Порченое железо
Глава 13 из 14
Настройки чтения
18px
1.8
1

Порченое железо

Глава 13

Порченое железо

Дарио позвал его к конторке на третий день после того, как ушла Веска, — и по одному тому, как он позвал, Корвин понял, что грошовым делом тут не пахнет.

Прежде распорядитель окликал его через зал, коротко, как окликают мальчишку на побегушках. В этот раз он послал за ним писаря, а когда Корвин пришёл, не стал говорить при всех — мотнул головой на заднюю комнату, где хранилась казна и где обычно решались дела, о которых залу знать не полагалось.

— Садись, — сказал Дарио. Он не перекладывал чернильницу и не тянул время; значит, дело было такое, что и ему не хотелось держать его в руках дольше нужного. — Помнишь байку, что по кабакам ходит? Про порченое железо, что само рубит.

— Слыхал, — сказал Корвин. — Думал, брехня.

— И я думал. — Дарио выдвинул из-под стола плоский ящик, окованный по углам, и не открыл его, а только положил на него здоровую ладонь, как кладут на крышку гроба. — Третьего дня стража на воротах взяла воз. Возчик вёз, по бумагам, оковку да лемехи в кузни на большую землю. Досмотрщик полез проверить — и с того досмотрщика теперь молятся, чтоб выжил. Он к грузу и не притронулся толком — задел рукавом. А рука до локтя как в кипятке варёная, и чёрная. — Он помолчал. — Граф назначил награду тому, кто дознается, откуда это и куда шло. Дело спихнули нам — оно гиблое, а гильдия для того и есть, чтоб ходить туда, где гиблое. И повешу его я не на кого-нибудь, а на тебя.

Корвин молчал, ожидая продолжения. Он уже понял, что за «на тебя» будет ещё что-то, — Дарио не из тех, кто хвалит зря.

— Не потому, что ты у меня лучший, — сказал распорядитель, будто подслушав. — А потому, что тут не мечом махать, тут думать. Кто вёз, откуда, чьей рукой чарено, кому назначено. Твоё дело. Только один ты в это не полезешь — сгинешь, как те пастухи. Я тебе даю троих.

— Кого? — спросил Корвин.

— Увидишь ввечеру. Народ разный, с бору по сосенке: одного гильдия наняла на стороне, двое сами прибились — у каждого свой зуб на это железо. Спелись покуда не спелись. Спеть их — тоже твоё. — Дарио грузно поднялся, давая понять, что разговор к концу, но у порога придержал Корвина взглядом. — И вот что запомни напоследок, малый. Пустоши твои были — тварь. Тварь голодная да глупая, ей от тебя нужно одно твоё тепло. А тут люди. Люди, что на крови железо льют и войну наперёд продают. Этим от тебя нужно, чтоб ты не дознался, — и они, не в пример твари, умеют думать вперёд не хуже тебя. Оступишься — не серое тебя приберёт. Нож под ребро, в тёмном переулке, безо всякого колдовства, и вся недолга. Так что голову-то береги не только чтоб думать. Чтоб и на плечах держалась.

— Понял, — сказал Корвин. И впервые с возвращения в Кальмоне ощутил под ложечкой не пустоту, а что-то живое и холодное — ещё не страх, но его тень.

* * *

Троих Дарио свёл с ним в тот же вечер, в задней комнате, и Корвин, входя, привычно, не думая, окинул их — прежде имён, прежде слов, — как окидывают незнакомую улицу, прежде чем свернуть в неё.

Первым в глаза бросался, конечно, не тот, кто был громче всех, а тот, кто молчал: у стены, скрестив руки, стоял молодой мужчина в дорожном платье такого кроя, какого в Кальмоне не носили, — приталенном, тёмном, с узким серебряным шитьём по вороту. Из-за реки, из Ариманто, — это Корвин увидел раньше, чем услышал, по одной посадке головы: так держат голову только там, где с детства знают, что стоят выше соседа. Маг. И не из тех бродячих, что за медяк греют воду в ладонях, — этот учился в башне, и башня научила его смотреть на людей, как смотрят на цифры в столбце: полезные и лишние.

Второй был всему первому наперекор. Немолодой, круглый, румяный, в замусоленной рясе неопределённого храма, он сидел на лавке, вытянув ноги, и с явным удовольствием тянул из фляги что-то, что фляга по уставу содержать не должна была. Увидев Корвина, он расплылся:

— А вот и голова, про которую нам напели! — Он хлопнул по лавке рядом с собой. — Садись, голова, в ногах правды нет, а во фляге — есть немножко. Джокондо, слуга Инсании, к твоим услугам и к её. Не смотри, что жрец: я из тех, кто отпускает грехи, а не считает.

Третьей была женщина, и Корвин не сразу понял, что не человек, — а поняв, укорил себя за то, что не понял сразу. Она сидела в углу, и оттого, что сидела, рост её обманывал; но плечи под кожаной курткой были такие, каких у человеческой женщины не бывает, а руки — короткопалые, широкие, в застарелых рубцах и ожогах, руки, что росли при горне. Дварфийка. Их в Аларии было наперечёт: земли дварфов далеко на востоке, и хоть Алария с ними в дружбе и меняется мастерами, редко кто из них забирался так далеко. Она глянула на Корвина исподлобья, коротко, оценивающе — не враждебно, а так, как мастер оглядывает чужую работу.

— Хельга, дочь Гримвальда, из клана Тяжёлого Молота, — назвалась она. Выговор у неё был твёрдый, каждое слово как гвоздь по шляпку. — Длинно для вас, южан. Зови Хельгой.

— Корвин, — сказал он. — Из Бродов. Короче некуда.

Маг у стены не назвался. Он дождался паузы и произнёс, ни к кому и ко всем сразу:

— Ансельмо. — И, оглядев Корвина с головы до сапог тем самым столбцовым взглядом: — Так это тебя нам дали за старшего. Деревенского. Без искры, я так понимаю? Дарио сказал — «голова». В наших краях, когда про человека нечего сказать, кроме что у него есть голова, это обыкновенно значит, что больше у него нет ничего.

В прежние времена — месяц, два назад — Корвин бы на это ответил. Раскрыл бы козырь, показал бы, чего стоит, задавил бы наблюдением, как давил Веску на дороге и Дарио в этой самой комнате. Но что-то в нём с той поры сместилось, и теперь он поймал в себе это движение — потянуться, доказать — и не дал ему хода. Доказывать было некому. Он был вписан в гильдию; за его спиной была одна закрытая тварь и один мёртвый старик; и Веска, уходя, сказала ему: будь тем, что ты есть, — оно целее живёт.

Поэтому он не стал раскрывать козыря. Он только посмотрел на Ансельмо — спокойно, без обиды, как смотрят на погоду, — и сказал:

— Может, и так. Голова да пара рук. — Он кивнул на ящик, что Дарио перенёс сюда и поставил на стол. — Давайте поглядим, чего эти головы и руки вместе стоят. Порознь тут, сдаётся мне, никто не сдюжит.

Джокондо крякнул и отсалютовал ему флягой. Хельга едва заметно, одними углами губ, усмехнулась — не Корвину, а Ансельмо, которому не досталось драки. А сам Ансельмо чуть сузил глаза: он ждал отпора и не получил, и это озадачило его больше всякого отпора.

— Вот и славно, — вмешался Джокондо, поднимаясь и потирая руки, будто дело уже сладилось. — Терпеть ненавижу, когда молодые петухи топорщат гребни прежде работы. Наработаемся — тогда и подерёмся, коли охота останется. — Он повернулся к дварфийке. — А ты, матушка-железо, чего молчишь? Тебе-то это дело зачем сдалось? Не из любви ж к гильдейским грошам этакая мастерица забралась в Аларию, где вас, дварфов, по пальцам счесть.

Хельга ответила не сразу. Она глядела на закрытый ящик, что Дарио поставил на стол между ними, и в лице её было то, чего Корвин пока не умел разобрать, — что-то старше досады и тяжелее любопытства.

— Затем, — сказала она наконец, — что железо — моё ремесло и вся моя вера. А то, что заперто в этом ящике, — надругательство над тем и над другим разом. Кто такое творит, тот плюёт в мой горн и в горн всех, кто ковал до меня. — Она подняла на них глаза. — Мне этой причины довольно. Иных не ищите.

* * *

Ящик открывала Хельга — руками, которым горн был роднёй, единственными руками в комнате, что могли коснуться этого без опаски.

Дарио принёс толстые кожаные рукавицы, но она их отмахнула:

— Мои руки железо чуют лучше всякой иной кожи, — сказала она. — Коли оно кусаться станет, я упреждена буду раньше, чем оно куснёт.

Внутри, в опилках, лежали клинки. С полдюжины — короткие мечи, простые, без всякой отделки, из тех, что тысячами куют для наёмной пехоты и продают на вес. Ничего в них не было приметного — кроме того, что от них тянуло холодом. Не таким, как от Корвинова ножа, чистым и ключевым; этот холод был иной — сальный, неправильный, и от него, как от вида падали, нутро само отшатывалось прежде мысли.

Корвин вспомнил слова Дарио про досмотрщика — задел рукавом, а рука до локтя почернела, — и поймал себя на том, что держит ладони подальше от опилок, прижав к груди, где под рубахой лежал его чёрный нож. Единственное железо в этой комнате, которому он верил, — и то, что он верил железу против железа, было в его новой жизни, пожалуй, самым чужим и самым правильным разом.

Хельга взяла один за середину клинка — осторожно, как берут за загривок чужого пса, — и поднесла к свече. Долго молчала. Чем дольше она держала клинок у огня, тем жёстче делалось её лицо, и наконец она положила меч обратно в опилки так бережно, будто он мог проснуться.

— Ковка добрая, — сказала она глухо. — Не наша, не дварфья, но рука твёрдая, знающая. А после ковки с ним сделали то, чего с железом не делают. — Она подняла на них тяжёлые глаза. — Железо, оно мёртвое, в том его честность. А в этом что-то есть. Внутри. Будто в клинок вморозили что-то живое и злое, и оно там сидит, и ждёт, чтоб выпустили.

— Позволь. — Ансельмо шагнул от стены, и вся его столбцовая скука вдруг сошла с лица. Он не взял меч — он повёл над ним раскрытой ладонью, не касаясь, и Корвин увидел, как у мага побелели костяшки. — Тут наложение, — проговорил он, и голос у него был уже не тот, каким он ронял «деревенского», а тихий, злой, испуганный голос человека, что увидел знакомую вещь в непристойном месте. — Школа наша, ариманская, руку я почти узнаю. Но так — не накладывают. Это запретный извод, за такое у нас лишают башни и хуже. Живое в железо не вплетают даром. За это платят. — Он отдёрнул руку и вытер её о полу, хотя не коснулся ничего. — Кто-то из наших продал очень дорогую и очень грязную науку тому, кто хочет вооружить ею войну.

В комнате стало тихо. Джокондо больше не улыбался; он сидел, сложив руки на круглом животе, и смотрел на клинки с трезвостью, какой Корвин в нём за весь вечер не подозревал, — и Корвин отметил про себя, что весёлость этого жреца, похоже, такой же покров, каким Корвину служит его собственная холодность.

— Ну, — сказал Джокондо негромко, без всякой шутки, — про запретное по моей части сказать больше нечего. Инсания, матушка, любит грань, да не эту. Эта — не смех и не хмель. Эта — прямая дорога Морсоту под руку, да не своей, а чужой смертью.

А Корвин всё это время был занят не клинками.

Пока трое склонялись над железом, он склонился над тем, в чём железо ехало, — над опилками и над самим ящиком. Клинок расскажет, чем он чарован; а откуда он и куда — про то поведают дерево да стружка. Опилки были смолистые, свежие, хвойные — не здешние: под Кальмоне хвои нет, дуб да граб. Доски ящика вязаны не гвоздём, а в шип, аккуратно, дорого — так не сколачивают тару под лемехи, так делают, когда возят не то, что написано в бумагах. А на одной доске, изнутри, куда не смотрит досмотрщик, было выжжено малое клеймо — не купеческое, не цеховое: три волнистых черты под дугой. Корвин не знал этого знака. Но он знал, как узнают такие: у того, кто ставит тайный знак на тайный груз, есть место, где этот знак не тайна.

— Дерево северное, смолистое, — сказал он вслух, и трое обернулись к нему. — Ехало с полуночи, издалёка, а не отсюда. Возчик, которого взяли, — не хозяин, а последнее звено; хозяин к возу и близко не подходил. И вот это. — Он показал им клеймо, не касаясь. — Кто-то на этих клинках метит своё, для своих. Значит, где-то есть свои, кто это клеймо читает не гадая. Найдём, где читают, — найдём и руку.

Ансельмо смотрел на клеймо, потом на Корвина, и на лице у него было написано усилие человека, который наскоро пересматривает то, что уже полагал решённым окончательно.

— Занятно, — сказал он наконец, скупо, будто слово далось ему с болью. — Мне бы это в голову не пришло. Я глядел на чары.

— В том и толк, — сказал Корвин, — что глядеть надо всем сразу и в разное. — Он повернулся к Дарио, что молча стоял у двери и слушал. — Возчик где?

— В городской яме, — сказал Дарио. — Молчит. Боится больше стражи, стало быть, тех, на кого работал.

— Значит, начнём с него. — Корвин обвёл взглядом троих — мага, что впервые глядел на него без насмешки; жреца, спрятавшего улыбку; дварфийку, что уже поднималась с лавки, разминая руки, будто ей не терпелось. — Наутро. Пока след тёплый, а знак свежий.

Он и сам не заметил, как сказал это — не спрашивая, старшим. И заметил только по тому, что никто из троих не возразил.

назадназад
1 ... 11 12 13 14
впередвперед