало и худо. Тело ныло чужой ноющей усталостью, какой не бывает после работы в поле, — усталостью человека, что вчера прошёл полмира, а сегодня ему идти дальше. За воротами гильдейского подворья город ещё спал: ни торга, ни криков, только где-то скрипели первые телеги да перекликалась стража у дальних ворот. Кальмоне в этот ранний час был не тот оглушительный зверь, что напугал его накануне, а просто большой, холодный, сонный город, от которого тянуло остывшим за ночь дымом и сыростью реки.

Веска ждала его у колодца, уже снаряжённая. И, снаряжаясь сам — затягивая на поясе чужой короткий нож, что она сунула ему вчера, прилаживая на спину тощий мешок, — Корвин понял первое о своей спутнице, не спрашивая: она собиралась так, будто уходила не на день пути, а навсегда. Ничего лишнего, всё пригнано, всё на своём месте; даже котелок привязан так, чтоб не брякнул на ходу. Так собирается не тот, кто идёт по делу, а тот, кто давно отвык верить, что вернётся той же дорогой.

— Чего встал? — не оборачиваясь, бросила она. — Считаешь меня, что ли?

— Не тебя, — сказал он. И, помолчав, прибавил: — Ты собралась, как на войну. На день пути так не вяжут котомку.

Веска наконец повернулась. В сером предутреннем свете шрам через её бровь и щёку казался глубже, чем днём, — белая борозда на обветренном лице.

— Запомни, малый, — сказала она ровно. — На день пути собирается дурак. А кто хочет дойти и вернуться, тот вяжет котомку так, будто день растянется на месяц. Дорога — она торгуется. Чем меньше ты на ней понадеялся на удачу, тем больше оставит тебе. — Она кинула ему через колодец флягу. — Пей сейчас, до выхода. На ходу будешь пить — будешь и лить пот, а воду в пустошах, говорят, не больно-то сыщешь.

Он поймал флягу, отпил. Вода была затхлая, колодезная. Но это был первый урок дня, и Корвин принял его, как принимал всё, что ему давали те, кто знал больше, — молча и впрок.

* * *

Корвин всю жизнь думал, что ходить умеет. В Бродах он исходил каждую тропку на три версты вокруг, бегал к реке и обратно, таскал на спине вязанки и мешки не хуже взрослых мужиков. Но к полудню первого же дня он понял, что в поле и на дороге ходят по-разному, и что деревенская его выносливость на тракте стоит немногого.

Веска шла не быстро — а догнать её и идти вровень оказалось мукой. Она не рвала с места и не плелась; она держала один и тот же ход, ровный, как ход маятника, час за часом, не сбиваясь ни на подъёме, ни под гору, и в этой её ровности было больше силы, чем в любом рывке. Корвин же то нагонял её бегом, растрачивая дух, то отставал, и к полудню в правом сапоге у него горело так, будто туда насыпали углей.

— Стой, — сказала Веска, когда он в третий раз переступил, морщась. — Разувайся.

Он сел на придорожный камень, стянул сапог. Мозоль на пятке набухла и лопнула, портянка присохла к мясу. Веска оглядела ногу без жалости, но и без насмешки — так лекарь осматривает рану, прикидывая, чем хвораешь.

— Намотал криво, вот и стёр, — сказала она. — Гляди, как надо. — Она присела и перемотала ему ногу сама, быстро, грубовато, объясняя на ходу: где должна лечь складка, где — туже, где слабее, как беречь пятку на спуске и носок на подъёме. — Нога — твой главный конь, малый. Запалишь коня — встанешь среди дороги, и никакая голова тебя дальше не понесёт. В нашем деле дохнут не столько от меча, сколько от стёртых ног, гнилой воды да дурного ночлега. Меч — это уж под самый конец, когда всё прочее ты уже проворонил.

Это было совсем не то, чего Корвин ждал от ремесла, ради которого бросил тёплое писарское место. Ни тебе сверкающих башен, ни геройских клинков — портянки, мозоли, затхлая фляга. И всё же он впитывал это жадно, как впитывал в гильдейском зале повадки чужих людей: потому что за всяким её словом стояла не байка у костра, а семь лет хождений и один молчаливый мертвец, которого этой науке недоучили.

Дальше пошло легче — не телу, телу было всё так же худо, но голове. Голова у Корвина наконец нашла себе на дороге дело. Тракт, оказалось, не молчал, если знать его язык: вот колея свежая, размытая ночным дождём, — значит, обоз прошёл недавно; вот примятая обочина и кострище в стороне — тут ночевали, и не одни, а с возами; вот придорожная пыль исхожена в одну сторону гуще, чем в другую, — народ нынче больше уходит отсюда, чем идёт сюда. Веска поначалу слушала его наблюдения молча, иногда хмыкала. А раз, когда он по натёкам на небе и по тому, как стихла к вечеру мошкара, сказал, что к ночи натянет дождь, и дождь вправду натянул, — поглядела на него по-новому, длинно.

— Голова-то и впрямь варит, — сказала она нехотя, будто признавала за собой проигрыш. — Дарио зря на тебя фыркал. Только ты вот что заруби, глазастый: дорога твою голову любит, а драка — нет. Тут у тебя время есть подумать. А когда из кустов прыгнут — думать будет некогда, и от всей твоей смекалки останется один нож, которым ты махать не умеешь. Так что думай загодя. Это всё, что у тебя есть.

* * *

Ночевали в стороне от тракта, в ольшанике у ручья, — Веска выбрала место сама и опять с наукой: не на виду с дороги, но и не в самой чаще; чтоб вода рядом, а спина прикрыта; чтоб дым костра уходил в овраг, а не стелился к большаку. Корвин перенимал и это, и понемногу из её скупых распоряжений вставал у него в голове целый чужой мир — мир людей, которые всю жизнь спят вполглаза и просыпаются живыми.

Костёр она развела маленький, прижимистый — не тот разгульный огонь, у какого поют, а тот, что греет и не выдаёт. Сидели, грызли сухую лепёшку с салом, грели руки. Дождь, который Корвин накликал, накрапывал по листве, но в ольшаник почти не пробивался.

— За что ты от гильдии-то отбилась? — спросил он, когда молчать стало невмоготу. — Сама ж говоришь, голова варит, дорогу знаешь. С таким уменьем в гильдии небось не последней была.

Веска долго ворошила палкой угли. Он уже думал, что не ответит, — но она ответила, глядя в огонь, а не на него.

— Не последней, — сказала. — Оттого и ушла. — Она усмехнулась, криво, своим шрамом. — В нашем деле, малый, чем дольше живёшь, тем больше за спиной могил, в которые сам клал. Сперва чужих. Потом своих. Я семь лет водила людей туда, где темно, и почти всех приводила назад. Почти. А с этого «почти» однажды просыпаешься и помнишь не тех, кого довела, а тех, кого не уберегла. И понимаешь, что соль возить — оно вернее. Скучнее. Зато ночью спишь.

— И как, — тихо спросил Корвин, — спалось?

Она наконец подняла на него глаза. И в них была не злость, а та усталая прямота, какой он от неё уже ждал.

— Худо, — сказала Веска. — Возишь соль, а сам нет-нет да и подумаешь: вот доживу до старости, целёхонькая, и помру в чистой постели, так и не вспомнив, зачем брала тот первый нож. — Она помолчала. — Тарвен мне про это однажды сказал. По-своему, не словами. Семь лет молчал, а тут возьми да и обмолвись у костра: «Скучно, говорит, Веска, доходить, когда некуда». Я тогда осерчала. А он через неделю лёг в Волчьем горле. И вышло, что я его и до скуки-то не довела — оборвала на полудороге.

Она замолчала, и Корвин не стал лезть дальше. Он сидел, грел руки и чувствовал, как у него самого подымается изнутри то, что он весь день успешно загонял делом, — горе. Оно повадилось приходить по ночам, исподтишка, когда не отгородиться ходьбой и не от кого держать лицо: вставал перед глазами не отец даже, которого память щадила, а Лина под его плащом и записка, оставленная вместо живого слова. Больной зуб ныл глухо и неотступно.

— А ты, — сказала вдруг Веска, не оборачиваясь, и голос её стал чуть мягче, чем всегда, — ты ведь своих не схоронил. Ты их бросил. Это другое, малый. Хуже. Мёртвых отпускаешь, а живых — таскаешь.

Корвин вздрогнул. Он никому не говорил всего — а она угадала, чутьём, без всякого ума: по мелочам, по тому, чего человек не делает. По тому, что он не плачет.

— Я вернусь за ними, — сказал он. И сам услышал, как это прозвучало.

— Угу, — отозвалась Веска без насмешки и без веры. — Все так говорят. — Она пристроила голову на мешок, отвернулась к огню. — Спи давай. И не казни себя дотемна. Казниться, малый, надо после, на отдыхе. А мы с тобой ещё не дошли.

«Плакать будем после», — привычно сказал себе Корвин. Только «после», похоже, всё чаще норовило стать «сейчас».

* * *

На третий день дорога переменилась — и переменился народ на ней.

Сперва Корвин не понял, что его насторожило. Просто почуял, прежде всякого ума: тракт пустеет. Не сразу, а будто с каждой верстой кто-то отливал из него жизнь. Реже встречались возы, и шли они все навстречу, к Кальмоне, а в их сторону — никто. Чаще попадались дворы с закрытыми ставнями средь бела дня. А придорожные столбики Виатора — те самые, с тремя звёздами и дорогой, уходящей к горизонту, у подножия которых положено лежать горсти зерна да медяку за лёгкий путь, — стояли запущенные, и подношения у них либо вовсе не клали, либо, наоборот, навалили сверх меры, будто откупались. Один такой столбик кто-то обвязал по навершию красной тряпицей — оберег не из тех, что Корвин знал; и от этой чужой, испуганной тряпицы ему стало не по себе сильнее, чем от пустой дороги.

— Виатора тут разлюбили, — заметил он вполголоса.

— Не разлюбили, — отозвалась Веска, и впервые за дорогу он услышал в её голосе не усталость, а ту самую настороженность, с какой она каменела перед бедой. — Заторговались. Кто столько кладёт богу дорог, тот не за лёгкий путь просит. Тот просит, чтоб мимо пронесло.

Под вечер им встретился человек. Шёл один, скоро, налегке, и шёл оттуда — с полудня, от пустошей, куда лежал их путь. Немолодой, жилистый, с лицом пастуха или мелкого скотогона; и лицо это Корвину не понравилось сразу, прежде слов. Не злое лицо — пустое. Так глядят не те, кто что-то увидел, а те, кто увидел и теперь старается развидеть.

— Доброго пути, — окликнула его Веска, заступая дорогу, но не грубо. — Издалёка ли?

Человек остановился неохотно, переступил, как застоявшийся конь.

— От Овечьего Лога, — сказал он. И, помолчав, прибавил с непрошеной торопливостью: — А вы туда не ходите. Нечего там.

— Так нам как раз туда, — сказал Корвин мягко, тем ровным голосом, каким разговаривал с пугаными. — От гильдии мы. Слыхали, скотина у вас пропадает да пастухи сгинули. Звали разобраться.

При слове «пастухи» человек дёрнулся — еле заметно, но от Корвина это не ускользнуло. Как и то, как тот, отвечая, повёл плечом, будто прикрывался от чего-то за спиной, чего там не было.

— Скотина, — повторил скотогон и нехорошо усмехнулся. — Ну да. Скотина. Идите, коли звали. Только засветло доходите и засветло вертайтесь, а в ночь за околицу — ни ногой. — Он шагнул было прочь, но обернулся, и в пустых его глазах на миг проступило что-то живое — не страх даже, а жалость, обращённая будто не к ним, а к себе вчерашнему. — И собак, — сказал он тихо, — собак с собой не берите. Их там нету больше. Сами поймёте.

И ушёл, скоро, не оглядываясь, к Кальмоне, к людям, к огням.

Корвин стоял не двигаясь. Торопливость, с какой человек оправдывался, не будучи виноват; дёрганое плечо; «развидеть»; красная тряпица на столбике; пустеющий тракт; «чтоб мимо пронесло» — всё сходилось в одно, и одно это было худо. Дарио сказал: может, волк, может, лихие, может, и похуже. Лихие так не пугают встречных; от волка не повязывают красным богу дорог. А «похуже» Корвин уже видел однажды, ночью, в Бродах, — и одного того, что он его видел, хватало, чтоб понять: это не охотничья байка.

— Что? — спросила Веска, от которой его молчание не укрылось. — Чего скис?

— Ничего, — сказал он. И тут же поправился, потому что врать ей не хотелось: — Пока ничего. Только это не волк, Веска. Волк не гонит людей с насиженных дворов и не учит их откупаться. — Он не сказал ей про Броды. Не потому, что таил, — а потому, что не знал ещё, как сказать такое, чтоб не сойти за блаженного; и потому, что сам боялся произнести вслух то, что уже понял про себя.

Веска поглядела на него долго. Спорить не стала.

— Ладно, — сказала только. — Будем доходить осторожно. — И тронула рукоять ножа на поясе — не Корвинова, своего, большого, — привычным, не показным движением человека, что давно отвык верить в лёгкий путь.

* * *

Овечий Лог открылся им в сумерках — и Корвин, ещё не разобрав ни единого худого знака, понял всем нутром, что пришли они не туда, куда ходят живые.

Деревенька лежала в распадке у самого края пустошей: за ней, к полудню, земля вдруг обрывалась в широкую серую низину без единого деревца, поросшую жухлой, какой-то неживой травой, и над этой низиной даже теперь, в безветрие, висела тонкая муть, не туман и не дым, — будто воздух там был чуть гуще, чем положено воздуху. Корвин отвёл от неё взгляд не сразу: было в этой мути что-то, на чём цеплялся глаз и не хотел отпускать, как не отпускает язык больной зуб.

А деревня молчала.

Десятка два дворов, дымы над двумя или тремя трубами — стало быть, живут ещё, не все разбежались. Загоны. Колодезный журавль. Всё как везде. И тишина — не вечерняя, сонная, а та глухая, неправильная тишина, от которой у Корвина похолодело под ложечкой прежде, чем он сообразил умом, чего в ней недостаёт.

Собак.

Ни лая, ни брёха, ни цепного рыка на чужого — ничего. Двадцать дворов на отшибе у диких пустошей, куда всякую ночь лезет из темноты зверь, — и ни одной собаки. И эту тишину Корвин уже слышал однажды. Слышал в ночь, когда грелась на завалинке Мейза и толковала про холод с погоста; в ночь, после которой у него не стало ни дома, ни отца. Тогда тоже сперва смолкли собаки — а уж потом встало кладбище.

Он стоял на краю распадка, в чужих сумерках, с чужим ножом за поясом, и чувствовал, как давешнее, бродское, поднимается в нём холодной волной, и как рядом с этим холодом — тише, но упрямее — встаёт другое: не страх за себя, а страх за ту, что стояла подле него и тоже всё поняла, по-своему, без всяких погостов, одним своим звериным чутьём на беду.

— Веска, — сказал он негромко. — Слышишь?

— Слышу, — отозвалась она, и голос её был ровен и тих, как всегда в худой час. — Тихо больно. — Она помолчала, оглядывая дворы, прикидывая, как прикидывала всё: где войти, где спина прикрыта, где, случись что, выходить. — Собак нет, — прибавила она наконец, и Корвин догадался, что и она знает эту примету, пусть и не оттуда, откуда он. — Это, малый, и впрямь похуже волка.

В одном из дворов скрипнула и приоткрылась дверь — на щель, ровно настолько, чтоб разглядеть чужих. Никто не вышел. Деревня смотрела на них из-за ставен и не звала, и не гнала — ждала, как ждут люди, у которых не осталось ни сил надеяться, ни духу прогнать последнюю надежду прочь.

«Засветло доходите и засветло вертайтесь», — вспомнил Корвин. А они дошли уже в сумерках, и засветло им было не уйти.

— Идём, — сказал он, и сам подивился, что голос не дрогнул. — Покуда не стемнело. Найдём, кто за главного, и под крышу. В поле ночевать тут я бы не стал.

— Не стал бы, — согласилась Веска. И они пошли вниз, в молчащий распадок, к редким дымам Овечьего Лога, — двое, дошедшие, которым теперь предстояло доказать самое трудное в их ремесле: что доходить мало, надо ещё и возвращаться.

назадназад
1 ... 6 7 8 9 10 ... 14
впередвперед