Три волны
Глава 14 из 14
Настройки чтения
18px
1.8
1

Три волны

Глава 14

Три волны

Наутро они сошлись у гильдейского дома в тот зябкий час, когда торг ещё только разлепляет ставни. Сошлись — и с минуту постояли молча, четверо чужих друг другу людей, которых свёл не выбор, а Дарио: так стоят перед общей работой, ещё не зная, можно ли повернуться к соседу спиной.

Ансельмо явился последним и недовольным. Ночью прошёл дождь, под ногами хлюпало, и, брезгливо оглядев жижу, маг повёл над своими сапогами двумя пальцами — коротко, небрежно, будто отгоняя муху, — и грязь с них сошла сама, а кожа осталась суха. Пустяк, бытовая мелочь, какую в Ариманто умеет и подмастерье. Но Корвин поймал себя на том, что засмотрелся жадно, будто голодный в чужое окно: он-то над такой же малостью корпел третью неделю, обжигая пальцы о щепку, а этот сделал её между делом, не глядя, как сморкаются.

— Завидуешь? — не оборачиваясь, обронил Ансельмо; спину, оказывается, он читал не хуже, чем Корвин — лица.

— Завидую, — сказал Корвин просто. Врать не имело смысла, а признанная зависть обезоруживает вернее запирательства. — У тебя это — как дышать. А я за то же плачу неделями и палёными пальцами.

Маг сбавил шаг, покосился на него — впервые не сверху, а сбоку, с чем-то вроде недоумения.

— Странно, — сказал он. — Бесталанному за такое браться — что хромому в горку бегать. Больно и без толку. Отчего не бросишь?

— Оттого и не брошу, — сказал Корвин. — Что больно.

Ответить на это Ансельмо не нашёлся — и, кажется, впервые поглядел на деревенского не как на пустое место в столбце, а как на задачу, которую не сходится решить с наскока.

* * *

Городская яма в Кальмоне была не ямой, а подклетом под старой воротной башней: сырой, длинный погреб с земляным полом, куда свет попадал через одну зарешеченную отдушину под самым потолком и где пахло тем, чем всегда пахнет в местах, откуда людей то и дело уводят и не всегда приводят обратно.

Пустил их туда не закон, а бумага Дарио и полсеребреника, что Корвин сунул тюремщику так, чтобы это не выглядело взяткой, а выглядело обычаем, — и тюремщик взял так же, будто и впрямь по обычаю.

— Который? — спросил Корвин.

— Крайний, в углу. — Тюремщик мотнул фонарём. — Тихий. Ест мало, спит худо, а больше всё в стену глядит. Вашего брата, дознавателей, уже двое приходило, из графских. Ничего не выходили. Он их не боится. — Он понизил голос, и в этом было больше правды, чем во всём допросе, что им предстоял: — Он боится, да не вас.

* * *

О том, кто пойдёт к возчику первым, они сговорились ещё на пороге, и сговорились не сразу.

Ансельмо хотел идти сам. У магов, сказал он, есть способы развязать язык и покрепче ласки, и не Корвину, деревенскому, его этому учить. Корвин не стал спорить о том, чей способ крепче. Он спросил другое: чего они хотят от возчика — чтобы тот заговорил или чтобы замолчал навсегда. Потому что человека, который и так уже онемел от страха, можно дожать ещё — и тогда он онемеет совсем, замкнётся, как замыкается прищемлённая ракушка, и никакие чары его больше не откроют. Страхом тут ничего не взять: возчик и так по горло в страхе, страх для него — воздух. А раз воздухом человека не удивишь, значит, брать надо не страхом.

— А чем? — спросил Джокондо, и спросил не в насмешку, а с любопытством человека, который сам знает толк в развязывании языков, только по хмельной части.

— Тем, чего у него нет, — сказал Корвин. — Надеждой. Пойдёшь ты, Джок. И я с тобой. Ансельмо, Хельга — у входа, на виду, но молчком. Пусть видит, что нас четверо и что мы не графские. Графские приходят и уходят, а он остаётся — с теми, других он и боится. А мы, может, те, кто уведёт его от тех. Вот это ему и надо показать.

Ансельмо повёл плечом — не согласился, но и не заспорил; кажется, впервые он смолчал не от скуки, а оттого, что возразить было нечего.

* * *

Возчик сидел в углу, подтянув колени, и не поднял головы, когда они подошли, — только руки его, лежавшие на коленях, чуть сжались. Немолодой, обыкновенный, с лицом, которое забываешь, едва отвернувшись; такие лица и берут в возчики на тёмный груз — за то, что их не запомнят. Но Корвин, присев напротив на корточки, увидел то, чего тюремщик не разглядел: этот человек не просто боялся. Он уже похоронил себя. Так сидят не те, кто ждёт спасения, а те, кто ждёт, с какой стороны придёт конец.

Джокондо опустился рядом, кряхтя, вытащил флягу, отхлебнул сам — нарочно, чтобы возчик увидел, что не отрава, — и молча протянул ему. Возчик поглядел на флягу, потом на жреца, и что-то в застылом его лице дрогнуло: не всякий день тому, кого все уже списали, протягивают выпить как живому. Он взял. Отпил. Закашлялся.

— Инсаниева, — хмыкнул Джокондо. — С устатку и с горя — первое дело. Пей, мил-человек. Тут тебя никто не неволит.

Корвин дал ему сделать ещё глоток и заговорил — не про груз, не про клинки, а про то единственное, что могло сдвинуть человека, который боится не тюрьмы:

— Тебя ведь не стража держит, — сказал он тихо, без нажима. — Стража-то тебя завтра отпустит: по бумагам ты вёз лемехи, а что в возу было чарёное — так ты не грамотный, ты возчик, тебе что положили, то и повёз. Тебя отпустят. — Он выждал. — Вот этого ты и боишься. Что отпустят.

Возчик поднял наконец голову, и в глазах у него стоял тот самый ужас, который Корвин уже видел однажды — в Овечьем Логе, у людей, знавших, что за ними придут. Только тут приходило не серое. Приходило понятнее и оттого не легче.

— Ты их знаешь, — сказал Корвин, не спрашивая. — Тех, на кого возил. Знаешь, что болтливых они не оставляют. Что за воротами тебя, может, уже ждут — не затем, чтоб спросить, а затем, чтоб ты больше не ответил никому. Я прав?

Возчик не кивнул. Но и не отвёл глаз, а это было то же, что кивок.

— Тогда слушай, что я тебе скажу, — продолжал Корвин, и голос его не грозил и не жалел, а раскладывал перед человеком его же положение, как раскладывают на столе карты. — У тебя два конца. Молчишь — выходишь за ворота и живёшь ровно столько, сколько нужно, чтоб дойти до первого угла. Тут я тебе не солгу и не обнадёжу зря: гильдия тебя за так стеречь не станет, ты нам не родня. А вот скажешь — станет. Потому что молчащий возчик гильдии без надобности, а вот возчик, что знает, откуда идёт чарёное железо, — это уже не ты, это свидетель. За свидетеля гильдия держится, свидетеля прячут и берегут, покуда он нужен. Живым он нужнее. — Корвин чуть подался вперёд. — Я не сулю тебе воли. Я сулю тебе время. Больше того первого угла. Иногда время — это всё.

В подклете стало очень тихо. Где-то капало. Ансельмо у входа не шевелился, и Хельга рядом с ним стояла как вкопанная, и оба они молчали так, что молчание их работало на Корвина лучше всяких слов: четверо чужих людей, которым от возчика что-то нужно, — а значит, он ещё чего-то стоит живым.

И возчик заговорил.

* * *

Говорил он тихо, торопливо, оглядываясь на отдушину, будто и сюда могло дотянуться то, чего он боялся, — и говорил не всё, а то, что знал, а знал он мало, потому что таких, как он, нарочно держат в незнании.

Груз он взял не здесь. Взял внизу, у воды, в Риве — так звали нижний причальный квартал Кальмоне, что лепился под стеной у самой реки: склады, баржи, лодочники, и народ там жил такой, что и стража лишний раз не совалась. Воз ему подали уже гружёный, увязанный, под рогожей; велели не смотреть, не спрашивать, довезти по адресу на большой земле и забыть. Платили щедро — так щедро, что он и тогда понял: за такие деньги возят не лемехи.

— А кто подавал? — спросил Корвин.

— Не хозяин. — Возчик мотнул головой. — Хозяина такого груза в глаза не видят, не по чину мне. Ласка подавал. У него в Риве все такие дела. Кому надо провезти, о чём не спрашивают, — идут к Ласке, а Ласка уж сводит с теми, у кого товар. Он не хозяин. Он вроде… — возчик пошевелил пальцами, ища слово, — вроде перевоза. Через него переправляются, а сам он ничей.

— А клеймо? — Корвин достал уголёк и провёл по земляному полу три волнистых черты, а поверх — дугу. — Вот это. На возу было, изнутри. Что оно?

Возчик глянул на рисунок и отшатнулся, будто Корвин начертил не знак, а что-то живое.

— Не рисуй, — выдохнул он. — Убери. Это речных знак. Три волны — это они, речные. Кто по реке возит то, о чём молчат. У кого на грузе три волны — того не трогай, не спрашивай, не считай мест: сам целее будешь. Их и Ласка боится, а Ласку у нас боятся все. — Он торопливо затёр рисунок ладонью, размазал по полу. — Больше не знаю. Клянусь Инсанией твоей, отец, чем хочешь клянусь — больше не знаю. Груз с реки, знак речных, свёл Ласка. Верх — не по мне. Кто чарует, кто покупает — того и Ласка, поди, не знает, а мне и подавно не сказано.

— Где его искать, Ласку? — спросил Корвин. — Рива велика.

— Не ищи. Сам не найдёшь, а станешь искать — быстрей найдут тебя. — Возчик усмехнулся впервые за весь разговор, криво, без веселья. — Ласка сидит в «Сомовне», это корчма у нижнего причала, всякий укажет. Только к нему не с улицы входят — по слову. Кто поручится, что ты по делу, а не от стражи. Нет слова — нет Ласки. А сунешься с чужим, поддельным словом — он это учует прежде, чем ты сядешь. Он тем и живёт, что чует.

— А по какому слову вошёл бы ты? — спросил Корвин.

Возчик поглядел на него долго, будто решая, не отдаёт ли последнее, чем ещё можно откупиться. Потом махнул рукой — терять было нечего.

— Скажешь: от Кривого Тодо, за прежнее. Тодо меня к Ласке и привёл. Больше у меня и слов-то не осталось. Всё выгреб. Теперь берегите, что взяли, — оно дорогое.

Корвин смотрел на размазанные по земле волны и понимал, что возчик не врёт: он выложил всё своё дно, и дно было мелкое. Но мелкое дно — тоже дно, от него можно оттолкнуться. Река. Речные. Ласка в Риве, через которого переходят. Ниточка была тонкая, но она вела — от последнего звена к предпоследнему, а больше пока и не требовалось.

— Ещё одно, — сказал он, поднимаясь. — Досмотрщик, что задел твой груз рукавом, — ты видел, что с ним сталось?

Возчик закивал, и его снова передёрнуло.

— Видел. Рука чёрная. — Он сглотнул. — А я, отец, тот воз три дня вёз. Спал на нём. — Он посмотрел на свои руки так, будто они уже были чужими. — Три дня. И ничего. Оно тронуло того, кто задел мельком, а меня, кто на нём спал, — не тронуло. — Он поднял на Корвина глаза, и в них был уже не только страх за жизнь, а что-то похуже — недоумение перед вещью, которая выбирает. — Вы там, наверху, разберитесь, что это. Оно ведь не слепое. Оно смотрит, кого.

* * *

Наверх они выбрались к полудню, на свет и на людской гомон, и Корвин с минуту просто стоял, подставив лицо солнцу, потому что после подклета даже пыльный торговый день казался чист.

— Складно, — сказал Ансельмо, и в голосе его не было прежней спеси. — Складнее, чем я ждал от разговора без единой чары. — Он помолчал и прибавил, будто через силу, но честно: — Ты не грозил ему и не сулил воли, которой не дашь. Ты просто показал ему, где он стоит. Я бы так не сумел. Нас учат ломать, а не показывать.

— Ломать проще, — сказал Корвин. — Только сломанный молчит.

Хельга сплюнула на мостовую, по-мужски, коротко.

— Речные, — проговорила она, будто пробуя слово на прочность. — Стало быть, вода. У воды я дерусь худо, южане, упреждаю сразу. Дварф в реке тонет, как топор. — Она повела широкими плечами. — Но пойду. Кто плюёт в мой горн, того я и в воде достану.

Джокондо уже завинчивал флягу, изрядно опустевшую.

— А мне вот что не по нутру, — сказал он, и веселья в нём поубавилось. — Последние слова его. Про то, что оно смотрит, кого. — Он глянул на Корвина. — Ты, голова, тоже это услыхал. Я по лицу твоему видал.

— Услыхал, — сказал Корвин.

— Оружие, что выбирает, кого рубить. — Ансельмо, всю дорогу вверх молчавший, заговорил тихо, почти для себя. — Так не бывает. Чара слепа, как топор: куда направил, туда и бьёт, а сама не разбирает, кого. Чтоб железо само выбирало, в нём должна сидеть не чара. В нём должна сидеть воля. А воля бывает только у живого. — Он остановился посреди улицы, и людской поток заструился мимо. — Хельга сказала — вморожено живое. Я решил, она по-дварфьи, для красного словца. А выходит, буквально. Кто-то запер в этих клинках что-то, что ещё хочет. И оно не спит. Оно ждёт руки и смотрит, кого достать первым.

Никто ему не ответил. Даже Джокондо не нашёл, чем, — только приложился к фляге, и на сей раз не для веселья, а как прикладываются к лекарству.

Он не стал говорить остального — что «оно смотрит, кого» легло ему под рёбра тем же холодком, каким веяло от клинков в ящике, и что впервые за всё дело он подумал не о том, кто это возит и продаёт, а о том, что, собственно, они везут. Но это была мысль не для полудня и не для разговора на людях. Он отодвинул её — туда же, где лежали недописанное письмо сестре и всё остальное «после», — и повернул к воротам, вниз, к реке.

— Идёмте, — сказал он. — Пока Ласка не прознал, что о нём спрашивали. В Риву.

назадназад
1 ... 12 13 14
в конецв конец